Скрытые условия
- -
- 100%
- +
— Дорогая администрация, если это воспитание, я не согласна с методами. И я запомнила ваш номер стола. Потом девушка обернулась к Вере, которая всё это время беззвучно ржала в чемодан:
— А ты чего улыбаешься?
— Просто так.
— Запомни меня. Ольга. В последующие годы ты будешь встречать людей лучше меня. Но смешнее — нет.
Чемодан на седьмой этаж тащили по очереди. Уже на четвёртом пролёте Вера узнала про Ольгу всё, что положено узнавать за сорок минут: Ольга идёт на юрфак. Ольга ведёт «заметки в столбик» — «потом издам, потомки будут плакать». А на седьмом этаже Ольга заняла кровать у окна. Без апелляции к обсуждению:
— Тополь. Вид. Мой единственный близкий друг в этом городе. Не беси.
Вера обнаружила, что смеётся. По-настоящему. До живота. Впервые за то время, с которого она начала считать время. Ольга посмотрела на неё с интересом энтомолога:
— Так. А это что за реакция. Ты вообще кто? Откуда рыжая и красивая в бюджетном мире? Это запрещено правилами симметрии.
— Международные отношения.
— Ух ты, — сказала Ольга без всякого «ух ты». С уважением. — Будешь с Индией договоры подписывать. Впишите меня в мемуары: «подруга с юрфака. Была груба, но честна». Она прищурилась. Посмотрела на Веру, как на ценник, подозревая забытую запятую: — Так, стоп. Красивая. Умная. Бюджет. Скажи честно: недостатки есть? Мне для баланса. Иначе я завтра начну завидовать. А я это делаю некрасиво. С комментариями.
— Я зануда. Два года только училась. И я не умею разговаривать с незнакомыми. Вообще.
— Отлично. Я не умею молчать. Покрываем друг друга. Это называется симбиоз. Потом будет в учебниках.
Вечером этаж устроил «огонёк». То есть согнал на общую кухню всех новосёлов, включил индукционку на максимум и ноутбук с сериалом. Каждый принёс то, что вложила мамина хозяйственная рука: пельмени. Пельмени. И у кого-то, для разнообразия, пельмени. Вера спустилась в самой обычной футболке и джинсах. И всё равно, когда она вошла, на кухне произошло то, что позже Ольга станет называть «эффектом Веры». А сейчас это описывалось одним словом: Тишина.
Парень, донёсший пельмень до рта, замер с вилкой на полпути. Пельмень соскользнул. Он даже не заметил. Второй студент ошпарился чаем. И тоже не заметил. Девочка у окна посмотрела на Веру, на себя, на потолок — и вздохнула с выражением «снова этот мир несправедлив». Ольга подошла к первому. Дважды решительно стукнула между лопаток. Пояснила:
— Дыши, Ромео. Она съедобная. Но не по зубам.
Дальше вечер превратился в то, ради чего существуют общежития. В открытый чемпионат по подкатам. Где судейской коллегией работала одна Ольга. А протокол она же и вела столбиком, для будущих мемуаров.
Первым вышел парень в майке с чужой надписью:
— Девушка, вы верите в любовь с первого взгляда? Или мне зайти ещё раз?
— Зайди ещё раз, — сказала Ольга, не отрываясь от пельменей. — Дверь вон там. И оттуда проще выйти, чем у тебя с предложением.
Второй, качок Валера — тот самый, из пункта девятого, — поставил на стол шейкер размером с огнетушитель. Положил рядом ладонь размером с крышку люка. И сказал с достоинством:
— Слышь, я по уровню тестостерона как раз в твоей лиге.
— Она играет в другой вид спорта, Валера. И лига у неё не здесь.
— У меня план на двенадцать недель. И свободное время.
— У неё план на двенадцать лет, — сказала Ольга. — Твой даже не влезает. Если даже свернуть. Хотя ты, судя по шейкеру, специалист по свёртыванию.
Третий долго вынашивал. И выдал с нажимом:
— А что у тебя под футболкой? Кухня замерла. Вера посмотрела на него снизу вверх — метр семьдесят пять позволяли. И ответила ровно, как объявляют остановку по требованию:
— Рёбра и мечта.
— А мечта мягкая? — не удержался он.
— Мечта злая и кусается, — вмешалась Ольга. — Спроси у Валеры. Она ему сегодня уже указала на дверь. То есть на «ещё раз».
