Пока ты будешь рядом

Пролог. Анатомия свободного падения

У льда нет памяти. Ему абсолютно всё равно, чью кровь впитывать в свою пористую, морозную толщу — безвестного юниора или пятикратной олимпийской чемпионки, чье имя двадцать лет произносили с придыханием на пяти континентах.

В подтрибунном туннеле парижского дворца «Берси» пахло озоном от ледовых комбайнов, лаком для волос, застарелым потом и ледяной сыростью, поднимающейся из бетонных недр двадцатитысячной арены. За глухими звукоизолирующими шторами стоял низкий, вибрирующий гул. Этот звук не был похож на человеческий хор — он напоминал рокот голодного океана, готового проглотить очередную жертву.

Ника Моро стояла у самого края резинового настила, опершись ладонью в перчатке о холодную сталь технического поручня.

На ней было соревновательное платье из тончайшего пепельного шелка, расшитое десятками тысяч микроскопических кристаллов графитового оттенка. В свете дежурных ламп ткань мерцала, как чешуя реликтовой змеи. Безупречная осанка балерины. Платиновые волосы, намертво стянутые на затылке в тугой узел. Высокие, высеченные из слоновой кости скулы, на которых не дрожал ни один мускул.

Она выглядела как божество, сошедшее на землю за очередным золотом.

Но если бы кто-то подошел ближе… Если бы кто-то посмел заглянуть за занавес ее ледяных, прозрачно-голубых глаз, он бы отшатнулся в ужасе.

Там не было привычной концентрации перед боем.

Там полыхал погребальный костер.

Всего пять минут назад мир Ники Моро перестал существовать.

Это не было землетрясением или катастрофой вселенского масштаба. Это заняло ровно четыре секунды в полумраке раздевалки. Короткая вибрация в ладони. Экран, вспыхнувший в темноте бледным синим светом. Несколько строк. Несколько слов, которые пробили ее титановую броню чище снайперской пули и вырвали позвоночник, не оставив на теле ни единой царапины.

Предательство всегда пахнет холодной пылью. Оно никогда не предупреждает о себе громом — оно входит бесшумно, со спины, надев маску того, кому ты безоглядно доверил ключ от единственной незапертой двери в своем сердце.

В тот миг, когда буквы сложились в приговор, в легких Ники застыл воздух. Кровь в жилах превратилась в толченое стекло. Вся ее жизнь, выстроенная на идеальном контроле, самоотречении и маниакальной дисциплине, рассыпалась в серый прах за доли секунды до главного старта четырехлетия.

— Ника, тайминг! — резкий, хриплый голос матери разорвал оцепенение.

Евгения Моро шагнула вперед, пахнув крепким кофе и нервозностью, поправила воротник дочери, не заметив мертвенной белизны ее лица: — Канадка сорвала каскад. Зал твой. Выходи и уничтожай.

Ника медленно повернула голову. Ее губы шевельнулись, но вместо ответа из горла вырвался лишь беззвучный, сухой спазм. Она не видела мать. Она не видела арену. Перед ее внутренним взором стояла черная, бездонная пропасть, разверзшаяся прямо под ногами, и в этой пропасти сгорали двадцать пять лет ее каторги.

Она сделала шаг.

Пластиковые чехлы со стуком упали на резиновый настил. Остро заточенное лезвие из японской стали коснулось белого зеркала катка.

— Sur la glace… Nika Moreau!

Арена взревела так, что задрожали подвесные фермы под куполом. Двадцать тысяч человек вскочили на ноги. Вспышки сотен фотокамер слились в сплошную слепящую стену, отражаясь в хрустале ее платья. Франция ждала триумфа своей непобедимой королевы.

Она скользнула в центр. Полозья пели по глади льда, но Ника не чувствовала привычной упругости полотна. Под ногами была не мерзлая вода — под ногами была зыбкая, ядовитая трясина лжи. В висках набатом стучал тот самый смертный приговор с экрана. Каждое слово жгло нервы раскаленной щелочью, заставляя мышцы предательски сжиматься в спазме, отнимая координацию, выбивая из памяти заученный годами рисунок движений.

Грянул первый, оглушительный аккорд.

Ника сорвалась с места.

Это был не разбег — это был побег. Самоубийственный, исступленный полет раненого зверя, пытающегося оторваться от собственной агонии. Скорость росла каждую секунду: лезвия врезались в лед с пугающим, яростным визгом, снежная пыль веером взлетала к бортам.

