- -
- 100%
- +
— У меня задержка, — тихо и украдкой шепчет моя подруга Мила у стеллажа с сухими завтраками.
Я недоуменно кошусь на нее. Не самое лучшее место для такой новости. О таком обычно говорят в кафе со смущенной улыбкой или хотя бы на кухне по секрету.
Мимо проходит приземистая пожилая женщина с тележкой, у которой противно скрипят колесики.
— Как-то так, — неловко улыбается и суетливо прячет руки за спину.
А еще у нее взгляд очень подозрительный. Виноватый. Я приподнимаю бровь:
— Как-то так?
Что за фразочка, блин? Где радость? Или радоваться нечему? У меня есть парочка версий.
Первая — Мила залетела от незнакомого мужика.
И вторая — противная и сомнительная: Она связалась с женатым мужиком. Нет, не могла она.
— Продолжение будет, Мила? — спрашиваю я.
Я же должна понять, поздравлять мне подругу или успокаивать, что она справится и что все будет хорошо.
— Я не знаю, как тебе сказать, Ленусь, — Мила неловко улыбается, — черт… слушай… — закусывает губу на секунду и торопливо выпаливает, — у меня с твоим Димкой было! Блин! Ленусь! Как-то так получилось… Я сама не знаю…
У меня брови ползут на лоб.
Такое я не могла предположить. Сердцебиение отзывается в висках частой и глубокой пульсацией.
Мила нервно мнет в пальцах край шелкового красного шарфика. И опять кусает губы. Бледнеет и шепчет:
— Ну, он же тебе бывший муж, да? И… блин, все равно стремно… Ленусь, что ты молчишь? Блин, мне так стыдно, но я не смогла молчать. И, кажется, у меня задержка.
— Кажется? — переспрашиваю я. — Это как?
Я не знаю, как реагировать на новость, что моя лучшая подруга переспала с моим бывшим мужем, с которым у нас был очень болезненный разрыв.
Да что там. Мне и сейчас больно, пусть и кажется, что я смогла спокойно пережить развод.
— Я неправильно выразилась, — Мила нервно поправляет шарфик. — Ленусь, вот такие дела у меня. Ты злишься?
Я хочу раздавить в руках пачку мюсли, но не делаю этого. Просто до боли напрягаю пальцы.
Медленный вдох и выдох. Досчитать до десяти.
— Ленусь, я не хотела… Но молчать? Это было бы подло.
Мне так нравится, когда люди начинают рассуждать о том, что есть подлость, а что нет.
Фактически в том, что моя подруга переспала с моим бывшим мужем нет подлости, однако разве теперь можно говорить о женской солидарности между подругами?
Я отставляю на полку пачку мюсли и тихо отвечаю под гулкий удар сердца:
— Меня теперь не касается, с кем Дима спит. Слушай, мне пора. Мне надо забрать детей из школы.
Медленно разворачиваюсь на носочках от стеллажа и торопливым шагом иду прочь под обеспокоенный оклик Милы:
— Ленусь! Блин! Подожди!
Выныриваю из прохода, и на повороте в следующий пролет между стеллажами, я задеваю сумкой выставленные в красивую большую пирамиду пачки чая.
Скидка на него — тридцать пять процентов.
Чайная пирамида под моим испуганным взглядом рассыпается, а в стороне в нескольких шагах тяжело вздыхает молодой сотрудник супермаркета:
— Да твою ж мать.
Высокий и с плохой кожей: его щеки покрыты крупными красными прыщами.
— Простите, — пячусь я и смотрю на него.
Была, конечно, мысль кинуться и самой расставить пачки чая, но у меня, во-первых, не получится такая аккуратная пирамида, а, во-вторых, это будет совсем уж жалко.
— Лен, подожди, — и прохода выныривает Мила, и наши взгляды встречаются, — мне очень стыдно. Правда! И я не хочу тебя терять.