Четвёртый, судя по всему, готовил реплику прямо у плиты. Теперь выложил её залпом:
— У меня уже на первом курсе своя машина.
— Своя? — Оля подняла бровь. — Не мамина?
— Ну… мамин Kia. Но я за рулём.
— Прогресс налицо. Приходи через десять лет. Обсудим твой первый кредит.
Пятый, очкарик со смартфоном, подошёл вплотную. И произнёс шёпотом, как пароль:
— Девушка, я добавил вас в список доставки пиццы на этот этаж. Теперь мы будем видеться чаще.
— Ты меня добавил в базу данных? — Вера моргнула.
— Это Romantic API, — гордо сказал очкарик.
— Это статья за обработку персональных данных, — сказала Ольга. — Я юрист. Шестой выбрал тактику «джентльмен»:
— Девушка, можно вас проводить до комнаты? Вдруг по дороге вам понадобится защита.
— От кого?
— Ну… от таких, как мы.
— Хоть одна честная реплика за вечер, — кивнула Ольга. — Засчитано. Но провожают того, кто просит. А она не просит. Она вообще, между нами, просить не умеет. Я проверяла.
Седьмой принёс листок и прочитал вслух стихи собственного сочинения. Про «рыжее пламя». Про «зелёные бездны». И про станцию метро, на которой «сошёл бы навсегда». Кухня слушала вежливо. Вера — красноречиво. Ольга вытерла слезу:
— «Пламя» рифмуется с «хлам». Просто к слову, на будущее. И «навсегда» — со «одинок». Тоже к слову.
— Это не хлам, это свободный стих! — обиделся поэт.
— Это свободный хлам. Стих дотянется позже.
А восьмой — самый наглый — просто пододвинул ей тарелку:
— Девушка, прогрей мне пельмени. Тёплые вкуснее.
— Микроволновка вон там, — сказала Вера.
— Но с тобой вкуснее.
— Она не приправа, Стас, — сказала Ольга.— Отойди. У неё тоже есть нож. И вилка. И, как видишь, очень острые ответы.
Стас, он же восьмой, отошёл.
К всеобщему сожалению: он был единственным, у кого из-под майки торчала не татуировка, а этикетка. И это всех слегка утешало.
Гитарист появился к одиннадцати. Под окном. На скамейке. И взял такие аккорды, что тополь сам подвинулся. Он пел о рыжеволосой девчонке. О безответной любви. О том, что «общага без неё — как комната без окна». Ольга открыла форточку:
— Милый! «Владимирский централ» в этой аранжировке — это смело! Но кастинг в «Голос» — этажом выше и годом позже!
Он не сдался. Перешёл на лирическую балладу. Вера, вымытая и сонная, выглянула в тёмное окно через Олино плечо. И вдруг почувствовала — впервые в жизни, что всё это происходит не с какой-то другой. Не с красивой и лёгкой. С ней самой. С рыжей девушкой в мамином сарафане. Со словарём на подоконнике. С пельменной вилкой в руке.
— Скажи ему что-нибудь, — попросила Ольга. — Я не могу. У меня голос от зависти садится.
Вера открыла окно. И крикнула вниз, сама не веря:
— Спасибо! Но у меня в одиннадцать отбой! Этаж взорвался аплодисментами.
Валера качал головой с уважением. Очкарик незаметно удалил её из списка доставки пиццы — с формулировкой «пользователь недоступен». Гитарист внизу сыграл такое, что было понятно: тема закрыта. Но не забыта. И через четыре года, на чьей-нибудь свадьбе, она прозвучит.
А в полночь они с Ольгой сидели на кухне одни. Над остывшим чайником и двумя последними пельменями, которые Ольга демонстративно разделила вилкой пополам:
— Мы, юристы, к чужому не приучены. Но к справедливости — да.
— Слушай, — сказала Ольга вдруг серьёзно, глядя поверх очков.
— Правило общаги номер один: ночью все философы. Утром все должники. Так что не спи и подумай, кем ты будешь утром.
И последний вопрос анкеты: — Парень есть?
— Нет.
— Хорошо. Значит, у соседей есть шанс. Мизерный, но есть. Иначе они совсем перестанут мыть за собой посуду.
Она ушла спать. Забрав одеяло и последнее слово. Вера осталась у окна. На седьмом этаже. В чужом городе. Над тёмным тополем.
