- -
- 100%
- +
— У меня большая кровать, — Ваня зевает, — и для мамы будет место.
Кажется, глаза Милы в темноте аж вспыхивают ревностью. Как бы она меня во сне ни задушила подушкой за то, что грациозно подвинул ее чуток в сторонку.
— Мам, — шепчет Ваня.
— Иду, — Мила встает, делает шаг и замирает.
Точно хочет сорваться на крик и выгнать на меня, но не посмеет. Хорошая мама не будет скандалить с любимым папой после его возвращения. Медлит, скидывает тапочки и ложится справа от Вани, и я замечаю ее презрительный взгляд.
— Сказку хочешь?
— Пусть папа расскажет, — зевает Ваня.
Убьет. Со звериной кровожадностью разорвет на части, сожрет сердце и закусит печенью.
— Папа, наверное, устал, — тихо отзывается Мила, и я улавливаю в ее голосе злость и ревность.
— Нет, — отвечаю я и с трудом стягиваю с ног дутые сапоги, имитирующие космическую обувку. — Для сказок всегда есть силы.
Ребята из агентства по оформлению ивентов, наверное, возненавидели меня с требованиями сделать из меня космонавта с рисунка. Таких круглых удивленных глаз я давно не видел, но за хорошие деньги никто не откажется соорудить за пару ночей ракету и скафандр и никто особо не будет возмущаться недовольству и придиркам странного заказчика.
— Ты какие сказки любишь?
— Всякие.
Мила затихает, и я чувствую ее ехидство в молчании. Ждет, что я облажаюсь в сказках, и она перехватит инициативу, чтобы доказать сыну: она тут лучшая сказочница. и ведь не поспоришь. Какую удивительную сказку она придумала про папу-космонавта. Как бы она потом выкручивалась?
Сдерживаю в себе ругательства, пока пытаюсь стянуть с себя скафандр, в котором я весь взмок. Одевали меня в четыре руки, и сейчас бы я не отказался от помощи Милы, которая комментирует мои старания лживо-ласковым голоском:
— Тяжело быть космонавтом.
— Да, — едва слышно соглашается Ваня, — но папа молодец.
Ага, потный, злой и неуклюжий молодец, у которого заела потайная молния на плече.
— Кажется, папа не справится без мамы?
Оглядываюсь. Когда моя хорошенькая студенточка, которая всегда умиляла меня наивными глупостями, успела стать такой ехидной стервой?
— Пусть мама поможет, — зевает Ваня.
И тут молния, наконец, с тихим шуршанием поддается. И я торопливо снимаю космическое недоразумение, в котором можно пытать людей.
— Папа справился, — удивленно тянет Мила.
— Молодец, — подтверждает Ваня и вздыхает.
Я бы снял и промокшее от пота костюм-трико, на котором я заставил вышить “Звездный Одиссей” и три звездочки, но пижаму с собой я не прихватил. Чувствую себя глупо. Дальше своего пафосного выхода из ракеты и радостных криков “папа” я ничего не планировал.
— Папа воняет, — с детской непосредственностью говорит Ваня.
— Так негде в космосе помыться, — печально отвечает Мила. — Там с водой все очень сложно.
— Тогда ему надо помыться? — вздыхает Ваня. — Да?
— Папа в душ, — заговорщически шепчет Мила, — а я тебе сказку, пока мы его ждем. Потом он вторую расскажет, — замолкает на пару секунд и тянет, — космическую…
— Да, папа в душ, — честно подтверждает Ваня. — Воняешь, па.
Вот мерзавка. Как ловко переиграла, но спорить не буду, потому что душ точно не помешает. И желательно холодный, чтобы смыть ярость, которая начинает во мне медленно просыпаться. Мила решила идти со мной в хитрое женское противостояние за сына. Зря она так.
— Пять минут, Вань, — уверенно шепчу я и выхожу из комнаты, — и будет тебе сказка.