Она шла на невозможное. На элемент, который в тот вечер не должна была исполнять. На четверной тулуп — прыжок на грани законов биомеханики.

Заход по крутой дуге. Корпус зажат. Мышцы натянуты, как перегруженные тросы на ветру.

Но в ту самую микросекунду, когда правый зубец должен был впечататься в лед для отрыва, перед глазами снова вспыхнуло то проклятое, добивающее эхо.

Мысль. Секундная потеря фокуса. Тончайшая трещина в концентрации, величиной в один миллиметр.

Толчок сорвался.

Тело взмыло в воздух под неправильным углом. Траектория искривилась, ось вращения сломалась на третьем обороте. Вместо вертикального штопора фигуристку закрутило по диагонали, выбрасывая из зоны безопасности на скорости шестьдесят километров в час.

В воздухе Ника успела понять только одно: земля летит навстречу.

А дальше наступил ад.

Звук, разорвавший тишину «Берси», не был похож на спортивное падение. Это был сухой, омерзительный, оглушительный треск сырого дерева, помноженный на металлический скрежет.

Правая нога вошла в лед под неестественным, вывернутым внутрь углом. Лодыжка буквально взорвалась от чудовищной перегрузки: кости раздробились, связки лопнули, как перетянутые струны, а инерция чудовищной силы швырнула ее тело дальше, впечатав затылком и ребрами прямо в деревянный борт арены.

Удар.

Глухой, чавкающий стук человеческой плоти о преграду.

Арена задохнулась. Двадцать тысяч криков застряли в глотках зрителей, превратившись в единый, леденящий душу вздох ужаса.

Музыка продолжала греметь, но в центре катка наступила тишина.

Ника лежала на боку, неестественно подогнув изувеченную правую ногу. Ее тело было неподвижным. Платиновые волосы разметались по ледяной крошке, а из-под рассеченного виска, прямо на сверкающий серебряный шелк платья и белое полотно льда, медленно, толчками растекалось темное, дымящееся на морозе алое пятно.

Она не закрывала глаз.

Она смотрела в размытые пятна прожекторов на потолке, чувствуя, как сознание медленно, капля за каплей, уходит в темноту. Физическая боль еще не пришла — шок надежно блокировал нервы.

Но сквозь подступающее небытие, сквозь вой сирен, сквозь панические крики матери, перемахивающей через борт, в ее затухающем разуме бился только один немой, леденящий вопрос:

За что?.. Кто нанес этот удар в спину?

Толпа за ограждениями уже доставала телефоны. Мир за экранами уже готовил свои ядовитые заголовки, предвкушая падение великой Моро. Они еще не знали, что эта кровь на льду станет началом самой темной, беспощадной и кровавой партии, где на кону будут стоять не олимпийские медали, а право дышать.

И чтобы выжить в этой бойне, сломанной богине придется сжечь свой прежний мир дотла.

Глава 1. Ледяной монолит

Четыре часа утра — это время, когда Париж принадлежит только дворникам, бездомным котам и тем, кто одержим.

Будильник не звонил: звук был отключен годами ранее, потому что Ника Моро просыпалась ровно за две минуты до бесшумной вибрации на запястье. Это было не привычкой, а безусловным рефлексом — наследием советской школы фигурного катания, которую ее мать, Евгения Моро, вбила дочери под кожу глубже, чем генетический код.

Ника откинула шелковое одеяло и села на край кровати. В пентхаусе на бульваре Сен-Жермен царила абсолютная, выхолощенная тишина. Она опустила босые ступни на холодный паркет: правая стопа отозвалась привычным тупым нытьем старого стрессового перелома, левое колено глухо щелкнуло. Память тела о тысячах падений за двадцать пять лет на льду.

Она подошла к зеркалу во весь рост, щелкнув мягкой подсветкой.

В зеркале отразилось то, что мировые медиа давно окрестили «генетическим парадоксом». Фигурное катание эпохи четверных прыжков превратилось в конвейер крошечных, почти бесплотных девочек-подростков ростом едва за метр пятьдесят пять, которые сменялись каждые два сезона. Ника ломала эту систему каждым своим вдохом.