— Я тебе сказала, я тороплюсь, мне надо забрать детей из школы, — носком туфли задеваю пачку чая, отпинываю ее и, громко цокая каблуками, иду в сторону выхода и лабиринта супермаркетов.
— Да, блин! — летит мне голос Милы.
Она в кроссовках, поэтому она догоняет меня и хватает за руку, вынуждая развернуться к ней:
— Ленусь, мы же столько вместе прошли.
— Вот именно! — отвечаю ей громким и разъяренным шепотом. — Столько прошли!
— Он же уже бывший… — криво улыбается. — Вы не женаты…
Усмехаюсь. Смотрю в глаза Милы и подхожу вплотную. Поправляю на ее шее шарфик в желании затянуть его до глухих хрипов и паники в расширенных зрачках.
— Да, бывший, — завязываю красивый бантик и задаю логичный и простой вопрос лучшей подруге, — тогда почему тебе стыдно, Мила?
Глава 2. Ты пьян
1,5 года назад
— Лен…
Я кутаюсь в халат. Дима едва на ногах стоит. Пиджак — мятый, на рубашке не хватает пуговиц.
Пошатывается и делает ко мне шаг. Глаза горят, как в лихорадке. Дыхание — прерывистое и хриплое.
Немного жутковато, потому что он крупный мужик, и если он упадет, то я его точно не подниму на ноги.
— Лен, — повторяет он и проводит по лицу ладонью. Медленно моргает и сглатывает так, будто его сейчас вывернет посреди кухни. — Лен, прости меня, дурака такого…
— Дим, ты пьян, — решительно подхожу к нему, — идем. Ты сейчас еще детей разбудишь.
Касаюсь его груди:
— Идем, Дмитрий, — хмурюсь, — в душ и спать, и уже завтра я тебя буду пилить, что не стоит так нажираться.
А еще я ему выдвину громкие претензии, что и на звонки мои стоит отвечать, а то я уже была готова звонить в полицию с криками, что мой муж пропал.
— Лен, — хрипло шепчет он, ищет мою руку и крепко сжимает ладонь. В глазах кроме пьяного дурмана, я вижу черную тень сожаления. — Лен…
В груди вспыхивает тревога.
Его мутный взгляд цепляет в моей женской душе струну настороженности и подозрений.
Руки слабеют и холодеют.
Я подаюсь к Диме ближе и тяну носом воздух. Он не отстраняется, и все также тяжело дышит, до боли и хруста сжимая мою ладонь.
Под едким острым амбре пота, от которого слезятся глаза, парами алкоголя и терпким парфюмом с нотками горькой полыни я улавливаю сладость жасмина.
От моего мужа пахнет чужой женщиной.
Я поднимаю взгляд.
Наше гнетущее и многозначительное молчание длится долгую минуту, а потом с крана летит капля воды и встречается с грязной тарелкой в раковине.
Кап.
Меня оглушает этот тихий звук в тишине, и я вздрагиваю в ужасе.
— Прости меня…
Это неправда. Дима не мог. Какие глупости.
— Дим, — теперь уже я сглатываю ком подступившей тошноты, — ты пьян…
— Прости меня, Лен, — повторяет он в пьяном трансе.
Я хочу вырвать руку, но Дима сжимает ее крепче. До хруста.
— Мне больно, — мой голос дрожит. — Пусти.
— Я тебе изменил, — тихо и решительно выдает Дима страшное признание. — Кажется… Наверное, это было проститутка…
Опять молчание.
Дима смотрит на меня с долей растерянности и будто ждет от меня того, что я подбодрю его и скажу “Не переживай. С кем не бывает?”.
— Отлично ты встретился со школьными друзьями, — сиплю я и предпринимаю новую попытку вырвать руку из его потного захвата. — Пусти!
Он разжимает руку, когда я вновь дергаюсь раненой птицей.
Я чуть не падаю, потеряв равновесие.
Но от падения меня спасает стол, о который я опираюсь слабой рукой, в панике глядя на Диму.
— Зря… — хрипит он пьяно и опять его ведет в сторону, — зря я сказал… Лена… Не слушай меня… Нет, не слушай… Вот черт.
Вновь проводит ладонью по лицу в желании избавиться от опьянения. Всхрапывает, кривится и смотрит на меня:
— Я перепил…
— Прочь, — меня начинает трясти.
— Ты права, — он кивает и приваливается к стене, — надо завтра поговорить, Лен. Сейчас я говорю всякие глупости…
Неуклюже снимает пиджак, а после сползает по стене на пол. Запрокидывает голову, глядя на меня полуопущенных ресниц:
— Ты такая сейчас красивая, Лен… Господи, какой я дурак… Лена, — накрывает лицо ладонями. У костяшек замечаю размазанный след от помады. — Как же так получилось?
Она его, что ли, в руки целовала?
— Мне надо в душ, — сдавленно отзывается Дима и расстегивает уцелевшие пуговицы рубашки. Принюхивается к себе и недовольно заявляет. — Фу, блять, я воняю…
Вытягивает ноги и бьется затылком о стену:
— Дай минуту, Ленчик. Передохну и пойду.
Что мне делать?
— Ты не останешься тут, — с тихой угрозой говорю я. — Нет, Дим, — в висках начинает пульсировать кровь гнева, — возвращайся к друзьям… и к той шалаве…
А затем я замечаю на его шее, ближе к ключице, засос, а на груди царапины.
Меня всю передергивает и затем клинит.
Я хватаю стакан со стола и швыряю в стену. Звон осколков, Дима закрывает руками голову, наклонившись вперед, и я кричу:
— Пошел прочь! Прочь!
А после я перехожу на неразборчивые гневные выкрики и уже швыряю в стену грязную тарелку из раковины.
— Мам? — доносится из столовой испуганный голос нашей старшей восьмилетней дочери Вероники. — Мама?
— Ты детей разбудила, — тяжело вздыхает Дима, стряхивая с плеч осколки, и пытается встать. — Лен, успокойся… Любимая, я тебя очень прошу.
Глава 3. Я же вернулся
— Мам?
Вероника заглядывает на кухню. Замечает Дмитрия, который приваливается к стене и криво улыбается ей.
— Тут осколки, доча, не заходи.
— Иди спать, — тихо, но требовательно говорю я.
— Иди, — кивает Дима. — Я просто поздно пришел… Вот мама и злится, котенок.
— Вот как? — охаю я. — Просто поздно пришел?
Дима меняется в лице. Переводит на меня тяжелый взгляд, по которому я понимаю, что он не одобрит, если я сейчас решу сказать дочери правду про его подвиги с проституткой.
— Да, я пришел поздно, — говорит он.
Да я и сама понимаю, что сейчас не стоит вываливать на дочь всю эту грязь. Она и так стоит в проеме кухни испуганная и бледная.
— Ты должен уйти? — цежу я сквозь зубы. Делаю паузу и продолжаю, аккуратно подбирая слова, — иди туда, где ты сегодня решил задержаться.
— Мам, — попискивает Вероничка. — Поздно же…
— Быстро спать! — рявкаю я.
— Не ори! — зычным басом, от которого дрожит воздух, затыкает меня Дмитрий. Секунда, и он понижает голос. — Лен, она не виновата…
— Ты меня еще учить вздумал?!
— Мама?! — слышу сонный восклик шестилетнего Саши. — Мамочка?!
Я замолкаю. И младший проснулся.
Тяжело дышать. Перед глазами все размывается под пеленой слез. Господи, я даже подумать не могла, что Дмитрий после встречи со школьными друзьями явится пьяным и с засосами на шее.
Иногда на него накатывает желание хорошо отдохнуть с крепким дорогим алкоголем, который он цедит ради вкуса по капле, но вот так нажраться?
Похрустывая осколками, Дмитрий шагает к Веронике и даже не кривится. Новые шаги оставляют после себя кровавые следы.
