- -
- 100%
- +
— Я больше не могу быть твоим мужем, — Демид тяжело вздыхает за моей спиной.
В моих руках громко лопается воздушный шарик: выстрел в тишине, но я даже не вздрагиваю.
Я вообще перестаю дышать. Ледяные тиски сковали тело, а воздух застыл в легких колючими камнями.
Хрипло спрашиваю:
— Что?
С нечеловеческим усилием, позвонок за позвонком, я разворачиваюсь. Мой муж. Мой любимый Демид. Он стоит в нескольких шагах, но кажется, что между нами пролегла бездна.
Чужой, зловещий силуэт на фоне празднично украшенной гостиной. Удушливая, тошнотворная какофония запахов — приторные цветы, лак, резина и сливочная сладость торта, от которого остался лишь жалкий, сиротливый кусок. Меня пробивает приступ дурноты.
— Нас ждет развод, Минерва.
Он произносит мое полное имя, словно выносит приговор. Холодно, отстраненно, окончательно. Так судья обращается к осужденному перед казнью.
В его карих глазах, которые я так любила, теперь лишь сталь и безжалостная решимость.
Четкая линия челюсти напряжена, а густые брови с насмешливым изгибом нахмурены до глубокой складки на переносице. Руки спрятаны в карман и, наверное, сжаты в кулак.
— Я больше так не могу, — выдыхает он, и я слышу в его голосе облегчение от своего признания.
Будто он вскрыл нарыв.
Тошнота усиливается
— Мы не можем, — в гостиную бесшумно заходит моя младшая сестра Альбина и останавливается у цветочной стойки и нервно касается длинного листа алоэ.
на меня не смотрит, губы кусает.
Мне сорок, ей тридцать восемь. Мы всегда были близки и дружны, но, видимо, я ошибалась насчет нашей сестринской любви и привязанности.
— Что это значит? — тихо спрашиваю я.
— Мы устали лгать, — угрюмо отвечает Демид, не отводя от меня своего безжалостного взгляда. — Семье. И самим себе.
Взгляд медленно, с трудом скользит от Демида к Альбине. Моя сестра и мой муж?
Альбина от перенапряжения ломает лист алоэ.
— Вы что…
— Если тебя интересует вопрос физической близости, Минерва, — Демид хмурится сильнее, — ее не было. Ты же знаешь, я не тот мужчина, который падок на потрахушки…
— Мы не спали, Мина… — сипить Альбина, — я уважаю Ваню… Я бы не стала…
Ваня — муж Альбины. Ему сорок, он наш с Демидом ровесник, и сейчас он повез подруг Альбины по домам. Мой юбилей немного затянулся, и две ее подруги Катя и Ира перепили.
— Мина… — Альбина наконец поднимает на меня взгляд, — не было грязи… Мы бы с вами так не поступили, но… мы устали делать вид, что все хорошо…
Я выдыхаю и вновь делаю вдох, но не чувствую в легких кислорода.
Сжимая скользкий лоскут лопнувшего шарика я прохожу к пустому креслу и медленно в него опускаюсь, не отводя взгляда от Демида.
Вот только час назад в этой гостиной звучали тосты, смех, шутки и громкие пожелания для меня быть счастливой, любимой… а сейчас я… будто перед порогом смерти.
— Мина, — Альбина садится на подлокотник кресла и заглядывает в мой профиль, — жизнь проходит мимо. Жить с нелюбимыми… Это невыносимо.
Я медленно поворачиваю к ней лицо и спрашиваю:
— Как ты смеешь говорить мне такие слова?
— Какие слова? — Демид встает на защиту моей сестры. — Или ты бы предпочла, чтобы я с тобой жил через силу? Мы решили быть честными, а иначе, — он раздраженно разводит руки в сторону, — все скатилось бы в банальность, когда вскрываются измены, внебрачные дети!
А как правильно поднять разговор о том, что любовь прошла и что хочется жить иначе?