Рост — сто семьдесят пять сантиметров. Плечи балерины, длинная лебединая шея, тончайшая талия и бесконечные, рельефные, точеные ноги, в которых скрывалась взрывная пружина, способная выбрасывать ее в воздух выше любого мужчины на арене. У нее была породистая славянская кость матери и французская утонченность отца: платиновые, густые волосы цвета северного инея, спадавшие тяжелой волной ниже лопаток, идеальный овал лица и огромные, пронзительно-голубые глаза. В этих глазах не было кокетства — только ледяная, чистая, пугающая глубина, от которой у судей на международных стартах перехватывало дыхание.

Она не была просто красивой девушкой. Она была монументом.

Франция сходила по ней с ума. Культ Ники Моро в стране превосходил поклонение кинозвездам и политикам вместе взятым. Казалось, даже жирные голуби на карнизах Собора Парижской Богоматери знали ее имя. Ее портреты смотрели с гигантских цифровых билбордов на Елисейских Полях, где она представляла ювелирные дома Ван Клиф и Картье; ее именем называли десерты в мишленовских ресторанах, а благотворительный фонд Ники, открывающий катки в бедных пригородах, собирал десятки миллионов евро за один гала-вечер.

Она была пятикратной олимпийской чемпионкой. Двенадцатикратной чемпионкой мира. Национальным достоянием Республики. Живым символом абсолютного превосходства европейского спорта над законами физики.

Ника затянула тугой высокий хвост, надела черные компрессионные лосины, термободи с длинным рукавом и накинула оверсайз-худи. Никакой косметики. Никаких украшений, кроме крошечного серебряного крестика — подарка матери перед ее первой победной Олимпиадой в Сочи.

На кухне Ника выпила стакан теплой воды с лимоном и съела ровно шестьдесят граммов овсянки на воде без сахара и соли. Рацион был выверен до калории биохимиками сборной: ни грамма лишнего жира, ни грамма задержки воды. В двадцать девять лет удерживать тело на пике возможностей четверных прыжков стоило титанических, нечеловеческих усилий.

В пять утра ее строгий матовый «Порше» уже рассекал серый туман над Сеной. Париж только начинал дышать свежей выпечкой из пекарен, а Ника уже въезжала на закрытую подземную парковку катка в Булонь-Бийанкур.

Когда она перешагнула порог раздевалки, арена была пуста. Лишь слабый запах аммиака, хлорки и морозной крошки от полировочной машины.

— Ты опоздала на три минуты, — раздался жесткий, низкий голос из-за бортика.

У перил стояла Евгения Моро. Бывшая звезда советского спорта, женщина со стальным взглядом и идеально прямой спиной, которую не согнули ни десятилетия эмиграции, ни смерть мужа. За ней, сонно протирая очки, стоял главный хореограф сборной Жан-Люк.

— Пробки на набережной, мам, — спокойно ответила Ника, садясь на лавку у борта и начиная методично наматывать жесткие эластичные бинты на щиколотки.

— Пробки бывают у тех, кто не умеет рассчитывать время, — отрезала Евгения, бросив ледяной взгляд на секундомер. — Федерация сегодня прислала протокол. В Милане тебе будет тридцать, Ника. Твоей главной сопернице, японке Сато, исполнилось шестнадцать. У нее суставы из резины, и она крутит пять четверных на одной разминке, пока ты пьешь свои витамины. Ты понимаешь, что второй номер в сборной Франции нам не нужен? Либо шестое золото, либо ты уходишь на пенсию сегодня вечером.

Ника даже бровью не повела. Это была их привычная утренняя молитва. Мать не умела хвалить, она умела только выковывать броню.

— Я прыгну пять, — тихо произнесла Ника.

— Что? — нахмурилась мать.

Ника затянула шнурки белых коньков с кастомными гравированными лезвиями, встала в полный рост, сбросила пластиковые чехлы и шагнула на свежезалитый, блестящий лед.

— В произвольной я прыгну пять четверных прыжков. Лутц, флип, два сальхова в каскадах и тулуп. Ни одна женщина в истории не делала этого в тридцать лет.

Жан-Люк поперхнулся кофе: — Ника, дорогая, это самоубийство! Твоя спина… нагрузка на позвоночник при твоем росте колоссальная! Судьи и так отдадут тебе все компоненты за артистизм, твоя грация недосягаема для этих малолеток…

— Компоненты не спасают, когда соперницы штампуют квады, Жан-Люк, — холодно отозвалась Ника, легко заскользив по кругу, набирая скорость. Ветер, пахнущий морозом, ударил в лицо, заставив кровь прилить к бледным щекам. — Мне не нужна жалость судей за «красивое катание ветерана». Мне нужно безоговорочное уничтожение.