— Иди к брату, — он наклоняется к Веронике и касается ее щеки, — будь умницей.
— Но пап… — Вероника со страхом смотрит на кровавые следы. — У тебя кровь… Ты поранился…
— Иди к брату, — строго повторяет Дима, — расскажи ему сказку. И я разрешаю сегодня спать в вашем шалаше. Затащите туда подушки, игрушки… Иди, милая.
Он аккуратно разворачивает ее за плечи и мягко толкает в спину:
— Иди. Твой брат, наверное, тоже напугался.
Сердце колотится.
Делаю вдох и выдох, но у меня не выходит успокоиться. Меня наоборот кидает на новый виток ярости к Диме, который притащил в мой дом грязь.
Он закрывает за Вероникой дверь, и оборачивается через плечо:
— Я не думаю… — он на выдохе кривится и сплевывает. Прижимает ладонь ко рту и выдерживает несколько секунд паузы. Медленно продолжает, — не думаю, что стоит детей ввязывать во все это, Лен.
— А, может, тебе стоило думать не сейчас, а тогда, когда ты полез…
— Закрой рот! — вырывается из него разъяренный рык. — Или ты, блять, плохо меня расслышала?
Он пьян.
А у пьяных мужиков крышу рвет, и они под вспышками спиртового гнева даже убивают.
Я должна взять себя в руки, потому что Дима вместе с моей истерикой заводится все круче и круче.
Теперь в его глазах нет сожаления и отчаяния.
Сейчас они черные от гнева.
Сжимает кулаки и медленно выдыхает. До меня долетает его влажный и густой перегар. Прикрываю нос и рот ладонью.
На лбу Димы проступила испарина.
— Мы должны успокоиться, — его ведет в сторону, и он широко расставляет ноги, чтобы удержать равновесие.
Опять под его ступнями хрустят осколки, но он, похоже, не чувствует боли.
— Ты же у меня умная женщина, Лен…
— Замолчи и уходи.
Если он останется, то я с детьми уйду.
— Зря я сказал, да? — он закрывает глаза. — Лен, я перебрал. Сильно перебрал.
— Я вижу.
Меня опять трясет. Стоит у двери, и мне даже не выбежать сейчас из кухни. Кажется, я попала в западню.
Дима стоит с закрытыми глазами и глухо порыкивает, пошатываясь из стороны в сторону, а после, резко и широко размахнувшись, бьет кулаком по стене.
Несколько раз.
На плитке кровь и трещины.
Дима с низким клекотом встряхивает рукой и смотрит на меня исподлобья. Прикусываю кончик языка, чтобы сдержать в себе слова, которые могут спровоцировать его агрессию.
Если я сейчас заикнусь о разводе, то быть беде.
— Я решил тебе сразу признаться, Лен, — его лицо идет красными пятнами, а на шее пульсирует вздутая вена, — ведь я обещал быть с тобой честным…
Делает шаг ко мне:
— Ну что ты, милая… — протягивает руку. — Давай, иди ко мне. Я же вернулся. К тебе и детям.
Глава 4. Не смей
Я не знаю, как себя вести с пьяными мужчинами, которые едва на ногах стоят. Надо Диму, наверное, успокоить, уложить спать, а после уже думать: бежать или ждать утра для разборов полетов.
— Дим…
И никаких резких движений. Дима на грани то ли безумия, то ли отчаяния после попойки с проституткой.
— Лена, моя Лена, — выдыхает в мое лицо алкогольные пары, от которых у меня слезятся глаза. — Лена…
Он хочет меня поцеловать. Наклоняется.
Я пытаюсь мягко увернуться от его губ, а он обхватывает мое лицо ладонями и стискивает его.
— Не смей… — сдавленно отзываюсь я, глядя в мутные глаза, в которых вновь разгорается огоньки ярости. — После нее… Не смей…
К горлу подкатывает тошнота от сладкого запаха жасмина и едкого пота. Я дергаюсь, но Дима крепче сжимает мое лицо, будто хочет свернуть мне голову.