А утром, в холле, на стенде — рядом с расписанием и пунктом девятым про Валеру — висел свежий лист. Перед ним уже толпились старшекурсницы: «Всероссийская студенческая олимпиада по международному праву. Победителям — грант и практика в одной из ведущих международных компаний». Ольга прочитала. Вздохнула. Ткнула Веру пальцем в плечо:
— Ну что, международница. Практика — это когда тебя кормят мечтами и поят работой. Но иди и выиграй. Потом расскажешь, как на самом деле.
Вера ещё не знала, что именно с этого листа начнётся всё.
Глава 3. Олимпиада
Первый курс оказался не школой, умноженной на два. Он был другой вселенной.
Лекции, на которых за сорок минут проходили то, что в школе изучали полгода. Семинары, где вопрос «кто готов ответить» висел в воздухе, как приговор. Вера была готова всегда.
К ноябрю она выучила расписание преподавателей так же точно, как своё, и сидела на чужих лекциях по международному праву. В конце аудитории. В сером свитере. Записывая то, что понадобится через два года.
Афиша олимпиады висела в главном холле третий месяц. Между объявлением о ликбезе по компьютерной грамотности и выцветшим плакатом
«Курите? Бросайте — мы поможем».
— Меридиан Интернешнл, — прочитала Ольга, склонив голову набок.
— Звучит как фигурант дела, которое ты в будущем будешь выигрывать. Подавайся!
— Первокурсники не выигрывают. Там четвёртые курсы. Магистранты. Даже аспирант один был ,у него портфель дороже моей стипендии за год.
— Первокурсники не выигрывают, потому что не подаются, — сказала Ольга.
— А ты у нас какой случай? Правильно: редкий. Пошли.
Ольга записалась в оргкомитет волонтёром «для мемуаров и печенья» и тем самым получила официальное право кричать «давай, рыжая!» из первого ряда. На совершенно законных основаниях.
За три недели до тура они репетировали в комнате семьсот тринадцать. Ольга играла комиссию. Села на топчан. Надела очки наоборот — на затылок. И получилась невероятно злая преподавательница.
— Вопрос! — говорила она голосом Таисии Марковны.
— Раскройте понятие «форс-мажор». И не путайте с Лёшей со второго этажа. У него тоже непреодолимая сила. Но юридического значения она не имеет.
— Оля.
— Что Оля? Я репетирую. Отвечай, а то недопущу.
Однажды, когда Вера отвечала про оговорку о непредвиденных обстоятельствах, с соседнего крыла донеслась басовитая музыка. Ольга, не прерываясь, выдала поверх:
— Кстати, запиши: на международном уровне избегай слова «проникновение». Наш лектор вчера сказал «требуется глубокое и обстоятельное проникновение в материал» и весь поток вошёл в ступор. Мужская половина вышла с лекции отдохнувшей и задумчивой.
— Оля!
— Я конспектирую атмосферу. Продолжай. У тебя там что-то с рисками было.
Тур шёл в актовом зале главного корпуса. Высоком. С лепниной. С портретами людей, которые когда-то что-то подписали и потому остались на стенах навсегда. За длинными столами сидели восемьдесят четыре участника. Пахло радиаторами, мандаринами из рюкзаков и амбицией. Вера сидела во втором ряду. Слева расположился Глеб. Тот самый аспирантский типаж, только студенческий: кашемировое пальто на спинке стула, часы, стоившие родительской машины, и манера оглядывать зал, как свою будущую вотчину. Он посмотрел на Веру ровно полтора раза.
— Первый курс? — уточнил он, заметив студенческий.
— Первый.
— Смело. Ну, удачи.
Он произнёс это с той интонацией, с какой желают удачи котёнку на трассе. Второй раз он на неё посмотрел между турами. Уже другими глазами. В шестёрку финала вышли: три четвёртокурсника. Магистрантка с обручальным кольцом. Глеб. И Вера. Последней. С отрывом в полбалла от седьмого места.
— Полбалла, — сказала Ольга, найдя её в коридоре.
— Знаешь, что это значит? Где-то есть человек, который сейчас ненавидит тебя с силой полуторагодичной зарплаты. Береги себя.
В коридоре Веру настиг и первый за день подкат. Парень с экономфака, вылетевший в первом туре и потому расслабленный, подстроил «случайную» встречу у кулера:
— Девушка, а вы всегда так глубоко копаете? Просто у вас вид человека, который знает, что такое жёсткие условия.
— Она знает Уголовный кодекс, — отозвалась Ольга из-за колонны, откуда контролировала печенье.
— Хочешь можешь познакомиться с ним по-настоящему? Заносим в протокол?
Парень решил, что вода ему нужнее.
Финал был очным. На сцене — судейский стол. Над ним — председатель комиссии. Сухая женщина с идеальной осанкой. Вера узнала её мгновенно. Та самая экзаменаторша со вступительных. Женщина узнала её тоже, выражение лица не изменилось ни на грамм. Только ручка на секунду остановилась над протоколом. Шесть стульев лицом к залу. За спиной находилась проекция с кейсом: «Международный контракт на поставку оборудования для энергетического проекта. Сторона А — российская компания. Сторона Б — европейский концерн. Выявите риски. Время на подготовку — сорок минут». Зал притих. Кто-то в последнем ряду прошептал:
«Сорок минут на такой договор — это издевательство».
Председательница подняла глаза ровно на него. Прошептавших стало на одного меньше. Кейс был жёсткий. Но честный — Вера видела это по первым страницам. Валютные риски. Санкционная оговорка. Форс-мажор, описанный так обстоятельно, что становилось ясно: автор кейса когда-то обжёгся. Она работала по своей системе. Как в школе. Как на вступительных. От корки до корки. Не пропуская ни строки. Потому что все беды живут не в тексте. Все беды живут между текстами.
Глеб писал с первых секунд , так широко, уверенно, как человек, который знает, что его ответ всё равно понравится. Магистрантка в кольце вела расчёты. Четвёртокурсники переглядывались, деля вопрос по-братски. Вера дошла до приложений. Приложение номер один: спецификация. Номер два: график поставок. Номер три: форма приёмки. Номер четыре : «Особые условия поставки». Семь пунктов, скучных, как понедельник. Она уже собиралась вернуться к основному тексту. И палец, водивший по строкам, споткнулся.
Под четвёртым пунктом приложения, прижатая к нижнему краю страницы, стояла сноска. Одно предложение. Набранное таким мелким шрифтом, что его можно было прочитать только наклонившись. Буква к букве. Вплотную к переплёту — туда, куда не доходят глаза. Потому что глаза к тому моменту уже закончили страницу. В примечании говорилось: «По вопросам, не урегулированным настоящим приложением, стороны руководствуются разделом одиннадцатым основного договора, если иное не следует из настоящего примечания». Вера подняла основной договор. Раздел одиннадцать. Ответственность за срыв сроков: мягкая, цивилизованная, с потолком в десять процентов. А дальше — та самая связка. «Если иное не следует из примечания к приложению четыре». Следовало. В примечании вторым предложением седьмым кеглем, полустёртым при печати так, что сходило за опечатку, значилось: «Ответственность поставщика за нарушение сроков не ограничивается». Ни потолка. Ни предвидимости. Открытая, бездонная ответственность и всё это в одном предложении. Набранном серой краской на серой бумаге. На последней странице документа, который никто в нормальной жизни не дочитывает до конца. Сердце заколотилось где-то в горле.
Потому что Вера вдруг поняла две вещи сразу.
Первая: ловушка в кейсе построена специально. Автор положил её туда, как кладут жучок в чужой карман. И ждал, кто споткнётся.
Вторая: если она ошибётся на глазах у зала, комиссии и Глеба в кашемировом пальто, то вылетит с позором. С полутора баллами. И с фразой «первокурсники не выигрывают», которую скажут ей вслед. Февраль. Пробник. Семьдесят восемь. Ступеньки между этажами. Холодные через куртку. Она подняла руку неуверенно. Не так, как поднимают уверенные.
— Да, участник номер шесть, — сказала председательница.
— У меня вопрос к организаторам, — сказала Вера, и голос на слове «организаторам» дрогнул. Она сглотнула. И закончила ровно:
— Приложение номер четыре — входить в оцениваемую часть?
— Все материалы кейса входят в оцениваемую часть.
— Тогда я хотела бы отвечать по нему. Пауза.
— Последняя страница. Председательница помолчала. Зал заерзал. Глеб слева издал короткий смешок — тихий, но рассчитанный на слышимость:
— Первый курс собирается отвечать по седьмому пункту приложения. Оригинально.
— Время вышло, — сказала председательница, взглянув на часы с секундной стрелкой.
— Отвечает участник номер шесть. Последняя по очереди — но не по значению. Прошу.
Вера вышла к столу. Проектор высветил приложение номер четыре. Она показала примечание. Потом раздел одиннадцать, пункт одиннадцать семь. Потом связку между ними. И провела по ней пальцем. Как по шву.
— Здесь нет скрытых условий, — сказал один из судей, не глядя на неё. — Стандартная отсылочная норма.
— Стандартная, — согласилась Вера. — Пока не читаешь примечание до конца. Второе предложение примечания отменяет потолок ответственности из одиннадцати семь. В сумме это означает: европейский концерн может сорвать любые сроки, а российская компания останется без защиты. Договор ради этого и составлялся. Выигрышна только одна сторона.
Тишина, которая наступила, была звенящей. Такой, что слышно, как гудит свет над сценой. Председательница взяла лист кейса. Подняла к свету. Наклонилась именно так, наклонившись, это примечание и читалось, и провела по строке ручкой. Буква за буквой. Секунд двадцать в зале не было слышно ничего. Кроме того, как кто-то в третьем ряду жевал жвачку. И сам себя за это ненавидел. Потом председательница выпрямилась. Посмотрела на автора кейса седого мужчину в дальнем конце судейского стола. Тот сидел с лицом человека, у которого только что нашли жучок в собственном кармане.
— Кто составлял примечание? — спросила председательница.
— Я, — сказал седой.
— Пять лет никто не находил. Ни на всероссийских. Ни на международных турах.
Он повернулся к Вере. И в лице у него произошло то, что происходит с людьми, когда они видят не девушку. А инструмент.
— На каком курсе вы учитесь?
— На первом.
— Невозможно.
— Возможно, — сказала председательница. — Я эту студентку уже видела. На вступительных. Она сделала паузу. И впервые за весь день позволила себе то, что позволяла себе второй раз за год:
— Садитесь. Вы не потеряетесь.
Глеб слева аккуратно закрыл ноутбук. В этом жесте было столько достоинства и столько краха, что залу стало почти его жалько. Почти. Ольга с первого ряда не пожалела никого. Она аплодировала так, как аплодируют на хоккее с криком «давай, рыжая!», за который её, волонтёра, официально не могли даже высадить.
Итоги объявляли через два часа. Эти два часа Вера прожила в коридоре, на батарее у окна, за которым шёл первый снег. Ольга принесла чай в пластиковом стакане и морковку.
— Ну как ты?, — сказала она.
— Не спрашивай.
— Слушай, — Ольга глядела в окно. — Даже если возьмут шестым, ты первая на курсе. Из восьмидесяти четырёх. Твоя мама будет хвастаться этим в поликлинике до пенсии. А Таисия Марковна впервые в жизни впишет в правила общежития пункт в твою честь.
— Если возьмут.
— Ты нашла то, что пять лет не находили люди с портфелями дороже твоей стипендии. Успокойся. Дожимай морковку.
Комиссия вернулась в зал с такой задержкой, что по коридорам уже ходили слухи: ссорятся. Перетягивают. Звонили в министерство. Дверь открылась. Зал втянулся внутрь.
— Победитель Всероссийской студенческой олимпиады по международному праву, — зачитала председательница, не торопясь, — студентка первого курса…
Дальше Вера не слышала. Она слышала только, как хлопнул зал. И как Ольга, стоявшая ближе всех, повернулась к ней с лицом, на котором впервые за полгода было написано что-то незащищённое. Грант — стипендия, которую можно было слать домой. И практика. Два месяца летом. «Меридиан Интернешнл». Московский офис. Международный отдел. Представитель компании мужчина с золотой ручкой и улыбкой человека, продающего автомобиль с пробегом «городской, один хозяин, бабушка ездила в церковь», торжественно вручил Вере папку.
— Мы очень ждём. У нас ценят молодых и инициативных.
— Запомни его улыбку, — сказала Ольга, когда представитель унёс папку дальше по залу. — Улыбка как у б/у машины: вроде едет, но под капотом уже скрипит.
Вечером Вера позвонила домой. Мама слушала молча, дыша в трубку. На двадцатой секунде начала шмыгать. На сороковой сказала: «Миш, подойди». И дальше Вера слышала всё сквозь крик. И как отец снимает наушники. И как он берёт трубку.
— Ну? — сказал он.
— Первое место, пап. И грант. Пауза. На этот раз Вера пауз не испугалась. А потом телефон взревел клаксоном и, судя по многоголосому эху, полтрассы М-4 снова узнали новость раньше бабушки.
— Держи фуру прямо, — сказала Вера, смеясь и вытирая лицо локтем, потому что руки были заняты телефоном. Позже мама прислала фото: кухня. Дедушкина лампа. Стопка тетрадей — уже не сто двенадцать, прибавились университетские. И бабушкины серьги, лежащие поверх.
Подпись:
«Так и не продали. Ждали. Теперь, может, на твой выпускной надену».
Ночью, лёжа на топчане под Олиным тополем, Вера открыла сайт «Меридиан Интернешнл». Стеклянный офис. Молодые люди в рубашках. Логотип. «Мы создаём будущее международной торговли». Всё было красиво. Всё было именно таким, как она когда-то увидела женщину-синхронистку в телевизоре: Комната, где решается.
— Ну что, международница, — сказала Ольга из темноты своей половины, не открывая глаз. — Поздравляю. Ты выиграла грант, пальму первенства и право на памятник между пунктами про радиаторы и Валеру. А теперь главное. Запоминай. Она повернулась на бок. Очки блеснули в свете фонаря.
— Поздравляю, ты выиграла право носить кофе.
— Почему кофе? — спросила Вера в темноту.
— Потому что практика, Верк. Практика — это когда тебя кормят мечтами и поят работой. А в международном отделе работу носят на подносе. Буквально.
— Ты ничего не понимаешь, — сказала Вера, засыпая. — Я буду делать настоящие дела.
Ольга ничего не ответила. Только тополь за окном покачался. Как качают головой те, кто знает.
Глава 4. Девочка, кофе
Стеклянная башня «Меридиан Интернешнл» вблизи оказалась ещё выше, чем на фотографиях. Она уходила вверх так, что шея уставала раньше взгляда. В зеркальных гранях плыли облака будто здание жило со своей собственной атмосферой и в чужую не пускало.
Первого июня Вера стояла перед турникетами в единственном наряде, который считала достойным: белая блуза, тёмная юбка, мамина заколка в рыжих волосах. Сердце гремело, как отцовский клаксон на М-4
«Помни: ты идёшь не проситься. Ты идёшь смотреть, стоит ли эта контора тебя», говорила мама
-Мне дали практику, Оля. Я должна быть благодарной
-Благодарность — это когда тебя пригласили в гости.
А стажировка, Верк, — это когда пригласили, раздели, поставили раком и сказали: "Иди сюда, у нас большие планы". И планы, заметь, всегда у них такие.
Ладно. Иди. Если к вечеру из тебя выйдет весь оптимизм — я в семь буду с гречкой и грабежом юрлица по статье девятнадцать.
-Грабёж юрлица?
-Это шутка. Я юрист. Я знаю, что нельзя
Охранник выдал ей пропуск. Временный, на картонной основе, с липкой лентой. Вера прикрепила его на грудь — уже в лифте. Поехала вверх. На двадцать четвёртом этаже посмотрела вниз — и только тогда прочитала: ВЕРА КОРОВИНА. Она вернулась к охране. — Простите, тут чужая фамилия. Я не Коровина.
— Так в базе, — охранник даже не поднял глаз.
— Ковалёва у нас до вас была. Стажёрка. Пустяк, бумага же.
— Это моя карта. Моё имя. Только фамилия чужая.
— Значит, вы пока не существуйте, — сказал охранник с внезапной философской глубиной.
— Фамилии нет — человека нет. Проходите. Потом она будет
Она будет помнить эту фразу точнее, чем инструктаж по пожарной безопасности. Потому что это и был инструктаж.
Двадцать четвёртый этаж в первые минуты казался космическим кораблём. Стекло от пола до потолка. Город внизу — маленький, игрушечный, с муравьиными пробками. Открытые пространства. Фикусы, гордые, как здешние сотрудники. И тишина. Особая, дорогая тишина, в которой даже клавиатуры стучали вежливо. Стажёров было трое.
Толик — из людей со связями. Галстук дороже её месяца жизни. Речь с интонациями «мы тут все свои». На третьей минуте знакомства он уже знал секретаря директора департамента по имени. И любил её маму.
Лиза — тихая девушка с лингвистики. Складывала вещи в идеально ровные стопки. Вздрагивала от лифта.
Куратором стажёров была Лера. Двадцать восемь лет. Идеальный пучок. Помада цвета «успешна во всём». Скорость речи — такая, что половина фраз улетала, не будучи расслышанной. Она провела их по этажу, выдала каждому папку «Вводные задачи» и сказала напутствие, которое Вера потом будет вспоминать как образец жанра: