- -
- 100%
- +
10 лет назад
— Разведемся тихо-мирно, — внезапно заявляет мой муж. — Ради наших с тобой детей, Карина. Без скандалов.
Я не сразу понимаю, что он не шутит.
Вячеслав идет рядом, его плечо чуть касается моего. Осенний воздух резок, пахнет сырой землей и гниющими листьями. Аллея, усыпанная золотом и багрянцем, вдруг кажется туннелем в никуда.
— Что…
В горле моментально пересыхает. Что за бред? Мы вышли на нашу привычную субботнюю прогулку в три часа дня. Это наша традиция уже пятнадцать лет.
Столько лет нашему браку.
Воздух застывает в легких колючим комком. Я останавливаюсь и смотрю на Вячеслава, будто вижу его впервые.
А может, и правда впервые. Куда делся мой улыбчивый Слава? Передо мной стоит чужой, мрачный мужчина. Глубокие тени залегли под глазами, скулы заострились, щетина проявилась четче на щеках. А губы, которые я целовала тысячу раз, сейчас сжаты в тонкую, злую нить. Ветер треплет его темные волосы, и в них блестит первая, безжалостная седина.
Рано начал седеть. Ему же всего тридцать шесть.
Пару прядей упали на лоб — он даже не смахивает. Стоит, засунув руки глубоко в карманы пальто и смотрит перед собой. Угрюмы и отрешенный.
— Я больше не вижу смысла, Карина. — он говорит это тихо, с какой-то отстраненной печалью. Будто сообщает о смерти дальнего родственника. — Ты прекрасная жена и мать, но ничего не горит. Просто… кончилось. И в этом нет твоей вины. Ни капли. Поверь. Так бывает у мужчин.
Воздух пахнет прелой листвой и дождем. Этот запах всегда казался мне уютным. Теперь от него тошнит. Холод пробирается под пальто, заставляя кожу покрыться мурашками.
— У тебя есть другая? — вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю его обдумать.
Вячеслав не отвечает. Он просто коротко, почти незаметно, кивает. Этот кивок — как удар под дых. Я хватаю ртом воздух, но его все равно не хватает. Мир сужается до этой осенней аллеи, до его серого лица.
Я в ужасе прижимаю ладонь ко рту. Перчатка из тонкой кожи пахнет чем-то сладковатым и влажным.
Я хочу отступить от Славы, сбежать и скрыться в тенях аллеи, но в этот момент мой взгляд скользит мимо его плеча, в конец аллеи.
Там, у маленького кофейного киоска, светится фигурка. Девушка. На ней яркое красное пальто, выделяющееся огненным пятном на фоне серого дня. Пушистый белый шарф обнимает ее шею, а каштановые волосы собраны в небрежный пучок. Она молодая. Такая молодая, что это кажется неприличным, а я ведь сама не совсем старая. Мне лишь тридцать пять.
Кровь отстукивает в висках: тук-тук-тук. Он привел меня сюда не просто для разговора. Это очная ставка. Казнь, назначенная на прогулке.
А я дура, сама настаивала на прогулке и обещала ему, что на свежем воздухе он повеселеет.
Ноги прирастают к мокрому асфальту. Я не могу сделать ни шагу. Слава берет меня под руку. Его пальцы кажутся железными, холодными сквозь рукав моего пальто.
— Пусть это случится сейчас, — его голос ровный, почти безразличный. — Лучше сразу резать, чем отщипывать по кусочку. Познакомьтесь. Так будет проще.
Проще? Кому будет проще?
— Пойдем, — говорит он, и в его голосе нет просьбы, только решение.
— Пусти… — сипло шепчу я, но сама вырваться не в силах.
Он ведет меня. Ноги ватные, еле двигаются. Девушка забирает из окошка два стаканчика. Поворачивается и с неловкой, виноватой улыбкой шагает нам навстречу. Шаги ее легкие, быстрые по хрустящей листве.
— Слава, так нельзя… Слава, что ты творишь…
— Я много думал, Карина, — глухо отвечает он, — и пришел к решению, что все должно быть вот так. Жестоко? Да, — он коротко и резко кивает, — но у тебя не будет лишних иллюзий и сомнений насчет меня.
Она приближается, и я вижу ее огромные голубые глаза. Она смотрит на меня с испуганным любопытством, как смотрят на диковинного зверя в клетке.
Она подходит вплотную. Запах ее духов — что-то сладкое, ванильное — смешивается с ароматом кофе и гниющих листьев.
— Здравствуйте, — лепечет она и протягивает стаканчик мне. — Это вам.
Пар поднимается над пластиковой крышечкой, щекочет нос пряным, приторным ароматом.
Она молодая. Лет двадцать пять, не больше. Худенькая. Лицо миловидное, открытое, сейчас смущенное. Голубые глаза большие, чуть навыкате, но лицу это придает очаровательную… ангельскую невинность.
Я не замечаю, как теплый картонный стаканчик оказывается у меня в руке. Я чувствую его жар сквозь тонкие перчатки. Запах сладкой тыквы, корицы, парного молока бьет в нос. Такой знакомый. Любимый. Раньше.
Она знает, что я люблю тыквенный латте. Знает, и ей об этом, похоже, поведал мой муж.
Я любила шутить: “Вкусный кофе задобрит и дракона-людоеда”. Вот и меня сейчас решили задобрить.
Мир рушится. Звуки аллеи — шелест листьев, далекий детский смех — глохнут. Остается только жар этого стаканчика в моей ледяной руке, лицо мужа — каменная маска, и эти большие, виноватые глаза его любовницы.
— Это Мария, — представляет муж красавицу с ангельскими глазами.
В глазах темнеет. Рука дрожит. Стаканчик выскальзывает из пальцев. Теплый, сладкий, липкий поток тыквенного латте растекается по моим сапогам, по опавшим листьям у ног. Я смотрю на лужу. На ошметки взбитых сливок. На свою руку, пустую. И не могу дышать.
— Ой, — охает Мария и вручает мне свой стаканчик, — тогда возьмите мой кофе…
2 10 лет назад
— Слава настоял, чтобы мы познакомились, — шепчет Мария и слабо улыбается, а я все же делаю шокированный глоток кофе. — А я всего этого боялась… и боюсь…
Молочная сладость, терпкая горечь арабики… Хороший кофе. Вкусный.
Я понимаю, почему Слава устроил нам встречу.
Это действительно очная ставка, на которой я могу узнать всю правду, а это правда выжжет из меня, из моего сердца, моей души все сомнения, вопросы, недоумение…
— Как долго? — спрашиваю я.
Наверное, я даже благодарна Славе за то, что он поступил так ультимативно и бескомпромиссно, ведь его решение все обрубить резко и быстро лишило меня слез.
— Полгода, Карина, — отвечает Слава.
— Но я… я год люблю, — виновато говорит Мария.
Тепло картонного стаканчика уже не греет, а жжет пальцы сквозь перчатку. Сладкий запах тыквы смешивается с запахом молока, мокрого асфальта. Горько-молочный привкус все еще на языке.
Я сглатываю.
Полгода они вместа. Год Мария влюблена в моего мужа. Да, и около года назад у нас начались ссоры. Редкие, но меткие: я била посуду, а он переворачивал мебель, а потом мы, конечно, мирились.
Потом ссор не стало. Да, примерно полгода назад все затихло, и я обрадовалась тому, что что мы пережили кризис в наших отношениях. Отделались только скандалами. Это такая мелочь, когда другие в нашем возрасте громко разводятся, устраивают суды, отбирают детей и унижают дележкой имущества.
Я смотрю на Марию, в ее виноватые глаза. Потом — на Славу, на его каменное лицо.
Воздух снова не лезет в легкие. Слишком тесно. Слишком больно.
Я мягко, почти невесомо, вытягиваю свою руку из стального захвата Славы. Его пальцы разжимаются нехотя. Это движение кажется мне целой вечностью. Секунда, другая, и я, наконец, свободна.
Я делаю шаг назад. Потом еще один. Хруст сухих листьев под сапогами — единственный звук в оглохшем мире.
Я плавно разворачиваюсь и иду прочь по аллее. Не бегу с криками и слезами. Нет. Когда кричат и ревут, то, значит, сердце еще живо, а мое убили за несколько секунд. Несколькими словами. Одной встречей.
Мое тело движется само, на автомате. Ноги переставляются, как у сломанной куклы. Спина прямая, взгляд устремлен в серую дымку впереди. Я зомби. Пустая оболочка, из которой только что вырвали душу. В руке все еще теплится стаканчик с чужим кофе.
Звуки — ветер в ветвях, крики ворон — доносятся до меня как сквозь толстое ватное одеяло. Мимо проносится подросток на самокате.
Сзади слышу голос Славы. Тихий, но четкий и ровный, как у врача сообщающего диагноз:
— Ей нужно время... И сейчас я должен быть с ней.
— Да, я все понимаю, Слава, — отвечает Мария.
Ее голос — покорный шепот, и сейчас я даже представить не могу, что она способна на крики.
Что-то заставляет меня обернуться. Какая-то последняя, отчаянная судорога умирающей надежды, что Слава крикнет: “Мы тебя разыграли, дурочка!”.
Я смотрю через плечо и вижу…
Мария делает два коротких быстрых шага к Славе. Встает на цыпочки и быстро, по-хозяйски, чмокает его в колючую щеку. Этот влажный, короткий звук — как щелчок кнута. Ветер доносит сквозь шелест листьев до меня ее шепот, предназначенный только ему:
— Ты был прав... Она у тебя очень спокойная. Я так боялась криков... истерики...
Слава натягивает кривую, безжизненную улыбку. Он не смотрит на нее. Он смотрит на меня, а я на него.
Этот момент я запомню на всю жизнь. Этот взгляд, этот ветер между нами, эту долбанную каркающую ворону под ясенем и желтые листья под ногами. Я так четко не буду помнить наш первый поцелуй, как это мгновение, в котором много красоты женского отчаяния.
— Что ты, Маш. Это только начало. Впереди разговор с детьми. Вот это будет... — Он не договаривает, машет рукой. — Эта встреча только начало.
Разговор с детьми. Новый круг ада.
Мария прослеживает его взгляд и встречается с моим. Ее щеки вспыхивают, а ее глаза — большие, голубые — расширяются.
Она стыдливо отступает от моего мужа, от моего Славы. Будто ее поймали на месте преступления. Да, мы же еще женаты,а значит поцелуи даже в щечку на моих глазах — неприемлемы.
— Я пойду, Слав… До свидания, Карина, — бормочет она и, не дожидаясь ответа, почти бежит прочь, в сторону выхода из парка. Ее красное пальто мелькает между деревьями.
Я стою. Смотрю, как она исчезает.
Спокойная.
Вот как он меня преподнес.
Удобная и совсем не истеричка. Все поймет и кричать не будет.
Слава смотрит вслед Маше несколько секунд, а потом разворачивается и решительным, размашистым шагом идет ко мне.
Зачем? Зачем он возвращается? Добить? Насладиться своим мужским триумфом над тихой и раздавленной женой.
Он останавливается передо мной. Его лицо — непроницаемая маска, лишь глаза — темные и полны обреченной печали. Печали обо мне, о нашем браке, о нашей любви.
— Что тебе еще нужно? — сиплю я.
Мой голос чужой, надтреснутый.
— Я не могу сейчас оставить тебя одну, — спокойно отвечает он. — Ты можешь натворить глупостей.
Он смотрит на меня так, будто я неразумный, капризный ребенок. Или старуха в деменции. Не жена, с которой он прожил пятнадцать лет, а кто-то, кого он обязан взять под контроль и временную опеку..
— Мы вернемся домой, — продолжает он своим ровным, убийственным тоном. — Развод — это не только мое признание, Карина. Это новый этап жизни нашей семьи. Долгий, серьезный и сложный этап в жизни каждого из нас.
— Оставь меня…
— Пойдем домой, — продолжает он, его голос пытается быть мягким, но выходит команда. — Я заварю тебе успокоительного чая. Ромашку. Или мяту. Что хочешь. И мы... продолжим разговор. О разводе. О детях. О том, как будем жить дальше.
Он не берет меня под руку снова, но стоит близко, готовый поймать, если «натворю глупостей».
3 10 лет назад
Я сижу за кухонным столом, обхватив локти, и смотрю на спину Славы.
Его движения выверены, спокойны. Он не смотрит на меня. Открывает шкафчик, достает цветастую картонную коробку с травяным сбором.
Слышу шорох сухого сбора, когда он высыпает его в заварочный чайник. Звон стекла о каменную столешницу. Шипение электрического чайника, набирающего силу. Каждый звук отзывается во мне болью и страхом перед будущим.
Я наблюдаю за ним с отстраненностью приговоренной к смерти. Удивляюсь, насколько он все продумал. Этот разговор в парке, эта встреча с ней, а теперь этот успокоительный чай. Словно он репетировал эту сцену месяцами. Он позаботился обо всем. Кроме моего сердца.
Запах мяты и чего-то горьковатого — полыни? — начинает заполнять кухню. Он должен успокаивать. Но для меня это запах похорон. Похорон нашей семьи. Я чувствую, как холод, впитанный в парке, сидит глубоко в костях, и никакой чай его не выгонит.
— Почему ты так долго тянул? — мой голос звучит хрипло, чужеродно в этой стерильной тишине. — Полгода. Это же не неделя.
Заливает травы кипятком.
Я не смотрю на него, а уставилась на пузырьки воздуха, поднимающиеся в стеклянном чайничке.
Он не поворачивается. Его спина — прямая, напряженная стена. Выжидает около минуты и разворачивается в мою сторону.
Слава вздыхает, ставит передо мной фарфоровую чашку с нежным цветочным узором — мою любимую. Он помнит. Конечно, помнит. Он все продумал.
Слава садится напротив. Его глаза, которые я когда-то так любила, теперь смотрят на меня с тяжелым, выстраданным сожалением.
— Мария… — Он произносит имя осторожно, — Она сначала была… отвлекающим маневром. Ты же видела, каким я стал. Раздраженным. Вечно недовольным. Агрессия клокотала внутри, и я боялся, что выплесну ее на тебя, на детей. Она была как клапан. Чтобы… сбросить пар. Расслабиться. И в начале… это работало. Я возвращался домой спокойнее. Думал, это выход. Решение. Что смогу остаться.
Он наливает чай. Прозрачно-золотистая жидкость льется в чашку, пар вьется над столом, несет успокаивающий аромат трав. Горьковатый аромат полыни смешивается с мятной сладостью. Он кладет передо мной ложку меда. Тоже помнит, что я люблю мед в травяной чай.
— Я не хотел развода ради детей, — продолжает он тихо, будто боится, что его услышит кто-то еще. Его голос звучит искренне, но от этого еще больнее, — Но теперь я понимаю, что именно ради них и стоит разойтись. Чтобы не мучить друг друга. Лучше остаться друзьями вне брака, чем врагами в семье. И дети… они меня поймут. Они же все чувствовали.
Горькая правда его слов обжигает сильнее, чем кипяток. Мне приходится мысленно с ним согласиться.
Двенадцатилетний Гриша, наш веселый и светлый мальчик, вдруг стал хулиганить в школе, дерзить учителям.
А Костя… мой старший, мой четырнадцатилетний серьезный парень, совсем замкнулся. Он отстранился, как будто стена выросла между нами. Любая моя попытка заговорить, обнять — встречает взрыв раздражения или ледяное молчание. "Отстань, мам! Достала, блин," — его постоянная фраза последние месяцы.
Они все чувствовали. А я, слепая дура, списывала все на переходный возраст.
Мысленно я вынуждена кивнуть. С горечью, с бессилием. Слава прав. Они чувствовали. Эта ледяная тишина между нами за ужином. Натянутые улыбки на семейных фото. Наши редкие, но страшные ссоры полгода назад. Они все впитали.
— Ты… — Я с трудом выдавливаю слова, глядя на чашку, а не на него. — Ты заберешь их? Мальчиков?
Слава качает головой. Его взгляд становится чуть мягче, почти отеческим. Жестокий парадокс.
— Карина. Они не малыши. Грише двенадцать, Косте — четырнадцать. Они уже личности. Юридически их мнение будет учитываться судом. А по-человечески…
Пытается даже пошутить:
— Они сами решат, кому будут трепать нервы.
Я тоже выдавливаю слабую улыбку и отвожу взгляд. Материнское чутье подсказывает, что парни уйдут с отцом. Возраст у них сейчас такой, когда мать раздражает, бесит… Когда нужен отец. Они взрослеют, они сами скоро станут мужчинами…
— Мы не будем их делить, как мебель. Мы… будем рядом. Оба. Просто в разных домах.
Я подношу чашку к губам, чтобы спрятать лицо. Чтобы он не видел, как дрожит мой подбородок. Руки трясутся так, что чай едва не расплескивается. Горячий, горьковатый, травяной вкус на языке. Слезы катятся по щекам и падают в чашку, делая напиток соленым.
— Прости, — вдруг говорит он. — Прости за то, что я стал видеть в тебе лишь родственницу… будто сестру.
Сестру. Это слово — последний удар. Контрольный выстрел.
— Все будет хорошо, — обещает он, а я не верю ни единому его слову. — Мы переживем этот развод. Вместе. Как и должны. Мы же семья.
В этот самый момент из глубины квартиры доносится резкий хлопок входной двери.
— Ма, пап, мы дома! — раздается недовольный, требовательный крик нашего двенадцатилетнего сына Гриши.
А от Кости — ни звука. Я лишь слышу его тяжелые шаги по лестнице.
Наши сыновья здесь. Разговор окончен. Начинается казнь.
4 10 лет назад
Тепло фарфора согревает пальцы, но не душу. Там, внутри, продолжает выть ледяной ветер, принесенный из парка.
Слава доливает мне вторую порцию горьковато-мятного чая, и я послушно делаю глоток. Жидкость обжигает язык, но действительно немного отпускает спазм в груди.
Я встаю и иду в гостиную. Все важные разговоры мы ведем там. Сажусь в кресло, а Слава идет к сыновьям.
Слава поднимается по лестнице, его шаги гулкие, тяжелые.
Я прижимаю теплую, почти пустую чашку к груди.
Шаги Славы — шаги палача, идущего за следующими жертвами. Моими мальчиками. Моими сыновьями. Он их не пожалеет, ведь так лучше.
Ведь так правильно.
Ведь так он решил.
— Костя, Гриша, спуститесь в гостиную, пожалуйста. Есть серьезный разговор, — его голос доносится сверху, приглушенный, но властный.
В ответ я слышу недовольное мычание, а потом звонкий, еще не до конца сломавшийся голос Гриши.
— Пап, да достали эти серьезные разговоры! Что опять? У нас в школе все нормально! Нечего нам мозги колупать!
"Да идите вы..." — бурчит Костя, глуше, словно сквозь зубы.
Его слова сливаются со звуком удара кулаком обо что-то мягкое — вероятно, подушку.
Опять психует. Наверное, хотел поиграть в приставку, а тут отец со своими серьезными разговорами.
Я вслушиваюсь в каждый звук. В скрип кровати под вставшим телом, в шаркающие шаги по ковру, в подростковое недовольное ворчание, как мы надоели.
Чай действительно немного притупил остроту паники, но оставил взамен ледяную, тяжелую пустоту в груди.
Сыновья не хотят. Они сопротивляются. Они еще не знают, что этот разговор — не про оценки и поведение. Он про то, что их мира, такого привычного и устойчивого, больше не существует.
Парни продолжают пререкаться. Их голоса сливаются в раздраженный гул, и я слышу, как терпение Славы лопается.
— Я сказал, спуститься вниз! Немедленно! И прекратить ерничать! — рявкает он так, что я вздрагиваю здесь, на первом этаже.
Через минуту он возвращается ко мне в гостиную. Нервно расстегивает верхнюю пуговицу на рубашке, будто она его душит.
Потом проводит ладонью по шее, будто на шее все еще осталась невидимая удавка. Подходит к окну, резко дергает штору, хотя света и так мало.
Проводит рукой по волосам, взъерошивая их, а после приглаживает их.
Нервничает и не знает, чего ждать от сыновей.
— Тебе бы тоже выпить чая, — усмехаюсь я.
Наши взгляды вновь пересекаются, и он немного щурится:
— Я справлюсь без него, Карина.
Затем садится в кресло рядом со мной, поправляя манжеты рубашки, которую я ему стирала. Руками, Ведь машинная стирка не убрала бы желтые разводы от пота на воротнике.
Слава не может спокойно сидеть в кресле. Встает и возвращается к окну, у которого замирает, спрятав руки в карманы брюк.
Раздаются тяжелые, недовольные шаги на втором этаже, а после — по лестнице. Сыновья спускаются нехотя, волоча ноги.
Вваливаются в гостиную.
Первым идет Костя, мой старший, мой почти мужчина. Четырнадцать лет. Высокий, худой, угловатый. В его темных, как у отца, глазах застыла вечная подростковая скука и раздражение. Волосы взлохмачены, на нем растянутая толстовка с черепом и рваные джинсы. За ним плетется Гриша.
В свои двенадцать он еще сохранил детскую припухлость щек, но изо всех сил пытается копировать старшего брата: та же наглая походка, та же насупленность. Он в яркой футболке с мультяшным монстром, которая кажется сейчас кощунственно веселой. Глаза — мои, серо-голубые — сейчас широко раскрыты, но не от удивления, а от наглого вызова.
Они не садятся, а именно падают на диван, с шумом проваливаясь в мягкие подушки.
— Ты толкнул! — тут же шипит Гриша на брата. — Двинься!
— Сам подвинься! — огрызается Костя и пихает его плечом.
— Заткнись!
— Сам заткнись!
— Тихо! — обрывает их Слава, оглядываясь на сыновей.
Мальчики закатывают глаза почти синхронно, демонстрируя полное пренебрежение к нашей взрослой суете.
Слава тяжело выдыхает. Смотрит куда-то сквозь них, сквозь меня, сквозь стены этого дома.
— Мы с мамой разводимся, — отрезает Слава.
Тишина. Она не просто наступает — она обрушивается на нас, густая, вязкая, оглушающая. Я перестаю дышать. Я вижу, как замерли мальчики. Даже их напускная наглость испарилась, оставив на лицах растерянность.
Проходит, наверное, целая минута, прежде чем Костя отстраненно хмыкает. Кривая, циничная ухмылка трогает его губы.
— А я уж думал, когда. Ждал этого.
Гриша, наоборот, вскакивает с дивана, будто его ударило током. Его глаза мечутся между отцом и мной, в них плещется непонимание и страх. Он открывает рот, закрывает, а потом растерянно садится обратно к брату и рявкает в пустоту:
— Какого черта?!
Костя цыкает на него и с видом старшего, все понимающего гуру, хлопает по плечу.
— Забей, братан.
А после этого он встает, потягивается и небрежно шагает к дверям гостиной.
— Пошли порубимся в приставку.
— Костя, вернись, — слова вырываются из моего горла сухим шепотом. Мой голос меня не слушается. — Разговор еще не окончен.
Он останавливается в дверном проеме. Медленно разворачивается. Его лицо — непроницаемая маска. Он смотрит на Славу, потом на меня. И поднимает руку, показывая нам обоим средний палец.
— Да пошли вы к черту, — бросает он холодно и исчезает в коридоре.
— Я в любом случае нашел хорошего детского психолога, — говорит Слава и вновь смотрит в окно, — без него, видимо, не обойдемся.
5 10 лет назад
Хлопает входная дверь.
— Карина! Слава! Где вы?! — Голос моей матери, пронзительный и властный, режет воздух. Следом — басовитый, натужный кашель отца. — Вы что удумали?!
Отстраненно думаю о том, что стоит поменять замки и дубликаты ключей больше никому из родни не отдавать, а то привыкли наши родители прибегать без приглашения.
Наверное, сыновья им написали. Кто же еще.
Вторя им, другой дуэт — взволнованный шепот свекрови и гулкий басок свекра. Они приехали. Все четверо. Как тяжелая кавалерия, ворвавшаяся в осажденную крепость.
До того, как я успеваю ополоснуть стакан, они заполняют кухню. Воздух мгновенно пропитывается смесью маминых резких духов «Воздушная весна», отцовского табака и влажного запаха уличной сырости с их пальто. Лица у всех раскрасневшиеся, глаза сверкают возмущением и решимостью.
— Кариша! — Мама бросается ко мне, хватает за плечи. Ее холодные пальцы, в впиваются в меня. — Вы, что, тут все с ума посходили?
— Мам, пап… — пытаюсь я вырваться, но отец уже берет меня под другую руку.
— Спокойно, доча, спокойно, милая, — он пытается звучать умиротворяюще, но его хватка стальная. — Сейчас мы разберемся. Никуда он не денется… Семья — это святое, — затем повышает голос. — Никаких разводов!
И тащат меня в гостиную. Я спотыкаюсь о порог, но их руки меня не отпускают.
— Зачем вы приехали?
— Спасать вашу семью! — безапелляционно заявляет мама. Ее глаза, подведенные темным карандашом, сверкают фанатичной решимостью. — Не зря у меня сегодня сердце болело.
— Славочка! Сыночек! — Голос свекрови, Марины Петровны, звенит снизу вверх по лестнице. — Мы тут! Спускайся! Срочно!
Топот тяжелых шагов свекра, Николая Ивановича, уже грохочет по ступеням на второй этаж.
Без разрешения хозяев, без спроса. Они идут прямо к моему мужу. В нашу спальню, где он неторопливо и основательно собирает вещи. После разговора с мальчишками прошло уже три часа.
— Мама, отпусти! — шиплю я, наконец выдергивая руку. — У него другая, ясно?
— А, фигня! — Мама отмахивается, как от назойливой мухи. Ее лицо близко, я вижу каждую морщинку у губ, накрашенных ярко-алой помадой. Запах помады, духов и чего-то кислого от ее дыхания смешивается в тошнотворный коктейль. — Ерунда! Мужчина! Пройдет! Главное — семью сохранить! Сейчас мы ему мозги вправим! Это просто кризис у вас!
Я теряюсь от ее слов, чувствуя себя дурочкой, которая ничего не понимает в этой жизни. У мужа есть любовница? Фигня какая!
Сверху доносится приглушенный гул голосов. Я замираю, прислушиваясь, сердце колотится о ребра.
— Славочка, куда это ты намылился?! — Это свекровь, голос дрожит от возмущения. — Ты бросай это дело! Ты что учудил?! Да как так можно! От жены родной бежать?