И у него это получится без особого труда.
Он здоровый и сильный мужик.
— И ты с ног до головы ею провонял.
— Лен, Леночка, — прижимается лбом к моему, и я задыхаюсь от его тяжелого перегара, — не гони коней…
А затем переходит на бессвязный рык, сжимая мое лицо в потных ладонях. Затихает на несколько секунд и хрипит:
— Я не могу тебя потерять. Я тебя люблю… Ну, перебрал… С кем не бывает… Неделя сложная, Лена…
Не надо с ним сейчас спорить. Наши дети и так напугались.
— Поздно, Дим, — мой голос дрожит. — Мне надо тут убрать, а ты иди прими душ… и ложись спать…
— И ты завтра будешь опять кричать, да?
Он криво усмехается, и с угрозой вглядывается в глаза:
— Только давай не при детях, Лен.
— Да, конечно, — стараюсь говорить спокойно и уверенно.
— Не надо их пугать, — так и не выпускает мое лицо из влажных ладоней тисков. — Ты со мной согласна? Ты же у меня такая умница… Мне так повезло с тобой.
Сглатываю и в следующую секунду задыхаюсь под глубоким и влажным поцелуем, который отдает вязкой горечью.
Я в панике мычу, бью Диму по груди, а после с отвращением кусаю его за язык. Сильно и до крови.
Он резко отшатывается.
К горечи во рту примешивается соль крови.
— Нет! — в ужасе взвизгиваю я.
Отталкиваю Дмитрия, кидаюсь к дверям, но он успевает схватить меня за запястье. Дергает на себя, сгребает в охапку и хаотично целует в шею, щеки, виски, размазывая по коже слюну с кровью:
— Я тебя хочу…
В неуклюжей злости задирает халат.
— Нет, Дима, нет… Прекрати… Умоляю… Дима… Только не так… Не сейчас…
Я могу, конечно, сейчас закричать, но вряд ли это остановит моего невменяемого мужа.
А еще я не хочу, чтобы наши дети слышали мои вопли страха и беспомощности. Эта травма останется с ними на всю жизнь
Дима проходит ладонью по бедру, цепляет пальцами край трусиков.
Сопротивлением я мужа только раззадорю, а я хочу избежать грязной близости с ним после продажной шлюхи.
— Дим, — касаюсь его шеи в мелкой испарине и прижимаюсь щекой к его щеке, — тебе не помешало бы в душ…
— Папа, — пищит за дверью Вероничка.
— Иди к брату! — в диком гневе смотрит на запертую дверь. — Я тебе что сказал?!
Шея и лицо красные. Ноздри вздрагивают.
Вероника всхлипывает, и Дима встряхивает головой и отступает от меня:
— Прости, доча… Прости… Хочешь, я к вам с братиком поднимусь и сказку расскажу.
Опять шагает по осколкам, а я торопливо поправляю под халатом трусики.
— Только папе надо принять душ…
— Ника, милая, иди спать, — подаю я тихий голос. — Все хорошо.
— Что с папой?
Дима открывает с щелчком дверь, и я кидаю загнанный взгляд на стойку с ножами.
— Папа, — слышу голос Саши.
— Тут осколки, — Дима выходит из кухни. — Папа в душ, а вы в кровати, ага? И потом я приду к вам со сказкой.
— Папа, у тебя кровь…
— Я знаю. Знаю…
Под подошвой домашних тапочек хрустят осколки, и я выныриваю из кухни в столовую. Дима у серванта привалился к стене и тяжело дышит. Хватаю Вероничку и Сашу за руку и увожу прочь.
— Папе плохо? — спрашивает бледная Вероника и поднимает на меня испуганные глаза.
— Папа отравился, — на ходу придумываю ложь. — Вам давно пора спать, зайчики.
— А папа? — Саша смотрит на меня настороженными глазами. — Если папа отравился…
— Я ему вызову врача, — в гостиной я их мягко толкаю в спину. — Идите спать.
Из столовой доносится грохот. Похоже, Дима что-то перевернул. Крепко зажмуриваюсь, когда до нас долетает:
— Лена! Ты не посмеешь от меня уйти!
Глава 5. Подруга
— Давай ко мне, — шепчет Мила. — Хватай детей и беги, — что шуршит на фоне. — Я сейчас приеду за вами.
Дима заснул на диване в гостиной. Мне удалось его убедить ласковым шепотом, что я никуда не бегу и не ухожу.
Что я рядом.
Сел передохнуть на диван и вырубился, а я решила в тихой панике позвонить подруге.
— Он никогда так много не пил, — сипло отзываюсь я и заглядываю левым глазом в щель между дверью и косяком.
Сквозь сон Дима кривится и дергает рукой.
— Сейчас с ним опасно находится, — говорит Мила. — Все, я уже выхожу. Через минут пятнадцать приеду. Переждете у меня, пока он выспится.
— Слушай, я не уверена, что это хорошая идея…
— Я не хочу потом тебя хоронить, Ленусь, — обеспокоенно отзывается Мила. — Если он так не пил, то, значит, знал, что так крышу рвет.
Я серьезно задумываюсь.
Неужели я так плохо знаю мужа, и у него есть проблемы с алкоголем, который меняет его с адекватного человека на агрессивного борова?
— Сейчас косо посмотришь на него, — продолжает Мила, — и твои дети останутся сиротами, Лен. Подумай о сыне и дочке.
Мила права.
Эту ночь я должна переждать в другом месте ради безопасности моих детей. Когда Дима протрезвеет, я с ним поговорю.
Ох, зря я дала волю своим чувствам в первый момент, но я же не думала, что мой муж из тех людей, которые обращаются в чудовищ, когда выпьют лишнего.
— Давай, я выезжаю, Ленусь.
— Хорошо, — сипло отвечаю я и сбрасываю звонок.
Прячу телефон в карман. Вновь заглядываю в гостиную и выжидаю несколько минут. Дима спит.
Знала бы, чем закончится его встреча со школьными друзьями, то была бы резко против, а я, дура, согласилась, что надо ему немного развеяться на встрече.
Вот он и развеялся.
Задерживаю взгляд на засосах на его шее, а после смотрю на царапины на его груди. Страстная ему шлюха попалась.
Передергиваю плечами, и изнутри будто покрываюсь мерзкой липкой плесенью.
На цыпочках отступаю от двери и крадусь к лестнице.
— Лена!
Замираю, крепко ухватившись за перила.
— Да, милый? — закрываю глаза. — Я детей хочу проверить. Спят или нет. Чую, что балуются, — издаю лживый смешок материнской беззаботности. — Ты же знаешь, какие они. Могут всю ночь играть.
— Иди, проверь, — устало и сквозь сон разрешает Дима.
В испуганной спешке поднимаюсь на второй этаж. Приглаживаю волосы, расслабляю лицо, чтобы не пугать Вероничку и Сашку гримасой страха растерянности.
Нахожу их в комнате Вероники. В шалаше из одеяла, стульев и подушек. Сажусь на корточки, откидываю край одеяла и заглядываю внутрь.
— За нами сейчас заедет тетя Мила, — улыбаюсь бледным лицам. — Мы сегодня переночуем у нее.
— А папа? — Вероника прижимает к себе брата. — Что с папой?
— Папа заснул, — дышу медленно и через нос. — И его лучше не будить. Когда приедет тетя Мила, то мы должны быть мышками. Ага? Быстрыми, ловким и тихими мышками.
Взъерошиваю волосы Сашке, который спрашивает:
— Почему папа кричал?
— Главное, что сейчас папа спит, — поглаживаю его щеку. — Папа отравился. Ему было плохо и поэтому он злился. Давайте, выбирайтесь.
В кармане халате вибрирует телефон. Мила отчитывается, какой перекресток проехала и на каком светофоре остановилась.
— А надолго мы к тете Миле? — Вероника выползает из шалаша, и Саша следует молчаливым хвостиком за ней.
— Всего на ночь, пока папа не проспится. Тапочки наденьте.
Встаю, помогаю подняться на ноги сонному Саше. Перевожу взгляд на Веронику:
— Как мышки, помним? Папу лучше не будить. А теперь на цыпочках выходим.
Если сейчас Дима поймает меня за попыткой вывезти детей из дома, то мне мало не покажется.
Руки дрожат, и холодным потом прошибает, когда мы подходим к лестнице.
Прижимаю палец к губам, сигнализируя Вероничке и Саше, что надо помолчать. Ждем несколько секунд и тихонечко спускаемся.
Ступенька за ступенькой.
Застываем тенями, когда из гостиной доносится сонный рык с неразборчивым бурчанием. Переглядываемся, и я киваю, что можем продолжить путь.
Через пару минут мы выскакиваем на крыльцо:
— Идем к воротам. Быстро.
— Мам, — хнычет Саша. — Мне страшно.
Глава 6. Спасибо, что рядом
— Тише, милая, — Мила придвигает мне чашку с ромашковым чаем. — Все хорошо. Дети спят, ты цела…
Меня трясет.
Я и подумать не могла, что однажды буду бежать в ночи из дома от пьяного мужа, который приперся ко мне от проститутки.
Вот такой итог у нашего брака и отношений, которые начались с бабочек в животе?
— Я рядом, — Мила накрывает мои плечи пледом.
— Спасибо, — шепчу и я крепко обхватываю горячую чашку с ромашковым чаем, глядя заплаканными глазами перед собой.
Покачиваюсь из стороны в сторону.
— Это какой-то кошмар… — всхлипываю я и повторяю, как в трансе, — какой-то кошмар…
Мила бесшумно садится передо мной и напряженно хмурится. Не лезет с лишними вопросами и ждет, когда я сама решу все выложить.
Делаю глоток чая. Ромашка немного горчит на языке. Густой и мягкий ворс пледа щекочет кожу на шеи, и я передергиваю плечами, а после отставляю кружку и прячу лицо в теплых ладонях.
— Мила, да как же так?
Сбивчиво, проглатывая слога за всхлипами, я рассказываю Миле о том, как Дима ввалился в дом невменяемый и пьяный. Про засосы, царапины и про запах жасмина тоже говорю.
И про то, что он пришел от проститутки — тоже.
— Боже, — шепчет Мила и в ужасе прикладывает ладонь к груди. — Ленусь, это пипец полный.
— Да, — поднимаю на нее глаза.
С подбородка срывается слеза и падает на столешницу. Вытираю влажные щеки, шмыгаю и опускаю глаза:
— Он просто озверел… И еще лез ко мне…
Между лопаток пробегает озноб.
— Ленусь, ты же понимаешь, что это конец?
Тихие слова Милы касаются меня ледяным отчаянием, и меня даже плед не спасает. Мне холодно.
— Лен, если ты такое спустишь на тормозах, — тихо и четко проговаривает каждое слово Мила, — то это повторится. И может стать еще хуже.
— Я понимаю, — сипло и едва слышно отвечаю я. — И согласна с тобой. Это дно.
Я вновь хватаюсь за кружку чаем, будто она сможет удержать меня сейчас от громкой истерики.
Делаю несколько неглубоких и быстрых глотков. Не моргаю. Смотрю на тонкую царапинку на белой столешнице.
— Я должна была быть против этой встречи.
— Не эта встреча, так была бы другая, — безапелляционно заявляет Мила.
— Да, наверное, ты права.
— И если у мужика один раз сорвало крышу, то сорвет еще раз, — Мила тяжело вздыхает. — И тогда я могу не успеть к тебе. Забьет же.
Поднимаю взгляд:
— Он не поднимал на меня руку.
Мила снисходительно поджимает губы, и я вновь присасываюсь к кружке.