Она сделала резкий перетяг, разогналась за три мощных шага, вошла в дугу назад-наружу и с оглушительным сухим треском вонзила левый зубец в кристальное полотно.

Взлет.

Тело взмыло в воздух на высоту почти в метр. Четыре молниеносных, идеально плотных оборота в группировке, серебряные волосы полоснули по воздуху — и глухой, безупречно чистый выезд на правую ногу по крутой дуге наружу. Ника вскинула руки, фиксируя позу, словно бросая вызов законам тяготения. Четверной лутц. Самый сложный прыжок в фигурном катании. Выполнен на разминке без единой помарки.

Евгения Моро лишь слегка приподняла подбородок, спрятав тень удовлетворения в уголках губ: — Выезд смазан на полсекунды. Слишком много суеты в корпусе. Еще десять раз, Ника. И включите музыку.

Тренировка продолжалась четыре часа без перерыва. Пот заливал глаза, мышцы бедер жгло раскаленным свинцом, а на пальцах под перчатками лопались мозоли от жесткой шнуровки. Когда в десять утра Ника наконец сошла со льда, ее футболка промокла насквозь.

В холле катка ее уже ждали. Личный ассистент, два охранника и директор ее благотворительного фонда. На улице за тонированными дверями спорткомплекса дежурила толпа репортеров с камерами-телевиками: Франция ловила каждый ее шаг в преддверии олимпийского сезона.

— Ника, дорогая, ты великолепна, — защебетал ассистент, подавая термос с белковым коктейлем и телефон, на котором непрерывно всплывали уведомления. — Сегодня в два — примерка платьев у Диор для благотворительного гала. В четыре — съемка для обложки Vogue, они прислали стилиста из Милана. А вечером…

— Вечером я сплю, Марк, — ровным тоном перебила она, натягивая пальто из кашемира.

— Но там будет вся элита! Тебе передал приглашение лично мэр Парижа… И еще кое-что, — Марк заговорщически понизил голос, протягивая ей тяжелый конверт из фактурной черной бумаги с золотым тиснением. — Испанское посольство. Сегодня в город прилетает Алехандро. Тот самый поп-идол, который сейчас бьет все рекорды в мировых чартах. Он устраивает закрытый акустический концерт перед премьерой своего тура, и его агент звонил трижды, умоляя, чтобы ты пришла. Он сказал, что мечтает познакомиться с «ледяной королевой Франции».

Ника даже не взглянула на конверт. Она взяла его двумя пальцами и равнодушно бросила обратно Марку в руки.

— Мужчины слишком много мечтают, Марк, — холодно бросила она, надевая темные очки и направляясь к выходу, где за стеклом уже сверкали сотни жадных фотовспышек. — А мне нужно спать. Завтра в четыре утра у меня снова четверной лутц.

Она толкнула тяжелые двери, и рев восторженной толпы фанатов за ограждениями оглушил бульвар. Ника одарила их безупречной, царственной, отрепетированной до миллиметра улыбкой, в которой не было ни капли тепла.

Она была недосягаема. Она стояла на недостижимой для смертных вершине, абсолютно уверенная в том, что ее железный стержень не согнется никогда.

Она еще не знала, что механизм ее грандиозного крушения уже был запущен.

Глава 2. Тени за стеклом

Серый «Порше» плавно скользил по набережной Орсе, разрезая моросящий парижский полдень. За глухой тонировкой стекол мир казался приглушенным, почти нереальным. Ника положила запястье на руль, чувствуя приятное тепло подогрева: правая рука слегка подрагивала после четырех часов запредельных нагрузок на льду.

Приборная панель вспыхнула мягким неоном. На широком экране бортового компьютера высветилось: Кейт (FaceTime).

Не успела Ника нажать кнопку сброса, как следом прилетел параллельный вызов с пометкой «Срочно» от Милли. Мультимедийная система автомобиля сдалась под натиском группового штурма, и в динамиках салона раздался синхронный, оглушительный визг двух женских голосов.

— Моро, не смей сбрасывать трубку, или я сожгу твой соревновательный комбинезон для короткой программы! — с ходу выпалила Кейт.

— Ника, bonjour, дорогая, ты же помнишь, что кармический долг за игнорирование друзей возвращается тройными падениями на тренировках? — мягко, но с железной настойчивостью вклинилась Милли.

Ника тяжело вздохнула, не отрывая взгляда от мокрого асфальта, и покачала головой: — Привет. У меня громкая связь. Марк уже доложил?

— Марк — святой человек, который заботится о твоей несуществующей личной жизни больше, чем ты сама! — затараторила Кейт. — Черный конверт с золотым тиснением! Алехандро! В Париже! В закрытом особняке на авеню Монтень! Ты понимаешь, что туда невозможно попасть даже за чек с шестью нулями? А в приглашении черным по белому написано: «Мадемуазель Моро плюс два гостя». Плюс два, Ника! Это мы! Это буквально божественное провидение!

Ника едва заметно улыбнулась уголком губ. В этом циничном, расписанном по секундам мире большого спорта Кейт и Милли оставались ее единственным якорем нормальности — островком тепла, где ее любили не за медали и сто миллионов подписчиков, а просто так.

Они были полной противоположностью друг другу, но составляли идеальный баланс вокруг Ники.

Кейт была стихийным бедствием. Рыжеволосая бестия с россыпью золотых веснушек на бледной, фарфоровой коже и огромными зелеными кошачьими глазами, в которых вечно плясали черти. В ней бурлила безумная смесь ирландской и французской крови. Кейт была молодым, дерзким дизайнером — гением фактур, драпировок и кристального декора. Именно она последние четыре года создавала для Ники соревновательные платья, которые весь фигурнокатательный мир обсуждал громче, чем судейские протоколы.

Их сотрудничество началось, когда Кейт была никому не известной выпускницей школы искусств, перебивавшейся случайными заказами. Но Ника разглядела в ее эскизах бунт: вместо стандартных пачек со стразами Кейт предложила ей сложнейшую анатомическую графику, оптические иллюзии и ткани с эффектом жидкого металла. Когда Ника в ее нарядах взяла свое пятое олимпийское золото и дюжину мировых титулов, мир моды встал на колени. Модные дома дрались за контракт с Кейт, но та неизменно повторяла в интервью: «Моя единственная муза и холст — это Моро. Остальные пусть стоят в очереди».

Милли была ее абсолютным антиподом. Спокойная, глубокая, с безупречной осанкой и мягким, обволакивающим голосом. Высокая мулатка с копной роскошных шоколадных кудрей, аккуратными миндалевидными глазами и теплой кожей цвета кофе с корицей. Милли носила элегантные шерстяные жакеты, минималистичные золотые кольца и тонкие очки в черепаховой оправе.

Она была потомственным интеллектуалом: доктор лингвистики, блестящий полиглот, владевший семью языками (включая латынь и древнегреческий), и самый молодой профессор в Сорбонне. Студенты выстраивались в списки ожидания, чтобы попасть на ее спецкурсы по семиотике и романским языкам. Милли никогда не интересовал блеск софитов, но именно она умела одной тихой, выверенной фразой остудить пыл разбушевавшейся Кейт или собрать в кулак разбитые нервы Ники перед решающими стартами.

— Девочки, я спать хочу, — устало протянула Ника, притормаживая на светофоре у моста Александра III. — У меня в ногах молочная кислота вместо крови. Завтра в шесть утра лед. Какой еще Алехандро? Очередной надушенный эгоист с гитарой, который привык, что женщины падают к его ногам на первом куплете.

— Ника, послушай меня внимательно, — голос Милли в динамиках стал непривычно серьезным, без привычной академической строгости. — Я вчера проверяла курсовые до полуночи, а сегодня приняла три коллоквиума. Я истощена морально. Кейт трое суток не спала, вручную пришивая десять тысяч кристаллов на твой второй костюм. Нам обеим нужна разрядка. Но дело даже не в нас.

Милли сделала крошечную паузу, взвешивая слова: — Ты замуровала себя в склепе, Ника. Твоя жизнь — это каток, дом, физиотерапия и крики твоей мамы про миллисекунды на выезде. Ты не живешь, ты несешь бесконечную вахту. Ты забыла, каково это — надеть красивое платье просто так. Не для судей. Не для спонсоров. А чтобы выпить бокал шампанского, послушать живую музыку и почувствовать себя красивой молодой женщиной, а не гребаным памятником французского спорта.

— И у меня уже готово платье для тебя! — тут же вклинилась Кейт, перехватив инициативу. — Черный шелк, открытая спина, длина в пол, разрез до бедра. Ты в нем убьешь этого испанца на месте, даже не раскрывая рта. Ника, умоляю! Ну хоть на два часа! Появимся, покажемся, выпьем по бокалу, съедим канапе и уедем, если тебе станет скучно. Ну пожалуйста! Ради нас.

Ника посмотрела на свое отражение в зеркале заднего вида. Бледная кожа, тени усталости под глазами. Железный стержень внутри нее, казалось, звенел от постоянного натяжения, как перетянутая струна. Ей действительно было душно. Душно от ожиданий страны, от давящей строгости матери, от надвигающейся шестой Олимпиады, где от нее требовали невозможного.

— Два часа, — сдалась она с тихим вздохом. — Ровно два часа. В десять вечера я вызываю машину и уезжаю спать.

— ДА! — закричала Кейт так громко, что захрипели динамики. — Я выезжаю к тебе с платьем и визажистом! Милли, встречаемся через сорок минут на Сен-Жермен!

Связь оборвалась. В салоне автомобиля снова воцарилась глухая, обволакивающая тишина.

«Порше» встал в плотную пробку на набережной возле музея дОрсе. Капли дождя лениво чертили дорожки по боковому стеклу, размывая огни парижских фонарей и силуэты спешащих под зонтами прохожих.

Ника повернула голову к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу. Рука машинально скользнула под воротник худи, нащупав под тканью не маленький нательный крестик, а тонкую золотую цепочку, спрятанную глубже. На ней висел старый, потертый кулон в виде крошечного серебряного конька — подарок отца на ее седьмой день рождения.

Пауло Моро.

Единственный человек в этом мире, который никогда не требовал от нее величия.

Он был душой французского фигурного катания — легким, улыбчивым, невероятно пластичным чемпионом, катавшимся сердцем, а не холодным расчетом. Когда Евгения орала на маленькую Нику за сорванный двойной аксель, запирая ее на катке до полуночи, именно отец тайком пробирался к бортику с горячим шоколадом в термосе и круассаном в кармане куртки.

«Никуша, радость моя, — тихо шептал он ей по-русски, смешно коверкая мягкие звуки своим грассирующим парижским акцентом, — медали ржавеют. Кубки покрываются пылью. Лед тает. Важно только то, что ты чувствуешь, когда летишь надо льдом. Если в твоем сердце нет радости — этот полет ничего не стоит. Не позволяй никому превратить твою любовь к конькам в каторгу. Даже нам с мамой».

Пауло погиб шесть лет назад. Внезапный сердечный приступ прямо на льду, во время тренировки юниоров, которых он обожал. Ему не было и пятидесяти.

В тот день часть души Ники замерзла навсегда. С уходом отца из ее жизни окончательно исчезло тепло. Мать окончательно превратилась в безжалостного генерала, видящего в дочери только инструмент для штамповки рекордов, а сама Ника возвела вокруг своего сердца ледяную крепость, в которую больше никого не впускала. Все мужчины, которые пытались к ней приблизиться позже — лощеные банкиры, самодовольные актеры, политики — видели лишь ее обложку. Ее статус. Ее титулы. Никто из них даже не пытался заглянуть за ледяной фасад и спросить, не болит ли у нее спина и о чем она плачет по ночам.

Ника крепче сжала крошечный конек в кулаке, чувствуя, как острые края врезаются в ладонь.

«Как бы ты мне сейчас был нужен, пап…» — мысленно прошептала она, глядя на серые воды Сены.

Она так отчаянно устала быть сильной. Устала тащить на своих плечах ожидания целой нации. Где-то в глубине души, под всеми слоями стальной брони, маленькая девочка все еще ждала того, кто просто подойдет к бортику, укроет ее плечи теплой курткой и скажет, что ей больше не нужно никому ничего доказывать.

Машина тронулась с места. Ника спрятала кулон обратно.

Глава 3. Черный шелк и мокрый гравий

К пяти вечера выхолощенный, стерильный пентхаус Ники на бульваре Сен-Жермен превратился в штаб-квартиру модного дома в разгар Недели моды.