Наталкиваюсь на Ирину, которая отшатывается и отворачивается:
— Ух, ежкин кот, — выдыхает, — аж прослезилась…
Глава 14. Или струсишь?
— Он заснул, — заявляю я, когда Адам выходит из ванной.
Удивленно вскидываю бровь, потому что на нем белая футболка-поло и бежевые льняные брюки.
— Откуда?
— Что?
— Одежда?
— Те мужички, которые ракету варварски разобрали на куски, передали, — отзывается мама из кухни. — А еще акт выполненных работ с просьбой ознакомиться, поставить подпись… И дорого нынче быть космонавтом.
— Твоя мама очень любопытная, — Адам медленно выдыхает
— Да за эти деньги, Адамушка, можно было реального человека отправить в космос, — разочарованно фыркает мама.
— Адамушка? — возмущенно шепчу я.
— Мне тоже не нравится, — шипит Адамушка и хмурится. По лбу к его брови ползет капля воды. Он ее раздраженно смахивает. — Ирина, вы бы не могли называть меня Адам?
— Нет, не могла бы, — меланхолично отвечает мама.
Адам делает шаг, а ему преграждаю дорогу и повторяю:
— Ваня заснул.
— Нет, — раздается тихий голосок. — Я не сплю.
Оборачиваюсь. Из-за двери выглядывает сонный Ваня и зевает. Затем трет глаза и спрашивает:
— Сказка будет?
— Конечно, будет, — подает голос мама. — Иди, папа, сказку рассказывай.
Мама упрямо держит сторону Адама, и я чувствую в своей борьбе против него себя слабой и одинокой. Если мама станет его союзником, то моя битва за сына будет проиграна, и стану я неадекватной истеричкой, которая срывается на папулю и бабулю.
Сжимаю кулаки, медленно выдыхаю через нос и папа-космонавт расплывается в ликующей улыбке, шагая к Ване, который опять зевает с милым вздохом. Адам подхватывает его на руки, и он машет мне своей крошечной ладошкой и сонно утыкается в шею папы, которого так долго ждал.
— Может, хватит уже? — вхожу на кухню и прикрываю за собой дверь. В гневе смотрю на маму, которая невозмутимо жует веточку петрушки. — Что ты устроила?
— А тебе не мешает выдохнуть.
— Знаешь, что?
— Что?
Подбираю слова, которые никак не хотят складываться в осмысленные предложения, которые бы могли донести, как я возмущена, обижена и напугана. Выходит лишь глухой отчаянный клекот.
— Боже, — мама подхватывает с тарелки новую веточку петрушки и протягивает мне. — Она нервишки успокаивает.
— Ты должна быть на моей стороне! Ты моя мама, — зло шепчу я и сажусь за стол, выхватывая петрушку, — моя, а не Адамушки.
— А у тебя хватит острых зубок с Адамушкой грызться за маленького сладкого волчонка? — мама поддается в мою сторону и мягко улыбается. — Ты совершенно не понимаешь мужиков, Мила.
— Будто ты понимаешь.
Да, я готова к скандалу. К скандалу шепотом и с петрушкой в зубах. Меня аж трясет от невысказанных претензий Адаму, и их я перекину на маму.
— Скалишь на таких, как Адамушка, зубки, то будь готова к тому, что укусит в ответ. Озлобленный он у тебя, Мила. Может, ты этого не видишь из-за своей влюбленности, обиды, но…
Вибрация, и я вздрагиваю. На столе у заварного чайничка вспыхивает смартфон, на котором высвечивается имя “Настя”. Судорожно вспоминаю, что за Настя может мне звонить ночью, и мама воркует, вглядываясь в глаза:
— Уже пятый раз звонит, — мама меланхолично похрустывает петрушкой.
Понимаю, что это не мой телефон. У моего желтый чехол, а этот без “одежки” и даже без защитного стекла.
— Это телефон Адама? — шепотом спрашиваю я.
— Да, — мама подпирает подбородок кулаком и переводит равнодушный взгляд на смартфон.
Уж не та ли эта Настя, с которой у Адама все несерьезно? Так несерьезно, что не решился на сложный разговор, что у него есть сын с последующей блокировкой? В груди поднимается клокочущая волна ярости и ревности. Пока он Ване рассказывает космическую сказку, ему названивает другая женщина.
— Ответишь? — мама поднимает на меня испытующий взгляд. — Или струсишь?
Глава 15. Глупенькая
— Ответишь? — повторяет мама.
Мне любопытно, но кем бы ни была эта Настя, я не имею права отвечать на звонок с чужого телефона.
— Как знаешь, — мама пожимает плечами и принимает входящий вызов.
Касается иконки громкой связи, и раздается напряженный женский голос:
— Адам!
Впервые мне хочется маму задушить. Вот стерва какая, а! Такая милая, улыбчивая и ласковая стерва, у которой неожиданно не оказалось ни стыда, ни совести.
— Адам, алло!
— Боюсь, Адам занят, — мама подхватывает новую веточку петрушки.
Несколько долгих секунд молчания, и Настя возмущенно спрашивает:
— А ты кто?
— Я бы предпочла, чтобы ко мне на вы обращались.
Хочу сбросить звонок, но мама успевает сцапать телефон. Встает под моим разъяренным взглядом и отступает к окну:
— Настя? Ты еще тут?
— Да…
— Ты по какому вопросу звонишь?
— Мама! — не выдерживаю я и тут же прикусываю кончик языка.
Начинаю подозревать, что моя мать — жуткая манипуляторша и провокаторша, чьи истинные цели мне не совсем сейчас понятны.
— А это еще кто?!
— Дочка моя, — мама приваливается к подоконнику. — А еще у меня есть внук, который, какая неожиданность, приходится Адаму сыном.
Опять молчание, и я жду слез и проклятий вместе с оскорблениями.
— Я знаю, что у тебя нет никакого сына! — рявкает Настя. — Хватит разыгрывать комедию, Адам! Ты совсем обалдел шлюх своих подговаривать на такой идиотизм?
Мама удивленно вскидывает бровь. Я бы не сказала, что Настя обескуражена новостью о сыне. Так, разговор состоялся, и сейчас она в стадии отрицания?
— Более дебильного повода разойтись ты не мог придумать? — голос Насти дрожит обидой и возмущением. — Я столько от тебя терпела, чтобы ты в итоге выдумал сына? Ты нормальный вообще?
— Как бы я хотела, чтобы это было выдумкой, — вздыхаю я.
— Ой да хорош! — повышает голос Настя. — Нет у него сына! А если есть…
Молчание, и мама терпеливо жует петрушку, ожидая продолжения.
— То я не против, — Настя неожиданно всхлипывает. — Адам… Слушай… Ну, наговорила я глупостей…
— Адам сейчас с сыном, — мама переводит взгляд на экран.
— Тогда отдай ему телефон! — зло клокочет “несерьезная” Настя. — Чего уши развесили тогда?
— Любопытство не порок, — меланхолично заявляет мама. — И знаешь, бессмысленно навязываться человеку, который тебя кинул.
— Он меня не кинул! У нас кризис!
— Я так понимаю, отношения с Адамом вообще один сплошной кризис, — мама хмыкает.
— Он и тебя кинет… — Настя опять всхлипывает и торопливо поправляется, — твою дочку… или кто там она тебе? Он всех кидает! К черту тебя! Я твою жену придурочную терпела! Теперь и сына? Нет, спасибо! Козел!
Гудки, и мама деловито откладывает телефон. Дожевывает петрушку, наливает чай с завидной безмятежностью, будто ничего не произошло и возвращается за стол.
— Думаю, — делает глоток, — так просто она не отстанет.
— Мам, — сжимаю кулаки и кладу их на колени.
— Еще и жену припомнила, — поднимает взгляд на настенные часы.
— Ну, — ехидно отвечаю я. — Вероятно, она за него боролась с женой-то. И что в итоге?
— Она ведь лишь сказала, что терпела, — смотрит на меня и подносит чашку с чаем к губам. — Те, кто терпит, всегда в проигрыше.
— А сейчас ты мне советуешь не терпеть ли Адама? — вопросительно изгибаю бровь.
— Я советую не разводить лишней суеты, оглядеться и понять, что за человек такой твой Адамушка, — мама мягко улыбается. — И не настраивать его против себя.
— И отвечать на чужие телефонные звонки это не идти против него? — сердито вглядываюсь в ее глаза. — Это бы возмутило любого.
— Я же на звонок ответила, — пожимает плечами. — Мне можно. Сделаю круглые глаза и скажу, что просто глупенькая.
— Мам, — откидываюсь назад, — я в шоке. Не ожидала от тебя такого.
— Да я вот тоже, — на кухню проходит мрачный Адам, наливает в стакан воды и около минуты молча с ним стоит.
Мама продолжает пить чай, а я не отсвечиваю, потому что чую его раздражение. Если подам голос, то точно устрою скандал с громким допросом, что за Настя такая и почему ее контакт не в черном списке?
— Хотя не поспоришь, — выходит, пожимая плечами, — и правда глупенькая.
Глава 16. Прости меня
— Знаешь, мама, ты напрашиваешься на скандал.
— Ну, поскандаль. Тебе это, видимо, надо.
И я иду на подлую, гадкую и мерзкую провокацию:
— Вот поэтому папа и ушел.
Я люблю маму. Она всегда была рядом, поддерживала и помогала, но меня распирает от гнева, источником которого является Адам. Четыре года он был с женой, завел новую любовницу, и огрызаться я решила на маму, потому что это безопасно.
— Нет. Он ушел по другой причине. Он полюбил другую женщину, — спокойно отвечает мама.
— Полюбил другую, потому что…
— Так, даже интересно, что ты скажешь.
— Потому что ты просто невыносима! — бью кулаком по столу.
— Есть за мной такой грешок.
И что я делаю? Я вскакиваю, выхватываю телефон из кармана и цежу сквозь зубы:
— Номер.
— Какой?
— Твоего бывшего мужа.
— Твоего отца? — поднимает взгляд.
— Да.
— Неожиданно, — откидывается назад, — решила папке задать трепку, потому что не можешь этого сделать с Адамушкой?
— Говори номер.
— Я его не помню наизусть. Думаешь, должна?
— Ты же до сих пор одна…
— Думаешь, рыдаю в подушку и копаюсь в сожалениях? — вздыхает. — Однако меня больше интересует вопрос, почему отец у тебя не сохранен в контактах.
— Я все его номера блокирую, он их меняет с завидным постоянством. Может, опять поменял, — в бессилии говорю я.
— У него есть постоянный номер, — мама делает глоток, глядя на меня. — Который не менялся лет десять. Это же сойти с ума каждый раз покупать новый номер, чтобы позвонить дочке.
— Не защищай его…
— Да в мыслях не было, — закатывает глаза, встает и шагает к двери. — Мила, ты такая внезапная, что я аж теряюсь.
Через несколько минут, которые кажутся мне молчаливой вечностью, она возвращается с телефоном в руках.
— Твой Адамушка, что-то воркует и воркует, — касается экрана.
Диктует мне номер отца, который я ищу в черном списке среди “козел”, “козел2”, “козел3” и так далее. У меня явные проблемы, которые стоит обсудить с психотерапевтом, но копаться в своей дурной голове я не стану. Я хочу услышать отца и сказать ему пару ласковых. Да, именно сейчас.
— Нашла? — мама возвращается за стол.
— Угу, — сердито бурчу я, убираю “козлинного козла” из черного списка и цепенею в нерешительности.
— Звони уж, — мама откидывается назад и левую ногу под себя подбирает. — Даже любопытно, ответит или сдался?
Гудки, и раздается сонный голос отца:
— Мила? Что-то случилось?
Горло схватывает спазм боли, сбрасываю звонок и откидываю телефон, как ядовитую змею, а после меня накрывает слезами. Мама встает, заключает меня в объятия, в которых я расхожусь в детском и обиженном плаче еще больше.
— Это уже прогресс, — шепчет мама.
Он должен был рядом. В каждый сложный для меня момент просто быть рядом, защищать, любить и поддерживать. Начиная с разбитых коленок, двоек и заканчивая моей неудачной влюбленностью. Будь у меня заботливый отец, то, может, бы я не нырнула в объятия Адама.
Телефон на столе требовательно вибрирует, и мама усаживает меня на стул. Отвечает на звонок отца спокойным и уверенным голосом:
— Дим. Все нормально.
Нет, ненормально. Он знает, что у него есть внук, а он видел его только на фотографиях, которые мама тайно отправляла ему. Он сдался, раз не нашел к дочери подход и отошел в сторону.
— Нет, ничего не произошло, — мама зевает и прикрывает рот ладонью, — ага, спокойной ночи.
А я все плачу, но уже почти беззвучно. Утираю слезы, которые катятся и катятся по щекам.
— Про Адама сама ему скажешь, если захочешь, — мама откладывает телефон.
— Ты же потом все расскажешь… Я же знаю тебя…
— С большим опозданием.
— Что у вас за отношения?
— Отношения, в которых ничего не осталось, — полнимается на ноги, касается моего лица и улыбается, — кроме чувства вины, сожаления и последствия от множества ошибок, которые решали, как умели. Много суетились, Мила, а пострадала наша дочь. И, увы мне, я тоже виновата.
Молчит несколько секунд и отрешенно говорит:
— Он хотел вернуться, а я его не приняла, Мила. Прости меня.
Глава 17. Мам, просыпайся
Поджидаю Адама на кухне, когда он выйдет из комнаты Вани, но он, похоже, заснул, а врываться с новыми претензиями, которые по большей части не к нему относятся, бессмысленно.
Поэтому я иду спать, и сейчас я очень недовольна тем, что у нас маленькая квартирка и что мы делим одну комнату с мамой на двоих. Я бы сейчас предпочла сидеть сердитой белкой в своем дупле. Одна.
Отец хотел вернуться. Как женщина, я не могу винить маму в ее нежелании принимать его, но как ребенок, который верил, что родители могут помириться, если захотят, я злюсь. И учитывая тот факт, что моя мама так и не нашла других серьезных отношений, то она любила.
— Ты счастлива?
— Я сплю, Мила, — недовольно ворчит мама.
— Не спишь.
— Счастлива.
— Нет.
— Мила, мое счастье не было сосредоточено только на твоем отце.
— Почему ты тогда одна?
— То, что я не выскочила замуж, не значит, что у меня не было мужчин.
— Что?! — я аж подскакиваю с кровати.
— Поэтому я об этом не распространяюсь, — мама вздыхает и переворачивается к стене лицом.
— И кто?!
— Какая разница?
— Мама! — зло шепчу я.
— Боже, у меня дочь — монашка.
— Мама!
— Мне не понравилось замужем, — мама елозит головой по подушке. — Вот честно. Из всех плюсов замужества — только дикая дочь.
— И сейчас есть кто-то?
— Я сплю.
Упрямо замолкает и не реагирует на мои расспросы. У меня нарастает желание кинуться к Адаму и поделиться тем, что моя мама… совсем не монашка, которая все эти годы страдает по неверному мужу.
Я все понимаю. Я современная женщина, но, кажется, я хотела бы, чтобы мама гордо любила отца. В одиночестве.
— Какая я дура, — шепчу я и прячусь под одеяло.
— Нет, — сонно отвечает мама. — Ты хорошая… любимая…
Ворочаюсь в тишине. За стеной спит Адам и Ваня, и я не знаю, что нас всех ждет и как я со всем справлюсь, если совершенно не знаю жизни в ее сложностях, к которым я не готова.
И снится мне всякая тревожная ерунда. От меня убегает Ваня к Адаму, который подхватывает его на руки и уходит к размытой женщине. Я кричу, вязну ногами в черной луже по колено, и меня никто не слышит, а затем я в Адаме вижу отца, а в Ване — маленькую себя. Размытая женщина становится мамой, которая берет и исчезает.
— Мам, — маленькие теплые ладошки обхватывают мое лицо, — мааааам… Мама… Мам…
С судорожным вздохом открываю глаза, и Ваня награждает меня чмоком в нос:
— Мамуля, — а затем валится на меня всем телом, и я крякаю от неожиданности. — Папа завтрак приготовил…
В нашей жизни появился папа с завтраком. Я бы умилилась, но я Адаму не верю. Сейчас очарует всех, приручит, а затем сделает больно. Так больно, что потом Ване будут сниться кошмары.
— Просыпайся, — сползает с кровати и стягивает с меня одеяло. — Мам.
— Встаю, сына, — сажусь и тру опухшие веки. — Встаю.
— А еще мы переезжаем, — Ваня смотрит на меня круглыми глазами.
— Что?
— Так папа сказал, — пожимает плечами. — Почему он не хочет жить тут?
— Я не знаю…
Медленно и недоуменно моргаю. Мозг отказывается воспринимать очешуительные новости о внезапном переезде. Я даже не могу возмутиться, потому что кошмар не отпускает из липких лап.
— Ему не нравится у нас?
— Возможно, — сглатываю кислую слюну и поджимаю пальцы на ногах.
— Па! — кричит Ваня, разворачивается и шлепает к двери. — Па!
— Что?
Меня накрывает странное чувство изумления. До этого момента в нашей квартире не было слышно громкого мужского баритона.
— А как же садик?
— Мы решим этот вопрос, — голос Адама спокойный и невозмутимый.
— Я не хочу другой садик, — Ваня выходит из комнат, озадаченно почесывая затылок. — А футбол?
— И с футболом разберемся, — отвечает Адам. — Маму разбудил? Или мне идти ее будить?
Глава 18. Злая мартышка
— Ой, хочу спать, — падаю на кровать и накрываюсь одеялом.
Ваня заглядывает в комнату, хмурится и жует губы, а затем орет:
— Папа! Иди будить маму! Меня она не слушается!
Уходит, недовольно и громко шлепая босыми ногами, и бурчит:
— Не слушается.
— Сейчас разберемся.
Адам заплывает в комнату, и я сажусь, злобной змеей прошипев:
— Дверь закрой.
— Даже так? — вскидывает бровь, ухмыляется и закрывает дверь с тихим щелчком. делает шаг. — Только нам нельзя шуметь.
От него веет сладкой ванилью.
— Ты какого черта тут устроил? — встаю я, игнорируя его улыбку.
— Завтрак, — щурится. — Сытный сладкий завтрак.
— Переезд? — сжимаю кулаки. — Все-то ты в одно рыло тут решил…
— Район так себе, квартира маленькая…
— Хороший район, — цежу сквозь зубы я. — И квартиры нам этой за глаза хватало, пока ты тут не прилетел…
— А я вот прилетел, Мила. И это логичное развитие событий, что мой сын будет жить в моем доме, и его мать тоже, потому что он любит тебя и папа без мамы уже не так весело.
— Весело? — вскидываю бровь. — Так для тебя сын — это что-то из разряда веселья?
— Согласись, ты тут даже поскандалить и покричать не можешь, — пренебрежительно смеется. — Стены тонкие и все слышно.
— Прекрати паясничать, — глухо рычу я. — Какой к черту переезд?! И дело не в квартире, Адам! А в том, что у него тут садик, кружки…
— Был я в вашем садике, — усмехается. — И на футболе. Мне не понравилось.
— Тебе не понравилось?! — охаю я. — Тебе?!
— Да, — пожимает плечами.
Огреть бы его чем-нибудь тяжелым по его тупой голове, чтобы мозги встали на место, но вряд ли это поможет.
— А сыну твоему нравится! Ване нравится! У него там друзья, Адам! Его друзья, его воспитатели, его тренер по футболу, — топаю ногой. — Не твои! Это не ты в садик и на футбол ходишь! Твое не нравится можешь засунуть себе в задницу, поглубже и провернуть несколько раз!
Не успеваю сообразить, как Адам хватает меня за запястье, притягивает к себе и выдыхает в губы.
— Какие у тебя фантазии, Мила.
Я недоуменно моргаю три раза, а затем до меня доходит намек Адама, глаза которого темнеют. Хочу ударить его лбом и расквасить ему нос, но он, как в ловком танце уходит в сторону, рывком разворачивает меня спиной и притягивает к себе.
— Ты всегда с утра злая? — шепчет на ухо, и я чувствую попой его возбуждение, что меня ввергает в оцепенение на несколько секунд. — Я уже забыл, какая ты милая, когда растрепанная и сонная. Особенно милая…
И в памяти всплывает, как Адам после сна не давал мне выползти из-под одеяла и как моя шутливая борьба с его поцелуями, объятиями заканчивалась сладкой и томительной близостью.
— Сопротивление бесполезно, — горячим шепотом припоминает те слова, которые плавили мое сознание и тело. — Не убежишь… — делает паузу, и его губы обжигает изгиб уха. — Хочу тебя…
По телу прокатывается волна слабости, жара и уходит в ноги. Хочу насладиться кратким мгновением теплого желания к сильному мужику в его медвежьих объятиях, но я вырываюсь, когда слышу топот ног.
— Разбудил? — в комнату заглядывает недовольный Ваня и облизывает с пальцев варенье.
— Да, разбудил, — вскидываю подбородок, приглаживаю волосы дрожащей рукой и выхожу из комнаты. — Мама сейчас зубки почистит… — выдыхаю, — умоется… причешется… Так, — оглядываюсь, — а где бабуля?
Ваня пожимает плечами:
— Ушла.
— Куда?
— Сказала, что к соседке за геранью, — мимо невозмутимо шагает Адам.
— Какой геранью? — недоуменно спрашиваю я. — Она не любит цветы. У нее даже с кактусами дружбы нет.
Она подставила меня. Слиняла под шумок, чтобы для Вани случилось милое утро с папой и мамой без ее участия.
Ваня толкает меня:
— Чистить зубы и умываться.
— И за завтраком устроим семейный совет, — Адам скрывается на кухне. — Пять минут, Мила, или мы тебя сами умоем, причешем и зубы почистим.
Ваня смеется, аж захлебывается, а я хочу кричать, как мартышка, которой прищемили хвост.
Глава 19. Мама отвыкла
— Садик тебе, значит, нравится? — задает вопрос Адам.
— Угу-м, — Ваня подхватывает оладушек с тарелки рукой и с аппетитом его кусает. Жует и бубнит. — У меня там много друзей.
— Кто?
— Саша, Коля, Андрей… — загибает пальчики, затем краснеет, тупит глаза в тарелку и насупленно кусает оладушек.
— Кто еще?
Вот пристал к ребенку, а. Делаю глоток кофе и медленно выдыхаю.
— Лиля, — отвечает Ваня, и у него краснеют даже уши.
Адам косит на меня взгляд, с трудом сдерживая улыбку и уточняет:
— Лиля.
— Да, — сердито отзывается Ваня и хмурится.
Так, мой сын влюблен в Лилю? Какая милота. Забываю о раздражении на Адама, и расплываюсь в улыбке. Хочу узнать подробности, растормошить пунцового и надутого сына и выяснить, почему он о Лиле до этого самого момента молчал, но его отец опережает меня очередным вопросом: