Обыкновение

На глазок

Если бы стало кому занятно расспросить у меня про бабушку, чем она, собственно отличалась от других, то первое. что пришло бы на ум - не умение печь пироги с капустой, от одного запаха которых глаза будто затягивало масляной плёнкой, так что человек делался вроде бы не в себе, а в ум входил уже чересчур сытым, минуя приличие – откинувшимся на спинку кресла, с расстёгнутыми пуговками жилета или расслабленным пояском, да к тому же - едва способным рассуждать о чём-либо, кроме как «об умном» или о политике.

И чего только бабушка не умела. Всякое дело льнуло к ней. Любой цветок старался поскорее подрасти и распустить бутон, дабы коснуться бабушки поутру. Да что там говорить, коли самый обыкновенный отрез невзрачного ситца, либо драпа в её руках немел от счастия быть раскроенным и облечь неказистую от рождения фигуру любой дамы так, как умела только бабушка - манкируя природными недостатками.

Помнится, бегло сличив облик заказчицы с принесённой тканью, бабушка любовно разглаживала отрез, будто успокаивая его, и кроила без лекала, мыла и мела, на глазок. Бывало, что новенькие заказчицы охали, завидев такое дело. Достать отрез в те годы было удачей, а бабушка без колебаний и верной рукой с занесённой в ней огромными портняжными ножницами, отсекала лишнее. Без пиетета и причитаний.

Я обожал наблюдать за бабушкой в такие минуты, и всякий раз про себя ухмылялся на приходящих дам. Дождавшись же, покуда бабушка докроит, не забывал похвалить её особенным манером:

– Мы также снежинки с тобой вырезываем, правда, ба?!

– Правда! – улыбалась в ответ бабушка и требовала вдеть нитку в иглу. – Глаза уже не те... – обращаясь к заказчице, добавляла бабушка. – Сейчас наживлю, примерим на вас, а завтра заберёте.

– Завтра?!!! - изумлялась дама.

– Нужно сегодня? – интересовалась бабушка лукаво.

– Нет-нет! – отчего-то пугалась дама и объясняла, что ей говорили, будто бабушка скоро делает, но не верилось, что это в самом деле так.

Бабушка к тому времени, с ловкостью фокусника, уже заканчивала наживлять выкроенное и тянулась примерить на даму, ибо торопилась. Заказчица продолжала изумляться, а я лишь улыбался, отлично понимая. отчего такая спешка.

Моя дорогая и любимая бабуля старалась поскорее закончить любое занятие только для того, чтобы сесть, наконец, в дедушкино кресло и продолжить читать новую книгу.

Я часто сопровождал её в библиотеку и помогал тащить набитую книгами сумку. Причём, мы возвращали тома на полки читальни не только прочитанными, но подклеенными и с закладкой промеж страниц, для будущих читателей, которые, судя по нашему с бабушкой опыту, не церемонились и даже могли сподобиться насыпать или наплевать в книгу подсолнечной шелухой, вымарав не одну строчку из повествования, а то и вовсе - вырвав кусок.

Когда наступало затишье промеж домашних и прочих дел и бабушка усаживалась читать, оставалась, всё же, ещё одна помеха сему приятному времяпровождению. В моём лице, разумеется. Отвлекая бабушку от чтения, я задавал ей вопросы обо всём на свете, а она, попридержав строчку ноготком, дабы та не улизнула сверчком под плинтус корешка, оборачивалась ответить.

И ведь не накричала ни разу, не нахмурилась, не потребовала отстать. Бабушка отвечала подробно и обстоятельно, без недоговорок и околичностей, по сути и по правде.

Спустя более полувека, я понимаю, почему бабушка была столь терпелива со мной. Она обладала главным умением, которое, как водится, выпадает на долю не всякого. Имеется в виду то, самое трудное умение любить человека таким, каков он есть, не перекраивая по чужим и собственным лекалам, а прямо так - всего, целиком, прикинув его ценность на глазок.

Серёжа

«Давай так договоримся, если, не дай Бог что, -

я его усыновлю, но пока не будем об этом.

Я очень надеюсь, что этого не понадобиться.»

(Из личной переписки автора)

Когда это случилось, сердце дало знать о том тем, что затихло. В очередной раз напугав неизбежностью конечности и бесконечными, безысходными мгновениями скорбного молчания. Того, что не длиннее судьбы, и не короче приличия. А после - сердце стало жить дальше. С болью и перебоями, в попытках залатать образовавшуюся брешь, что непросто. Ибо не наловчилось покуда человечество обходится без упований на будущее. А кто, как не дети, продолжая людской род, - олицетворение надежды. Той самой, от которой так легкомысленно отрекаемся в юности, а позже, как уже надорвёмся тою лёгкостью, с надрывным же чаянием обустраиваем немалую долю участи в расчёте только на него. Иначе же... иначе всё напрасно! Ни для чего.

...Он был поздним, единственным, долгожданным, болезненным и болезненно любимым ребёнком. Когда был малышом, взрослые раздумывали, как защитить его, в случае чего.

– Что станется с ним, если не станет нас? – металась мать, и подруга клятвенно обещала перехватить мальчишку, как знамя, «в случае чего».

– У него и квартира будет и дом... – продолжала уговаривать беспокойная мать, а подруга злилась, «на все эти глупости» и убеждала, что возьмёт мальчика просто так, одного, без «участка и надворных построек». Из любви и верности, из дружеского расположения. Да просто потому, что иначе - никак нельзя!!!

К счастью, мальчишка вырос дома.

В будни учился и помогал по хозяйству, праздники проводил сперва с родителями, а потом и с друзьями, но в День Победы всегда сопровождал отца к мемориалу в Кинель, поклониться тётке Прасковье, потерявшей в Великую Отечественную девятерых сыновей, и не выдержавшую этого горя1.

Надо ли говорить, что весь путь домой парнишка втолковывал отцу про то, что случись что, он не будет отсиживаться за спинами немолодых родителей... Будто готовил их к грядущему, будто бы знал.

И... когда пробил его час, оставив поседевших в одночасье отца и мать, мальчишка встал на защиту Отечества.

Он был одним из немногих, встретивших рассвет 1 января 2023 в полной боевой готовности после обстрела Макеевки. Он же был командиром танка, выжившим после прямого попадания ракеты, а когда, после очередного ранения, не смог вернуться в танковые войска, сумел приручить «птичку», и спасал жизни, спас немало, да и делал бы это по сей день, если бы в конце прошлого декабря дверь Вечности не скрипнула, приглашая его войти...

Когда иные беззаботно режут лезвиями коньков лёд, никуда не торопясь расчерчивают лесные поляны лыжнёй, сидят, приобняв подругу, в кино или просто - вдыхают свежий тихий вечер через приоткрытое окно... мне представляется, как он, невысокий и некрепкий, сгибался под тяжестью рюкзака размером едва ли не в половину своего роста, прокладывая тропу до передовой. Каждый день. Каждый Божий день.

После того, как... Новый Год перестал быть праздником. Не знаю, что может заставить полюбить его вновь, кроме Победы, что несут в рюкзаках за спиной дети, которых нам было не дано усыновить.

Поступь зимы

Дверь тихо стукнула, накрученная струной на колки мороза, скрипнула половица порога и олень, возмущённый вторжением в свою частную жизнь, бросился наутёк со двора к лесу. Следом, по следам, с наслаждением вдыхая их аромат, взбрыкивая задними ногами от переполнявшего её веселия, бежала собака. Впрочем - недолго и недалеко. Без намерения нагнать, помериться силой или напугать. Ей было от и до радостно, а когда так, то нет нужды обижать кого-то, дабы плохо было не тебе одному.

Стеклярус снегопада, ровно такой же колкий, как и списанный с него стеклянный, коим обшивают к новогодью наряды детворе, веселил сумерки, бился фонтанами подле фонарей, вблизи незадёрнутых гардинами окон и раструбов режущего темноту света фар.

Вне всего того, мелкой пудрой он льнул к земле, что, хотя и натянула уже до подбородка белое холодное одеяло, но всё никак не могла согреться и дрожала, постукивая белыми же зубами, в такт дятлу, что, дабы не растерять за зиму навык, мастерил по привычки нечто гулкое и полое в очередной колонне ствола. Ветер много их наваял, похожих, без жалости обломавши кроны. Не из озорства, но для поддержки набрякшего облаками неба, что отчасти съехало книзу где-то у горизонта, так что не разобрать теперь - где верх, а где и наоборот - испод округи.

Она же принюхивалась к сладкому запаху сгорающего в печах угля и терпкому духу осины, дегтярному берёзовых поленьев и мимолётному, щемящему стойкому послевкусию духа бересты. Усмехалась она и лозе, что надвинула кипу сугроба пониже бровей для тепла, на самые с поволокой глаза ягод, и глядит теперь томно, даже взглядывает, играя...

Едва ли не надорвавшись, принимая вызов лозы, кренился дуб и подражая дятлу, стучал негромко, внятно, как и он... А олень, что давеча столь вычурно казал свой испуг, стоит неподалёку, всего в нескольких прыжках от того места, где был застигнут прежде, и лишь прядёт ушами, не мешая тихой, степенной поступи зимы...

Бабочка

Бабочка в православии и христианстве - символ воскресения

Неким морозным январским днём в дверь не то постучались, не то поскреблись, и, хотя хозяева никого не ждали в гости, поспешили отворить, дабы не оставлять на холоде кого бы там ни было. Гостья, а это была девица, переведя дух, будто бы за нею гнались, кинулась к окошку - поглядеть, что там. Хозяева за нею следом, но сколь не силились, не увидали ничего, кроме затянутых облаками небес и леса в побелке сугробов.жизни после смерти и преображении души.

Гостья была мила, нежна, хотя и растрёпана. Чёрный ея, явно не по погоде сарафан казался будто слегка побит молью, а словно бы поистёртый шагами его подол был очевидно слишком уж тонок, едва ли не до прозрачности. Но, в общем и целом, эти обстоятельства не помешали облику гостьи оставаться привлекательным. Приятность наружности девицы дополнялся скромностью нрава. Уж чем только её не потчевали: и халвой заморской, и фруктами мягкими, и мёдом да медовухой, ото всего гостья отнекивалась с благодарностью.

– Разве что воды глоток... – будто бы молила о прощении она, и хозяева, сбившись с ног, предлагали ей разных вод, среди которых были и мятная, и медовая, и ромашковая. – Мне бы простой... – шептала гостья, краснея от собственной дерзости,

К вечеру, когда хозяева попривыкли немного к причудам гостьи и ослабили хватку хлебосольства, порешив. что, коли будет голодна, попросит или возьмёт сама, бабочка, а это была именно она, расправила крылышки, лизнула-таки медку, запила водичкой и подобрав под себя лапки, как щенок, задремала, привалившись к кусочку на патоке халвы, от которого пахло летним полднем и немного поздно зацветшей яблоней.

Принесённая в дом вместе с охапкой дров, бабочка была устроена на подоконник - ну, не в огонь же её, бедолагу! - она отогрелась и запросилась выпустить её поскорее... Но там мороз, снег. А потому от теперь и до весны - для бабочки на окошке блюдце с островком мёда в окружении воды да почаще доброе слово, как идёшь мимо.

И словно бы в награду, взамен - от её порхания по дому среди зимы на сердце ласково, как он огонька лампады... И не зря то, не напрасно, а потому как иначе оно и не может быть.

Ухватив покрепче...

Ухватив стекло покрепче за грудки, божья коровка рассматривала пейзаж за окном. Скрип шагов мороза проникал сквозь вправленные в стены дома рамы не весь, оставляя за бортом несколько визгливое, сухое послевкусие, до комнат доносились одни лишь басы, которые заявляли было о себе, но скоро стушевавшись, падали к ногам печи. Божья коровка даже на оглядывалась к ним, безнадежно поверженным. Жучку было не до того, ибо он не переставая изумлялся недальновидности птичьего сообщества, которые пировали в полном молчании, устроившись кто где за накрытыми столами виноградника.

– Что бы им было не попроситься в дом? – сокрушалась божья коровка. – Неужто бы отказали? Я вот попросилась, так прямо без лишних слов - под белы рученьки и в покои. Там накормили, показали, где спать, во избежание неприятностей... Нет-нет, все домашние были только за, просто и самой бы не оплошать, не кинуться спросонок на пол, а там - один неловкий шаг и от тебя останется лишь тихий хруст заместо «Прости!»

Птицам было недосуг присматриваться. Мало ли кто глазеет, покуда они набивают животы мороженым виноградом. Синицы, которое в прежнее время манерничали, сдирая с ягод кожицу и брезгливо сплёвывая наземь косточки, теперь тоже оставили на время церемонии и глотали виноградины одну за одной, не надеясь на то, что хватит всем, до самой весны.

Но... напрасны те тревоги. Проницательные хозяева из хлебосольства не тронули гроздий с лозы, пожалели для себя, порешив, что им в тепле и на картошке куда как легче пережить холода, нежели пернатым, в засыпанном снегом, плотно застёгнутом на все пуговицы мороза лесу.

Ухватив стекло покрепче за грудки, божья коровка с рассвета присматривала за чинной трапезой птиц за окном. Кого тут только не было! Иных она знала в лицо, а тех поимённо, как того, седого с рождения дятла, из-под крыла которого выглядывало нательное исподнее, в полосочку, на манер тельняшки, но были и таковые, доселе невиданные, коих к жилью пригнал Зяба-пастух. К примеру, пищуху2, мелкую, будто мышонок, птичку божья коровка увидала впервые в жизни. Да даже галку3, что вероятно. отбилась от своих, и не побрезговала угощением, и ту коровка сподобилась разглядеть в первый раз.

Солнечный зимний день в воздушной накидке с искрой невидимых глазу снежинок был донельзя хорош ...если глядеть на него из тепла, через окошко, со стороны, будто та божья коровка, что ухватила стекло покрепче за грудки.

Когда-нибудь...

Подсвеченный лунным светом заснеженный двор чудится собранным в ночь дорожным чемоданом, обтянутым выбеленной кожей питона. Та причуда - не от напрасного зверства, но от вмёрзших в снег следов колёс. По причине тесноты из-за нагромождения сугробов, телега с сеном путалась в колёсах день-деньской4, забивалась заподлицо вязким тяжёлым снегом, отчего не было никакой возможности вызволить повозку и наставит на истинный путь.

Вознице приходилось выдумывать способ избавиться от помехи, но ничего лучшего, чем терзать снег в колёсах кнутовищем, в ум так и не взошло. Задумал он было выпросить у хозяев кочергу, да сама5 не позволила, - не дело вещунью пророчицу, оберег домашнего очага с грязью дорожной мешивать. А то, что снег белёхонек, и до слякоти с распутицей ещё нескоро, до того ей и дела нет.

– Сказано - не дам, значит так тому и быть.

Но то забота прошлая, нет-нет, а к сумеркам как-то управились. Теперь уж луна сияет звездой во лбу неба, но заместо любоваться ею, терзаешься жалостью, ибо синюшный вокруг нея ореол - очевидность того, что в окружении сей сиятельной особы не всё так гладко, каково оно мерещится всякое не своё.

– И чего это ей там, в эмпиреях, не достаёт? Никакого ни к чему касательства. Токмо взирает из ложи, не замарав рук. Обмахивается ветрами веера, когда снисходит поглядеть долу, а когда и побрезгает, отвернётся, воцарив тьму на и без того неясную округу.

– Да как же... Не может такого быть, чтобы ей вовсе всё равно, не совестно на бесчинства и непорядок. Даже самый от неё свет, и тот взят взаймы! Нешто не терзается?

– Кто её разберёт. Отсюда не увидать.

– И то правда.

Подсвеченный луной двор плотно набит снегом, будто перина. Слежавшаяся комьями, не располагает она ко сну. Да и холодно спать на земле. Хотя в августе, хотя в январе, хотя после когда-нибудь.

После

Окликает филин полночь и та отзывается ему. Треском лопнувшего напополам ствола, не сдержавшего натиск и тяжесть сугроба. Скрипом затворяющейся деревянной калитки, будто бы повисшей на одной петле после бесчинств, что учинил ветер. Калитка не починена не по нерадению, просто слишком много у леса прочих, более важных занятий.

Какие могут быть у леса зимою дела? Спи себе под одеялом снега, береги силы для весеннего буйства. Ан нет! Там косулю провести к неубранному заброшенному саду, пробить тропку из чащи, дабы, ступая мелко, не плутали лесные козочки, не тратили понапрасну сил. Морозу и так неймётся, силится отобрать последние.

Шагают они мелко, пачкая бока о мел сугробов, оглядывают округу мельком. Очерченная словно мелом по лекалу от горизонта до горизонта, дабы содержать себя в привычном взору виде, не утерять обличья, не растеряться в виду грядущего половодья. Не выйти из берегов. Ибо, бывает - прилетят цапли на родное болото. а его уже и нет, Одни кочки, будто бородавчата поляна. А то напротив - взыскуя привычной сухой низины для гнезда, собьётся с крыл соловейка, - всюду, куда не глянь сырость, раздолье, но не для него.

А покуда зима, и белое полотно наста, натянутое на пяльцы поляны, треплет ветер, срезывая негодную вышивку выбившейся прошлогодней травы. И пряный, от того, что мятный дух томится под тем покровом, пьянит заплутавший ненароком луч солнца, кой последним ускользает в закатный час, растревожив филина, которому вновь пора выкликать ночь, дабы уберечь округу от поступков, о которых она после будет горько сожалеть.

В оправе кроны

Голубой мрамор небес с прожилками кроны, сияющий снежной слюдой. Так бы и глядел на эту картину часами, сокрушаясь об своём неумении списать портрет с природы, передать ея красу такой, каковая видится именно тебе. А покуда любуешься, невольно примериваешь тот образ на себя. Без досады об своём несовершенстве, но перенимаешь отчасти, что без мольбы и стенаний снисходит к тебе, само по себе.

Кажется - чего же проще: устремляй взор на красивое и будет тебе наградой чистота мыслей чрез сияние взгляда, а там уж, потеснив прочее, ничтожное и принижающее, откроются не имеющие предела просторы души.

Часто, помехой тому любованию, птицы встают промеж. И перехвативши взор будто карманным зеркалом, возвращают его душе, давая рассмотреть себя самого с высот стороны, что надзирает за тобой с рождения.

А то напротив - подсаживают, помогая взобраться повыше, так что кажется - ты та самая птица и есть, и паришь, словно в детстве, во сне, не опасаясь упасть. И, разлетавшись. забывшись отчасти, киваешь уже на обросшие перьями плечи, да пугаешься тут же мгновенной подмене. И делается всё будто вновь, а ты сам - внове, с должным вниманием к тому, что было дано, и каково оно, - быть человеком. Заодно и вечное, незыблемое, мимолётное, с чем свыкся, что страшно, немыслимо утерять, но всё одно - посеешь когда между прошлым и будущим, над которым будет сиять ровно такое же бездонное голубое небо, в оправе заснеженной кроны... На века.

Праздник жизни

Расцарапанное рассветом, израненное им январское небо откровенно хохотало, разбрызгивая слёзы солнечных лучей, из-за чего, дабы разглядеть получше - по какой причине то веселие, отчего радость, показалась ненадолго весна. Встала на цыпочки из-за коромысла солнцеворота, глядит на округу, улыбается, хотя и таится.

Впрочем, как был незаметен тот переполох, так незамеченный никем и остался. Да и весна на попятную вскоре, – скрылась тихонько туда, где ей и положено быть об эту пору.

Вновь сделалось грустно и пасмурно. Ни тебе алмазной огранки пригорка, ни диадем сугробов на кроне, ни жемчужных браслетов округ запястья ветвей. Так только – растаптывают стволы белые валенки сугробов, греют пуховыми белыми же снежными платками поясницу, дабы не застудиться.

– Пра-а-аздника... праздника хочется... – стенает тихонько сосна, оглядываясь по сторонам.

Кому, как не ей, ещё недавно ярко наряженной, знать, каково это - таять от кокетства огоньков, подыгрывать жеманству мишуры, прислушиваясь к постукиванию друг об дружку фужеров новогодних шаров...

Услыхал ветер тот плачь, дохнул нежно в лицо сосне, сдувая с неё снежную пыль:

– Не грусти... - прошептал он, и провожая взглядом блёстки снежинок, принялся баюкать сосну, и прерываясь на дыхание, напевать нечто до слёз трогательное, без чего не бывает ни жизни, ни дня.

Всё будет хорошо...

– Динь-динь-день...

Он не лукавил, не тщился показать себя с лучшей стороны или представиться краше, чем есть на самом деле. Он просто обещал быть, тот день. Сбываясь, он сбивал себе локти и колени, но тянул ношу событий, как это делали до него многие другие - без оглядки на прошлое, без надежды на будущее. И едва сумерки принялись подводить итог, всё, что день смог им предъявить, можно было уместить в детской ладошке, что разжимается только во сне, роняя в складки простыни....

– Что?! Что же таилось там в том маленьком кулачке? Растаявшая конфета? Камушек? Цветной мелок или перламутровая, похожая на снежок пуговица?

– Ничего из перечисленного. Там, замершая на стороны леска заледенелых от ледяного дождя ветвей. Ласка, что чёрной кошкой металась от сугроба к сугробу, в попытках избежать любопытных глаз. Натёртая воском наста поляна в наборном морёного дуба паркете листвы. А по её краям - будто бы корабельные снасти кроны леса, что скрипят под натиском ветра, да белки, кой мечутся обезьянками юнг по тем мачтам, как по несбыточным мечтам. Тут же в небе сверкает гранями Венера, что издали, скрозь пудру воздУхов чудится будто в бриллиантовой пыли, но в самом деле не так хороша, как нарядна. По совести - она почти дурнушка, от которой невозможно отвести взгляд, ибо непозволительно хороша в своей искренней наивности от уверенности в то, что «всё будет хорошо». И, всматриваясь в неё пристально, отчего-то верится, что это именно так.

– Динь-динь-день... – играет на колокольчиках сосулек ветер. И нет слаще той музыки для совершенно обыкновенного зимнего дня.

Побег

Бьётся крона о крону заледенелыми ветками. Кажется, будто то перестук копыт, заплутавшего в тумане облаков табуна, или лес, что застоялся на одном месте, вздумал сбежать куда подальше.

– К-куда?! Стоять!!! – но лес не шутил, он и взаправду собрался покинуть округу, идти, куда глядят глаза. Увязший едва ли не по колено в снегу, лес желал вырваться из кокона сугробов. Оборачивание в холодные простыни – то для тех, чья душа в откровенном смятении стремиться вырваться из плена себя самой, ибо причиняемые ей страдания сродни самобичеванию.

Тот, кому приходит охота мучить, в конце концов бывает утомлён и бросает, хотя ненадолго, своё бесчестное занятие. А принявшая епитимью мученичества душа, коли берётся изводить себя, то уж ни за что не остановится. В стремлении добиться недостижимого никогда совершенства, она истончает лезвие совести, сводя его на нет, но не как стальное орудие, что оставляет после себя загнутое наподобие кудрей тонкое жало, а вовсе, насовсем, когда внутреннее понимание добра и зла вырывается на простор вселенной, да судится после с собою, судит страшнее любого, самого жестокого судии.

И для чего те мытарства? Чтобы что? Чтобы зачем? Понять которое?!

Явственный перестук копыт оледенелой кроны леса и неслышные подскоки всегдашнего трио косуль, что чутки не токмо к испугу, но к неподдельным стенаниям. Сопереживая, глядят из-за ствола, следят за мукой, и не умея никак иначе помочь справится с нею, подходят тихо, встают рядом, дабы не была та ноша чересчур тяжела, чтобы не раздавила она, будто ледяным, беспечным и бесстрастным от того сугробом. Стоят молча рядом, сдувая выдохом с морды молочную пену снега.

– И.... больше ничего?

– А чего ж тебе ещё?!

Затих тот топот с небес, недвижима крона. Толь унялся, притомившись, ветер, то ли передумала округа бежать. Ибо - искони и доселе, ни один не сумел ещё покуда сбежать от самого себя.

Не отстать от жизни

На дворе последний январский день скребёт снег с приступка6 февраля, наводит порядок, прячет с глаз долой следы своего бытья, перед тем, как выйти и оставить округу наедине с последним месяцем зимы. Впрочем, метёт он метлой метели неряшливо, достаёт наглотаться снежной пыли всем и всякому. Оно и понятно, – безотцовщина. Меня-то мой родитель, научил мести в своё время, не абы как, а прижимая нижние веточки метлы от самой рукояти, так, чтобы не припудрить ненароком никого сором, даже ежели елозишь тою метлой почти у ног.