— Но не в мой день рождения… — пытаюсь возразить я, но слова застревают в глотке.
— Любой другой день ничего бы не изменил, — возражает с усталостью Демид. — и ты сам это знаешь. Сегодня просто случилась точка кипения, когда я понял, что не хочу быть твоим мужем.
Сглатываю:
— И что тебя… так взбесило?
Я сжимаю в руке липкие лоскуты лопнувшего шарика. Резина прилипает к влажной коже.
Я впиваюсь взглядом в Демида. В того мужчину, которого я каждый день называла любимым.
Мой муж. Теперь — просто Демид. Чужой.
— Я хочу знать, Демид
Демид отводит глаза. Впервые за этот кошмарный разговор. Он смотрит на разбитый торт, на жалкий кусок с наполовину сдувшейся розой из крема. Его челюсть все так же напряжена, но в стальных глазах мелькает что-то... Стыд? Нет. Скорее раздражение. Раздражение на меня, на эту ситуацию, на необходимость говорить.
— Зачем тебе это, Минерва? — он вновь смотрит на меня. — тебе достаточно того, что мы разводимся…
— Недостаточно! — вскрикиваю я и отшвыриваю лопнувший шарик. — Говори!
Альбина съеживается на подлокотнике кресла. Ее пальцы нервно теребят обломок листа алоэ, сочащийся прозрачной, липкой жидкостью.
— Мина... — она шепчет, и ее голос дрожит. — Мы не хотели так... не сегодня... но Демид прав. Когда еще? Завтра? Через месяц? Боль не выбирает удобный момент.
Демид резко поворачивается ко мне. В его глазах вспыхивает тихая ярость, та, что копилась годами.
— Когда ты меня поцеловала, — он бросает слова, — после пожеланий пьяных баб, чтобы мы были счастливы и чтобы родили третьего ребенка! Как будто мы самая счастливая пара на свете! Как будто за этими стенами не тлеет труп нашего брака уже годы!
Он делает шаг вперед, его тень накрывает меня.
— Демид, не надо так... — Альбина встает, протягивает к нему руку.
— Все в порядке, Аля, — говорит он и продолжает смотреть на меня, — я понял, что не хочу тебя, не хочу третьего ребенка и не хочу называть тебя женой, Минерва. Может быть, стоило разговор завести до или после твоего дня рождения, но уже как есть. И ты должна это принять.
Альбина вздыхает:
— А меня этот разговор ждет впереди.
2
Я смотрю, как мама прижимает к губам дрожащие пальцы с идеальным, аккуратным розовым маникюром. Ее мир, такой же выверенный и правильный, как цвет лака на ногтях, трещит по швам. Ее взгляд, полный ужаса и растерянности, мечется от меня к Альбине.
И обратно. Секундная пауза, и вот она уже смотрит на отца, ища поддержки в его каменном лице, но не находит. Тогда ее глаза вновь возвращаются к Демиду, застывшему мрачной статуей у массивного домашнего бара из темного дуба, встроенного в нишу между книжными стеллажами, доверху забитыми книгами и нашими семейными альбомами с фотографиями.
Он выглядит чужим в нашей гостиной.
Да, он в нашем доме теперь чужой.
— Это как так? — обескураженно шепчет мама, и ее фирменный французский парфюм, который я всегда так любила, кажется мне теперь удушливым запахом моего семейного позора.
Она вновь смотрит на меня, будто я, ее старшая, разумная Миночка, сейчас все объясню, скажу, что это дурная шутка. — Как же так?
А после ее шепот перерастает в сдавленный стон.
— Ох, да как же так, вы что удумали, какой развод? — она смотрит на Демида, который с непроницаемым лицом делает глоток янтарной жидкости из бокала.
Цедит дорогое пойло, которое ему подарил мой папа.
Я вижу, как его катык двигает под кожей и как напряжены мышцы шеи под воротником рубашки.
— Мы хотим с Альбиной быть вместе, — он пожимает плечами, и этот жест, такой обыденный, такой спокойный, бьет меня под дых. — Все просто. Я решил изменить мою жизнь.
— Я не понимаю, — гремит голос отца, и я вздрагиваю. Он делает шаг вперед, его кулаки сжаты. — Вы из-за чего разрушаете две крепкие семьи?
Две крепкие семьи. Мне хочется рассмеяться ему в лицо. Крепкие, как карточный домик, папа. Один порыв ветра, одна «честность» — и все рассыпалось в прах.
— Папа, — подает голос Альбина, и ее голос сиплый, надломленный. — Мы любим друг друга. Мы хотим быть вместе. Ты это понимаешь? Так жить, как мы жили раньше, невозможно, просто невозможно. И вам придется принять наш выбор.
Она сидит в кресле справа от родителей. Не смотрит ни на меня, ни на маму с папой. Лишь изредка кидает взгляды на Демида.
Любят они. А что же я? Что же Ваня? Мы не любили? Или наша любовь просто не в счет?
Ваня после ночного разговора с Альбиной просто сел в машину и уехал. Молча. В неизвестном направлении. Как призрак растворился. Никто не знает, где он. Жив ли? Не сошел ли с ума от “честности” жены и ее желания быть с тем, с кем он на неделе жарил шашлыки и травил байки?
Мама тихо шепчет, что не знает, как реагировать. Массирует виски, прикрыв глаза.
Ей дурно, и мне тоже. Тошнота подкатывает к горлу, горькая и густая.
— Дети знают? — строгий вопрос отца адресован Демиду.
Демид медленно качает головой, его взгляд прикован к бокалу.
— Разговор с ними предстоит сегодня вечером. Когда они вернутся из школьного похода. Мы пока с Минервой решили не тревожить их. пусть спокойно вернутся домой.
Он говорит это так, будто обсуждает… не знаю… покупки в магазине.
Это же мои дети. Наши дети. Сегодня вечером он вырвет у них из-под ног землю. Уничтожит их веру в нашу крепкую семью.
— Я тоже еще не говорила с сыном, — сипит Альбина. — Но он уже мальчик взрослый, все поймет. Хотела на выходных, но у него там какая-то тусовка с однокурсниками... Да и с Ваней… нужно настроить здоровый диалог, как со взрослым.
Она с тихой надеждой в голосе добавляет:
— Ваня уже должен быть готов к адекватному разговору, а не только к хмурому молчанию и побегу. Так поступают подростки, — смахивает локон со лба. — Да, наверное, уже пришел в себя.
Я невесело хмыкаю. Пришел в себя. От такого не приходят в себя. От такого умирают внутри.
Демид отставляет стакан на барную стойку со звонким стуком.
Звук кажется невероятно громким в напряженной тишине. Он пытается улыбнуться, но получается кривая гримаса:
– Ну... мы все равно останемся семьей. Так или иначе.
Этот абсурд, эта попытка пошутить над трупом нашей семьи… У меня аж перехватывает дыхание. Я поднимаю на него глаза:
– Может, мне теперь выйти замуж за Ивана? – мой голос звучит странно ровно, почти весело, но эта фальшь режет уши. Усмешка сама срывается с моих губ– Чтобы семья уж точно осталась в том же составе, что и была? Идеальная симметрия.
Альбина слабо, виновато улыбается.
— Ваня вряд ли будет готов так скоро на новые отношения, — шепчет она, не поднимая на меня глаз. — Но… я не против, если вы сойдетесь. Вы тоже заслуживаете счастья.
Смотрю на сестру, на эту женщину, которую знала всю свою свою сорокалетнюю жизнь, с которой делила все секреты, все радости и горести. И вдруг в голове всплывает давний разговор. Месяц назад за веселым ужином… Это была шутка, от которой я глупо и наивно отмахнулась.
Мне было тогда так легко и весело.
– Альбина... – мой голос тихий, но он заставляет ее встрепенуться. – Ты... ты совсем не шутила тогда? Месяц назад? Когда предложила... поменяться мужьями?
Она наконец поднимает на меня взгляд. В ее глазах — смесь вины, страха и какой-то упрямой решимости. Она отводит глаза в сторону и шепчет жуткие слова:
— Не зря же говорят, что в каждой шутке есть только доля шутки.
3
— Начнете грызню? — ехидно спрашивает старшая пятнадцатилетняя дочь Сеня, встряхивая растрепавшуюся темно-русую челку, и лопает жвачный пузырь с усмешкой. — Или… — хмыкает, — начнете заливать, что вы все также нас любите… и бла-бла-бла?
Ее глаза, ярко подведенные жирным темным карандашом, сверкают вызовом. Чавкает жвачкой, но ее худощавая фигура в мешковатом черном худи напряжена, как перед атакой
— Сеня, — Демид вздыхает, — все верно, я все еще твой отец…
— А вопросы будут, с кем мы хотим жить? — усмехается младший тринадцатилетний Игнат. — С мамой или папой?
— Или будете пинать нас по очереди друг к другу, как футбольные мячи? — Сеня щурится с угрозой. — В перерывах будете таскать к психологу?
— К психологу я не пойду, — Игнат кривится и морщит веснушчатый нос. — Не заставите. Вам надо. Вы и ходите, а нас оставьте в покое.
— Я понимаю, такая новость…
— Да нам пофиг! — рявкает Сеня на Демида, который медленно и терпеливо выдыхает через нос.
Я стою у окна у высокой этажерки, скрестив руки на груди. Демид оглядывается на меня и говорит:
— Может, ты что скажешь нашим детям.
А у меня глотку схватил спазм. Я сейчас не смогу ни слова сказать.
Мне больно за моих детей. Они не заслужили нашего развода. Не заслужили того, что в их жизни теперь папа будет лишь наполовину.
— Лишь бы не начала ныть, — фыркает Сеня и закатывает глаза в попытке сымитировать интонации моего голоса. У нее неплохо это выходит, — какой ты, папа, козел и как ты мог… И за что ты так с нами? Я тебя люблю, трамвай куплю…
— Прекрати паясничать! — резко и грубо обрывает ее Демид. — Не смей передразнивать маму! Она ни в чем перед тобой не виновата!
— Подумаешь, позволила трахаться со своей сестрой, — хмыкает с вызовом Сеня.
Тошнота нарастает.
Воздух трещит от ненависти и боли.
Я вижу, как Демид буквально белеет, скулы резко выпирают под кожей. Его пальцы сжимаются в кулаки, костяшки белеют, а после разжимаются, но напряжение в пальцах остается. Он делает шаг к Сене:
— Я тебя очень прошу, дочка, так не выражаться.
Его голос — тихий, но такой страшный, что Игнат инстинктивно прижимается к спинке дивана, глаза расширяются.
Сеня не отступает. Она вскидывает подбородок, ее подведенные глаза горят азартом и обидой одновременно. Она перешла черту, и теперь ей остается только держаться.
— А хочешь сказать, что не позволила? — она переводит злой взгляд на меня. — Что ты молчишь? Ты же видела, как они друг на друга смотрели и… — вскрикивает, — ни черта не делала, слепая дура!
Обвинение справедливое, но обидное. По рукам пробегает дрожь.
Игнат испуганно косится на сестру. Он еще не готов к тому, чтобы кидаться оскорблениями в сторону отца и меня.
— Прекрати винить мать! — Демид тоже повышает голос. — Меня вини! Это я требую от твоей матери развода! Я! Я ухожу!
— Чем тетя Альбина лучше чем мама? — Сеня подходит к отцу вплотную. — Они же ведь даже похожи.
— Дочка, ты лишь должна знать то, что я люблю тебя и Игната, — хрипит напряженно Демид. — Я ваш отец…
Тут я уже не могу спокойно стоять. У меня не выходит сглотнуть ком тошноты, и я торопливо выхожу из гостиной, прижав пальцы ко рту. Дышу тяжело.
— Минерва, — Демид выходит за мной. — Это важный разговор и он не окончен…
Я бегу в гостевую уборную у лестницы, спотыкаясь о ковер. Дверь захлопываю за спиной, поворачиваю ключ дрожащими пальцами.
Зеркало над раковиной. Мельком гляжу в него. Бледная тень с огромными глазами и впавшими щеками.
Припадаю к холодному краю унитаза, и все, что копилось часами – страх, стыд, бессильная ярость – вырывается наружу горькими спазмами. Слезы смешиваются со слюной и желчью. Тело трясет мелкой дрожью, как в лихорадке.
Снаружи, за дубовой слышу голоса, сдавленные, словно в вакууме.
— Вот будет прикол, — ехидно смеется Сеня, — если мама залетела от тебя, а ты… к тете Альбине навострил лыжи. Я с удовольствием над всем этим поржу.
Залетела?
Что за бред?
Мы с Демидом предохранялись в те редкие моменты нашей близости, когда я настойчиво лезла к нему исполнять супружеский долг.
Да, в последнее время инициатива всегда шла с моей стороны, а Демид всегда лез за резинками, когда ему не удавалось избежать близости.
Я, правда, слепая дура.
Я прижимаю ладони к ушам, но слова Сени пробиваются сквозь дубовую древесину и мои руки, острые и ядовитые:
— Это же, правда, смешно. Залететь от мужа, который любит твою сестру, и еще в сорокет.
— Замолчи! — гаркает Демид.
— Может, маме, просто плохо, — сдавленно отзывает Игнат. — Пап… А если… ты тогда останешься?
Я вытираю рот тыльной стороной ладони, дрожь не отпускает. Прислоняюсь лбом к прохладной плитке стены. Забеременеть? Сейчас? Когда все рушится? Мысль абсурдная, чудовищная.
— Пап, ты куда? — спрашивает Игнат.
— В аптеку, — мрачно отвечает Демид. — За тестами на беременность.
4
Заварник тяжелый в моих руках.
Фарфор, расписанный синими васильками — подарок мамы на прошлый юбилей.
“Настоящая семья пьет чай из настоящего фарфора,” — сказала она тогда, улыбаясь.
Только теперь настоящий в моей жизни лишь фарфор, а не семья.
Открываю банку с мелиссой. Аромат, который раньше обволакивал теплом, успокаивал после трудного дня, теперь бьет в нос едкой волной. Тошнота подкатывает к горлу, кислая и густая.
Ромашка — вторая банка. Ее пыльный, лекарственный запах смешивается с мелиссой в противный резкий коктейль.
Мой желудок сжимается спазмом.
Я засыпаю ложку за ложкой сухих листьев и цветков в носик заварника. Движения автоматические, как у заводной куклы. Шуршат сухие травы, а сердце стучит тихо.
Подхватываю заварник двумя руками. Разворачиваюсь к столу. Делаю шаг.
И пальцы разжимаются сами собой.
Звон! Оглушительный, пронзительный, разрывающий тишину. Фарфор бьется о белую плитку с таким треском, будто взрывается бомба. Острые осколки, похожие на белые молочные льдинки, разлетаются во все стороны.
Сухой чай — мелисса, ромашка — рассыпается пестрым, душистым мусором. Аромат трав становится невыносимым. Я зажмуриваюсь.
Внутри — вакуум. Ледяная пустота. Ни страха, ни гнева, ни даже печали. Просто… ничего.
Я знаю, что это самообман. Знаю, что любой взгляд, любое слово, любой неловкий жест могут пробить эту плотину. А потом — придет Ужас. Ужас перед завтрашним днем, в котором я могу быть беременной от Демида.
А он любит мою сестру.
Тихо опускаюсь на корточки. Плитка холодная под коленями сквозь тонкую ткань брюк. Аккуратно, как археолог, собираю осколки в одну кучку.
Лиш часть васильков уцелела. Кончики пальцев скользят по холодным краям. Вот этот крупный, с ручкой… Вот острый, как бритва…
Шаги. Тяжелые, знакомые. Демид.
Он входит на кухню, проходит мимо меня к столу, не глядя. Кладет на белую столешницу пластиковый пакет. Внутри — коробочки. Разные. Яркие. Надписи кричат беззвучно: «Тест на беременность», «Сверхчувствительный», «Результат за 1 минуту». Их целая куча. Он скупил пол-аптеки.
Чувствую, как его взгляд наконец опускается на меня, присевшую среди осколков. Тяжелый, оценивающий. В нем нет тепла, нет даже жалости. Просто констатация факта: вот она, его нелюбимая жена, разбирает последствия своей неловкости.
И в этот момент острый край фарфорового осколка вонзается в подушечку указательного пальца левой руки.
— Ой! — Вырывается само собой, тихий звук удивления, а не боли.
Боль приходит мгновением позже — острая, жгучая.
Сначала появляется крошечная алая капелька. Она дрожит, растет. И вдруг — тоненький ручеек крови стекает по бледной коже к ладони. Я машинально подношу палец ко рту, ведь срабатывает инстинкт.
— Не надо. — Голос Демида спокоен, деловит.
Он уже рядом. Его рука опускается мне на плечо, твердая, направляющая.
Подхватывает под локоть
Он поднимает меня на ноги, как неуклюжего ребенка, действуя с той же мягкой настойчивостью, с какой когда-то учил кататься на велосипеде Сеню. Отводит в сторону от зоны катастрофы.
— Смотри под ноги.
Тянется к верхнему шкафчику возле раковины.Там у нас хранится аптечка.
Достает зеленую пластиковую коробку с красным крестом. Ставит на стол рядом с пакетом тестов. Открывает. Запах йода и медикаментов смешивается с чайным ароматом, делая воздух еще более ядовитым.
Кровь ползет по коже тонкими теплыми нитями и капает на белый кафель.
Кап-кап.
Слежу за его руками. Широкие, сильные, с коротко подстриженными ногтями. Те самые руки, что держали меня, гладили детей, строили нашу беседку по выходным. Теперь они достают вату, бутылек с бесцветной жидкостью, узкий белый бинт.
Берет мою руку. Его пальцы теплые, мои — ледяные. Он не смотрит мне в глаза. Только на рану. Смачивает ватку дезинфицирующим средством. Резкий, химический запах бьет в нос.
Жжение. Я вздрагиваю, но молчу. В груди разверзается дыра. Она такая огромная, что кажется, сейчас засосет весь наш дом. Я забываю дышать. Просто стою и наблюдаю
Он промокает кровь, аккуратно очищает края пореза. Движения точные, медицинские. Как будто чинит сломанный прибор. Ни нежности, ни сожаления. Просто процедура. Накладывает сухую ватку, начинает бинтовать. Белая лента обвивает палец туго, но не больно. Его пальцы ловко завязывают маленький, аккуратный узелок на верхней стороне.
Заканчивает. Его пальцы отпускают мою руку. И только тогда он поднимает взгляд.
Наши глаза встречаются. Ничего в его взгляде не могу узнать, понять.
Я сжимаю перебинтованный палец другой рукой, пытаясь сдержать дрожь, которая хочет прорвать ледяной панцирь. Сердце стучит тихо-тихо, как у замерзающего, готового уснуть навсегда.
— Я уберусь здесь, — говорит он тихо, отводя взгляд к осколкам и рассыпанному чаю. Голос ровный, без эмоций. — Заварю тебе другой чай. А ты… — Он кивает в сторону пакета на столе. — Пожалуйста, сходи и сделай тесты. Сейчас.
Его «пожалуйста» звучит как приказ. Вежливый, но железный.
Смотрю на коробочки. На их яркие, лживо-оптимистичные упаковки. На Демида. На его каменное лицо. Тошнота снова подкатывает, горьким комком.
Тихо, почти шепотом, выдавливаю вопрос, который жжет губы:
— А что… это изменит, Демид?
5
Демид молча тянется к верхнему шкафчику. Шуршание пакетов с крупой, глухой стук крышек.
Он достает запасной заварочный чайник – простой стеклянный, с металлической крышкой и ручкой, легкий и неказистый после тяжелого фарфора.
Ставит его на стол рядом с проклятым пакетом с тестами на беременность. Звук стекла о столешницу – короткий, холодный тук.
А я стою. Прижала перебинтованный палец к груди. Кровь пробивается сквозь вату, на бинте алеет маленькое пятнышко. Оно пульсирует в такт сердцу, которое бьется где-то в горле, глухо и часто.
Взгляд застыл на пакете с тестами.
А в урне лежат белые осколки, как куски костей. Мой любимый чайник разбит. Как и я.
Двадцать лет назад я сделала свой первый тест на беременность.
Утро, солнце полосами на паркете нашей первой съемной квартирки. Дрожащие руки, розовая полоска-призрак.
Как билось сердце! Как воздух звенел от предвкушения!
“Демид! Демид! Смотри!”
Я помню его объятия, смех, поцелуи в макушку, в живот, еще невидимый.
«Если девочка, то Есения, а если мальчик то Игнат»
Восторг, разрывающий грудь. Любовь, густая, как мед. Счастье. Квинтэссенция солнечного молодого счастья.
Сейчас в груди – выжженная пустыня.
Голое отчаяние, холодное и соленое на губах.
Не хочу знать. Мысль ясная, паническая. Если узнаю сейчас, что ношу под сердцем ребенка того, кто меня разлюбили, мозг перегорит. Я потеряюсь. Время свернется, пространство расползется.
Я упаду в черную дыру и меня не станет. Я сойду с ума.
— Минерва, — голос Демида тихий и строгий. Он стоит у раковины, ополаскивает чайник от пыли. Не смотрит. Голова лишь чуть повернута в мою сторону. — Займись тестами. Пожалуйста. Я тебя очень прошу.
Его «Пожалуйста» — его вежливое лезвие. Я сжимаю перебинтованный палец сильнее.
Боль пронзает, резкая, отрезвляющая.
Если я беременна, то все станет в миллион раз хуже. Сложнее. Невыносимее. Горше.
Демид отставляет заварник, и наливает из графина воду в электрический чайник.
Щелк. Загорается белая подсветка у дна чайника.
Демид поворачивается, опирается о столешницу одной рукой.
— Понимаю твое замешательство, — говорит он тихо. Глаза его пустые, усталые. — Поверь, я сам… невероятно растерян. Но знать надо. Беременна ты или нет.
— Я… я сейчас хочу умереть, Демид, — вырывается у меня.
Искренне. Глубинно. В этом – вся правда моей изуродованной души.
Он закрывает глаза. Тяжело, медленно вздыхает. Звук похож на стон.
— Пройдет время, — говорит он, глядя куда-то в пол. — Тебе… станет легче. Обязательно. Мы… все… как-нибудь поймем, как жить дальше. — Слова без веры. Пустые. — Но сейчас… нам нужно знать. Введена ли в наше уравнение… новая переменная.
Горькая, истерическая усмешка поднимается из самой глубины. Я хватаю пакет с тестами. Пластик хрустит в моей сжатой руке. Острые углы коробок впиваются в ладонь.
— Новую переменную? — шиплю я, глядя на него. — Вот как ты это называешь? Вероятного нашего ребенка? Переменная?
Он молчит. Отворачивается к шипящему чайнику.
Я разворачиваюсь и почти бегу из кухни. Кровь с пальца отпечаталась на бинте ярче. В ушах – звон. В носу – привкус желчи.
В дверном проеме гостиной – тень. Сеня.