- -
- 100%
- +
— Мне все это надоело, — Ярослав неожиданно агрессивно отбрасывает от себя вилку. — Вся эта пустая болтовня… — запрокидывает голову к потолку и выдыхает. — Ты надоела.
Я замираю с открытым ртом. Рука вздрагивает, пальцы слабеют, и я роняю ложку и миску с зеленым салатом, который я заправила горчичным соусом.
Стук.
Ворох промасленных листьев руколы, шпината и базилика рассыпаются по белой скатерти, которая желтеет от оливкового масла и горчицы.
— Я что-то не то сказала? — тихо спрашиваю я.
Яр не в духе.
Возможно, сорвалась какая-то сделка или же переговоры с китайскими инвесторами вымотали. Китайцы — самые сложные партнеры. Хитрые, изворотливые и каждый раз норовят прогнуть или обмануть в договорах.
Я сразу поняла, что у Яра был тяжелый день, когда он только переступил порог дома.
Молчаливый он кинул на пол пиджак и со вздохом скрылся в гостиной, где на минут десять задержался у мини-бара.
Ни слова не проронил.
Только зубами поскрипывал и крепко стискивал стакан с янтарной жидкостью до побелевших костяшек, мрачно разглядывая узор обоев.
— Яр, — я тяну руку к его ладони.
Он раздраженно отмахивается от меня и откидывается на спинку стула:
— Не лезь.
Обидно. До слез.
Но я сглатываю, и медленно выдыхаю. Мой муж — тяжелый человек, и, вероятно, я зря решила разрядить обстановку за столом милыми разговорами о новых соседях, которые с собой привезли маленькую собачку. Такую очаровательную крыску, которая яростно меня облаяла.
— Я хочу развод, — четко и тихо проговаривает Ярослав. — Я тебя не люблю. Меня тошнит.
Затем он, отбросив мятую салфетку из тайского хлопка с бамбуковыми волокнами на стол, резко встает и шагает прочь.
Я медленно моргаю и перевожу растерянный взгляд на дрожащие руки, а после касаюсь щек.
Они — влажные от слез.
— Яр… — сипло шепчу я. — Что ты такое говоришь?
А после я оглядываюсь на пустой проем столовой. Я вскакиваю. Стул с громким стуком падает на паркет и я кидаюсь в гостиную за мужем:
— Ярослав! Что это значит?!
Я почти кричу. В моем голосе прорывается паника и ужас. Какой развод в пятьдесят лет?!
— Ты все расслышала, — шагает размашисто мимо дивана. — Мы разводимся.
Я замираю под хрустальной люстрой, которая должна сейчас сорваться и разбить голову.
— Давай без истерик, — Ярослав зло оглядывается.
— Ты меня бросаешь? — хриплю я. — Сейчас?
Он не может. Меня трясет. Желудок схватывает острой болью, а после расходится слабостью по всему телу и бьет головокружением.
Меня ведет в сторону, и я ищу опору рукой в воздухе. Оседаю на журнальный столик, скинув с него журналы и блокнот для записей.
— Почему, Яр?
Ярослав медленно разворачивается ко мне. Высокий, огромный, широкоплечий и грозный. Его лицо с жесткими грубыми чертами лица и злыми черными глазами меня пугает до мелкой дрожи, что поднимается аж из кишков.
Вот каким его видели другие.
Страшным до икоты. Теперь я понимаю, почему подчиненные Ярослава в прошлом прозвали его «огром».
Огр и есть: крупная челюсть, которую я так часто гладила пальцами и целовала, чуть выдвинута вперед, взгляд — исподлобья.
Другие его боялись, чужие дети пугались до слез его угрюмого взгляда, а я его любила, но сейчас я вижу жестокого огра: большой, злой и лишенный человеческого сердца.
Лишен любви, жалости и уважения ко мне.
— Мам! Это я! — доносится из глубины дома голос нашей дочки Василисы. — Приехала за рюкзаком Максима! Он забыл его сегодня! Только сейчас спохватился! Эти дети… — что-то бурчит неразборчивое и вновь кричит. — Я его заберу и убегаю! Мне еще Кольку забирать с тренировки! — прорезается раздражение. — Ты меня слышишь? Ты, вообще, дома?
Яр не пугается того, что к нам внезапно заехала дочь. Нет в глазах паники или растерянности, и я понимаю, что насчет развода он не шутил.
Он серьезен.
— Мам, блин! Что за молчанка? Ты дома?
Нашей Васе тридцать лет. Яр помог старшенькой открыть несколько салонов красоты и помогает до сих пор. Где-то поможет с налоговыми проверками, где-то его «мальчики» прикроют от конкурентов, где-то решает вопросы с расширением и новыми филиалами по городу.
Вероятно, в этом тандеме не все так просто, и папуля через маникюрчики, стрижечки и шугаринг отмывает деньги, но это лишь подозрения, которые у меня вспыхнули только сейчас.
Не зря же налоговики говорят, что сфера обслуживания — прикрытие для теневых схем серьезных дядечек.
А Ярослав — очень серьезный дядечка, с которым осторожничают и хитрые китайцы.
— О, па, и ты дома? — в гостиную заглядывает Вася. — Я вам помешала скандалить?
Я всхлипываю. Щеки щиплет от слез, и я не могу отвести взгляда от Яра, который хмуро на грани приказа, который отдают непослушным собакам, говорит:
— Возьми себя в руки. Не будь жалкой, Лера.
Я жду, что Вася удивится. Я жду ее недоумение, вопросов и того, что она вступится за меня, но она лишь напряженно проходит в гостиную и скрещивает руки на груди. Хмурится.
— Папа хочет развод… — едва слышно говорю я и дрожащей ладонью вытираю слезы с щек, — он больше не любит меня…
Но, похоже, для Василисы это не новость. Она поджимает губы. Может, это шок?
— Лер, у меня другая женщина, — бьет наотмашь жестокими словами, — я больше не могу и не хочу терпеть тебя.
Глава 2. Кто она?
— Что?.. — я, не осознавая себя и своих движений, встаю с журнального столика. — Другая женщина…
Отступаю в сторону под новой волной паники и путаюсь в своих ногах. Жалко ойкаю и бухаюсь на диван с широко-раскрытыми глазами.
Мы с Яром со школы вместе.
С девятого класса.
С того самого, когда он отогнал от меня трех пьяных придурков, когда я возвращалась вечером с фортепиано.
Ну, как отогнал. Кому-то нос сбил в сторону, кому-то чуть глаз не выбил, а третьему сломал ногу под мигающим фонарем.
Я до сих пор помню его темную фигуру и как от него отползает стонущая и мычащая пьянь, у которой были на одинокую меня отвратительные планы.
— Теперь одна не будешь ходить, — Яр тогда грубо взял меня под руку и потащил за собой.
Он и тогда был выше сверстников. Крупнее. Молодой огр среди худых, угловатых подростков.
Его все боялись, а я, открыв рот, смотрела на него. Большой, сильный и не боится пьяных мужиков.
Готов выйти против толпы, и в его ладони моя ладонь была маленькой, будто игрушечной.
Был моим, а теперь… теперь другая в его мыслях, а я… я надоела, и от меня тошнит.
— Ты лжешь, — дрожащим голосом говорю я. — Нет у тебя другой… Ты не мог… Ты обещал любить только меня… Только меня.
Я была его куколкой. Его ангелочком. Его малышкой.
Такая любовь не проходит. Не исчезает. Не испаряется. Огры влюбляются раз и навсегда.
Так говорят сказки. Неужели лгут?
Мои плечи сильно дергаются в отчаянном всхлипе, и прикрываю пальцами губы, которые в отчаянии кривятся.
Я закричу.
В мою грудь будто вогнали несколько холодных стальных прутов. С трудом могу выдохнуть.
Я умираю.
Удары сердца отдаются в висках пульсацией боли, а желудок разъедает кислота и поднимается к глотке.
Я где-то на грани реальности и кошмаров. Меня покачивает в сторону, и я издаю низкий клекот женской скорби над жизнью и наивностью.
— Господи, Лера, да сопли ты уже свои подбери! — раздраженно гаркает на меня Ярослав.
Даже пол вибрирует от его приказа. Сердце сжимается.
— У тебя другая женщина… — сипло отзываюсь я и закрываю лицо руками, забиваясь в бессилии в угол дивана.
— Да, любимая женщина, — четко проговаривает.
— А я? — мои ладони соскальзывают с мокрого от слез лица.
— А ты, — презрительно отрезает, — привычка, от которой пора отказаться.
Я ищу загнанным взглядом поддержку у дочери, которая в ответ лишь пожимает плечами:
— Вот теперь и ты знаешь, кем ты стала для отца за все эти годы.
— Что?
Моя дочь не удивлена заявлением отца, который выходит из гостиной и недовольно кидает:
— Успокой свою мать. Сейчас она не готова к разговору. Будет истерить и нервы мотать.
— Кто она?! — взвизгиваю я.
Да какая разница кто.
Наверное, он, как и другие мужики в его возрасте, повелся на молодость и свежесть.
Сколько историй о таких, как я? Многие мужья без сожалений уходят от пятидесятилетних жен, и каждый говорит, что любовь умерла.
Уходят, вновь женятся и живут счастливо, пока их жены остаются в климаксе и одиночестве, ведь спрос на теток, которые могут вернуть упругость сиськам лишь через импланты, низкий.
Как же это несправедливо.
Наши с Ярославом полтинники на разных полюсах.
— Яр! — я поднимаюсь на нетвердые ноги и делаю несколько шагов вперед, как живой мертвец. — Кто она?!
— Мам, — Вася преграждает мне дорогу, пытается вернуть обратно на диван, — тише, мам. Тебе, правда, надо успокоиться.
Я отталкиваю ее с криками, бросаюсь к дверям гостиной, но колени подкашиваются, и я со всхлипами оседаю на плотный ковер.
Выходит, что в последнее время он возвращался в плохом настроении не из-за сложностей в бизнесе, а из-за меня?
Он просто не хотел возвращаться ко мне.
Не хотел видеть меня.
Слышать мой голос.
Терпеть мое общество рядом.
— Мам, прекрати, — Вася поднимает меня ноги и отводит к дивану, — чего ты хочешь добиться от отца слезами?
Она аккуратно приглаживает мои волосы, и ее движения я ощущаю, как удары по голове.
Когда ее ладонь касается макушки, то я вздрагиваю.
— Сейчас с отцом тебе надо вести спокойно и сдержанно. Неужели ты этого не понимаешь?
В замешательстве вглядываюсь в глаза Васи. Они у нее от отца: такие же темно-карие, почти черные, а над ними — густые брови, которые каждые две недели она корректирует у мастера.
— Ты знала?
— Мам, не включай дурочку хотя бы передо мной, — она сердито усмехается, — хочешь сказать, что ты сама ничего не подозревала? Правда?
— Не трогай меня, — яростно отмахиваюсь от ее рук и вскакиваю на ноги.
Меня опять пошатывает.
— Знаешь, мама, ты ведешь себя сейчас как подросток, — Вася цыкает. — В пятьдесят лет можно быть уже более трезвой и адекватной? Или ты все никак не хочешь взрослеть?
— Почему ты так со мной разговариваешь?
— Пытаюсь привести тебя в чувство! — повышает голос и резко поднимается на ноги. — Не понимаешь, что ли? Ты только хуже делаешь! Чего ты ждешь от отца сейчас? Он хочет развод, и мужики в такие моменты не будут терпеть все эти сопли-слезы!
— Ты на его стороне… — отступаю в шоке от дочери. — Ты все знала…
С раздраженным вздохом пропускает волосы сквозь пальцы и поднимает взгляд к потолку, намекая, что я утомила ее своей жалкой тупостью.
— Да, — она вновь пристально смотрит на меня. — Узнала около двух недель назад. Она ко всему прочему еще и залетела. В сорок шесть лет. Прикинь?
Глава 3. Противно смотреть
— Беременна? — повторяю, будто завороженная злым духом. — В сорок шесть? Ей сорок шесть лет?
Я потрясена.
Так Ярослав купился не на молодость и не глупость и наивность юной дурочки, которая ищет в возрастных партнерах папочку?
То есть это не мужицкие комплексы пятидесяти лет в нем заговорили?
А все же чувства?
— Нет, — качаю головой и пячусь, — я тебе не верю…
То, что мужиков в какой-то момент тянет к молодым и задорным, можно понять. Мы все боимся старости.
Все страшимся тех изменений, которые претерпевают наши тела, и для психики тяжело принять, что ты уже не молодой бычок. Поэтому-то их и тянет к молодым. Они доказывают себе и другим, что они еще ого-го!
Но это не случай Ярослава.
Его любовница всего на четыре года младше. Это не мужицкая блажь испуганного эго. Это отношения другого уровня, и зацепили Ярослава не сочными губами и гладкой свежей кожей, а чем-то более глубокими и проникновенным.
Это не тупая случка.
Это… чувства. Запретные, скрытые, подлые по отношению ко мне, но все же чувства и тот интерес, который рождается к личности, а не к круглой молодой заднице.
— Почему ты мне сразу не сказала?
Хотя что бы это изменило?
Мне было бы легче? Нет, но хотя бы тогда дочка была бы на моей стороне. Была бы моей соратницей, а она все знала эти две недели, приводила сыновей и не стыдилась смотреть в глаза.
— Это ваши отношения, мам, — Вася кривится, — и я решила в них не лезть. Окей? Я бы стала, как обычно, крайней.
— За что ты так со мной?
— Как? Как, мам? — Вася разводит руки в стороны. — И как бы я тебе это все сказала? Это папа должен был все тебе разъяснить, и он это сделал. Теперь ты будешь либо истеричкой, которая загонит себя в психушку, либо адекватной женщиной, которая понимает, что сама налажала в своем браке! — переходит почти на крик. — Давай, продолжай ныть и заливать все тут слезами! Бедная несчастная!
— Я виновата?
Это какой-то сюр.
Я виновата в том, что мой муж пошел налево и что внезапно разлюбил меня спустя целую жизнь? Да чем же я заслужила моральные пинки от родной дочери?
— Это не молодуха, мам, — Вася смеется, — не шмара, которая цепляет папиков наивными глазками и тупостью, ага? Это взрослая женщина. Почти твоя ровесница. Разве нет повода для размышлений, а?
— Не смей меня обвинять!
В женской злобе я хватаю с пола журнал, с которым кидаюсь на удивленную дочь, но когда я замахиваюсь, то все же останавливаюсь.
— Ты обалдела, мам?
Журнал выскальзывает из моих пальцев, и я с рыданиями отворачиваюсь от дочери, которую чуть не ударила.
— Мама, — недовольно тянет Василиса и силой усаживает меня на диван.
Отправляется на кухню и возвращается со стаканом воды, которые нетерпеливо протягивает мне:
— Выпей воды.
— За что вы так со мной.
— Ну, правда, подбери уже сопли! — повышает голос и отставляет стакан воды на столик. — Не будь такой жалкой! Не ты первая разводишься! Если допустила все это, то хотя бы выйди из брака не сопливой тряпкой!
Затем она лезет в карман короткого жакета за телефоном и торопливо что-то в нем печатает, сердито покусывая губы.
— Кому ты пишешь? — поднимаю загнанный взгляд.
Ничего хорошего уже не жду.
— Я тебе отправила контакты психолога, — прячет телефон в карман и строго смотрит на меня. — Я понимаю, что ты у нас очень чувствительная тетенька, но в разводах, как и в бизнесе, не терпят жертв, и папа сопливых слабаков и слабачек не уважает. Ты теперь не в категории любимой жены, мам.
Дышу тяжело, прерывисто.
Дочка говорит жестокие, но правдивые слова.
Она не жалеет меня, но какой мне толк будет от жалости?
Однако сейчас мой разум помутнен.
Разве мы требуем от человека трезвости и адекватности, когда умирает любимый и близкий человек? Ярослав для меня умер.
Моего мужа больше нет. Нет моего неуклюжего огра, который при скандалах легко запрокидывал меня на плечо и утаскивал в спальню, чтобы срочно помириться со мной.
Давно он этого не делал, и после скандалов в последнее время не торопился мириться даже на словах.
Не видел смысла, ведь он больше не любил меня, и мои негодования его не трогали и тревожили.
Я стала для него истеричкой, чьи возмущения, если они вспыхнули, перетерпеть. Сама успокоится, если проигнорировать, крепко сцепив зубы.
— Как же я без него… — мое тело бьет, как в лихорадке, а на лбу проступает холодная испарина страха перед будущим, в котором я стану одинокой и неприкаянной женщиной.
Ярослав — вся моя жизнь. Часть моей души. Мой суровый великан-защитник и грозная стена, за которой я пряталась от жестокого мира.
Я чувствую себя маленькой брошенной девочкой, пусть мне и пятьдесят лет. Меня все эти годы оберегали, баловали, носили на руках, а сейчас просто вышвырнули за борт в ледяные воды.
— Яр! — я хочу вновь броситься за мужем, но Василиса дергает меня за руку, разворачивает к себе и одаривает резкой молниеносной пощечиной.
Я испуганно замираю, прижав ладонь к щеке, и Василиса подается в мою сторону:
— Хватит унижений, мама. Он дал ясно тебе понять, что он не хочет слышать от тебя криков и слез.
— Ты меня ударила…
— Привела в чувство, — с угрозой прищуривается. — Если ты к нему и поднимешься в кабинет, то не в соплях. На такую тебя противно смотреть.
Глава 4. Пришла в себя?
— Все, мам, мне пора, — говорит Вася и закидывает зеленый рюкзак на плечо.
— Ты так и не сказала, кто она.
— Пусть папа тебе все рассказывает, — Вася закатывает глаза, разворачивается и торопливо шагает к дверям гостиной. — Я заехала только забрать рюкзак.
Оглядывается, когда я ее тихо прошу:
— Не уезжай.
Пусть она и груба со мной в выражениях, но она мой голос разума. Жестокий, но холодно сдерживает истерику, в которой я могу лишиться рассудка.
— Мам, мне за Колей надо заехать и забрать его с тренировки, — хмурится, — у меня своя семья есть, мам, если что, а ты уже девочка взрослая. Очень давно взрослая.
— Я тогда с тобой поеду! — решительно встаю.
Я потеряла всю свою зрелость и взрослость.
Конечно, я понимаю, что мне сейчас не стоит хвататься за юбку дочери, но я себя мало контролирую.
— Все, мам,я ушла, — Вася качает головой и оставляет меня. — Ее напряженный голос летит из холла на второй этаж к отцу. — Все, пап, я уехала! Надеюсь, ты не забыл, что ты на следующих выходных обещал Максиму и Коле отвезти их порыбачить!
Какая, блин, рыбалка после такой новости? Чувствую себя дурой, которая ничего не понимает в этой жизни.
Муж требует развод?
Наплюй! Ничего страшного не произошло и никто не отменит рыбалку для внуков. Жизнь идет своим чередом.
— Я помню, — слышу глухой ответ Яра, — будет им рыбалка. Я планы не поменял.
— Вот как раз с ними и переговоришь… — Вася выдерживает паузу, — объяснишь все это, пап. Ты же согласен, не мне им объяснять, что ба и деда решили развестись.
— Согласен. Я все им объясню.
У меня мурашки бегут по плечам, и я пытаюсь стереть их с кожи и успокоиться.Хочу сбежать.
— Маму успокоила?
Закусываю внутреннюю сторону щеки до боли.
Вася права. Слезами сейчас Яра не проймешь, и я его презрительной жалости не хочу.
— Относительно успокоила, — устало отвечает Вася. — Вы все-таки втянули меня в свои разборки. Две недели назад ты сказал мне не лезть не в свое дело, а сегодня я на передовой.
— Лучше ты ее успокоишь, чем я, — угрюмо заявляет Яр. — Я бы мог серьезно вспылить, Васюш. Это хорошо, что ты заехала, а то… — угрожающе посмеивается, — мы бы стали участниками криминальной хроники в новостях.
Волосы по всему телу приподнимаются. Вот так шутит мой муж. Его шутки всегда вызывали в окружающих недоумение, испуг и напряженный сиплый смех.
— Несмешно, пап.
— Иди, — милостиво отвечает Яр. — Я немного успокоился. Подышал на балконе.
Василиса что-то тихо говорит ему, но я не могу разобрать ее слов, потому что на меня опять накатывает ревность, обида и жалость к себе.
Вцепившись в волосы, кружу вокруг дивана.
Может, довести Ярослава до бешенства, и пусть он прикончит меня в пылу ярости? Для меня лучше лежать красивой в гробу, чем быть нелюбимой и надоедливой мегерой.
Останавливаюсь, когда слышу, как щелкает замок входной двери. Василиса ушла. Бросила наедине с Ярославом, чьи твердые шаги я различаю в гнетущей тишине.
Когда он заходит в гостиную, я не поворачиваюсь к нему и блекло смотрю перед собой. Чувствую его пристальный взгляд на моем затылке.
— Уже не рыдаешь, — хмыкает, — уже хорошо. Я дам тебе минут сорок, чтобы ты привела себя в порядок, и мы поговорим.
Я не шевелюсь.
Почему тогда в девятом классе я не испугалась того, как мой одноклассник-переросток раскидал похотливых пьянчужек? И не просто раскидал, а нанес серьезные травмы каждому из них?
И почему меня совсем не напрягало то, что другие сторонились Ярослава и опускали взгляд, когда он появлялся в школьном коридоре?
Сколько лет прошло, и Ярослав их взял и обесценил за один вечер.
Раз, и я ему оказалась больше не нужна, а ведь какие слова мне шептал на нашей свадьбе!
Какие клятвы давал!
— Ты мне обещал, что никогда не обидишь меня, — тихо заявляю я и опускаю руки безвольными вялыми канатами вдоль тела. — Обещал…
Резко разворачиваюсь к Ярославу и кричу:
— Обещал! Черт тебя дери! Обещал!
— Если ты сейчас же не успокоишься, то тебе придется принять холодный душ, Лера, — в упор смотрит, — ты меня своими криками только провоцируешь.
— Все, что ты говорил мне, было ложью!
Меня захлестывает обида новой мощной волной, и я кидаюсь на Ярослава с кулаками, и я встречаю уверенный и равнодушный отпор.
Он с тяжелым вздохом перекидывает меня через свое могучее плечо и неторопливо выходит из гостиной.
В своих визгах и ярости я выпадаю из реальности в черную бездну безумия, из которой я выныриваю под струями ледяной воды. Я захлебываюсь, пытаюсь отмахнуться от направленной на меня душевой лейки, отфыркиваюсь и слышу:
— Будешь так орать, то, честное слово, вызову санитаров с волшебным укольчиком.
Холодные струи бьют в лицо, и я вжимаюсь в кафельную стену, прикрыв руками голову.
— Пришла в себя? — выключает воду.
Боже, как это унизительно.
Сначала тебе целуют кончики пальцев, а потом поливают холодной водой с приказами закрыть рот и успокоиться.
Швыряет в меня полотенце, которым я в жалком подчинении накрываю голову. Трясусь.
— Надень красивое платье, — строго и безапелляционно командует Ярослав, — туфли, уложи аккуратно волосы… Если ты сама себя не уважаешь, то как мне в тебе увидеть достойную женщину, м?
Глава 5. Так долго
Яр прищуривается, оценивая мое состояние. Мне потребовалось около двух часов, чтобы я смогла одеться, причесаться и хоть немного взять себя в руки. Глаза еще щиплет, а глотку распирает изнутри ком слез, но я больше не кричу.
Сижу в глубоком кресле перед столом, за которым меня пристальным взглядом сканирует Яр, и дышу медленно через нос.
Периодически задерживаю вдох или выдох, когда слезы норовят сорваться с ресниц. Не моргаю, дожидаюсь, когда они подсохнут, и вновь дышу.
Тихо и судорожно.
Стискиваю подол платья до болезненного напряжения в суставах и слабо улыбаюсь, немного вскинув подбородок:
— Доволен?
Я выполнила все требования.
Пришла на разговор к Ярославу усмиренная и аккуратная. Никаких уродливых потеков туши под глазами, растрепанных волос, визгов ненависти.
— Я надела твое любимое платье, — усмехаюсь уголками губ.
Бордовое, тесное и с глубоким декольте. Я его купила три года назад на двадцать седьмую годовщину свадьбы.
Яр был в восторге, и в медленном интимном танце в полумраке гостиной он заявил, что это платье будет его любимым.
Яр кивает:
— Сейчас ты выглядишь хорошо.
Ресницы вздрагивают.
Как он может быть таким жестоким со мной? Я же всегда была его малышкой, его солнышком, его котенком, а сейчас в нем нет ни капли жалости.
— Я не хочу, чтобы ты разводила истерики и слезы, — Яр так тяжело и устало вздыхает, будто всю ночь разгружал вагоны, — они лишь раздражают.
— Я поняла тебя, Ярослав, — опускаю взгляд и переплетаю пальцы в напряженный замок.
Буравлю взглядом цветочный узор ковра и недоумеваю. Ни одна женщина в моем возрасте не будет готова к известию, что ее разлюбили и что ее заменили другой.
Вот так просто.
Будто и не было тридцати лет брака в любви, заботе и уюте.
— Кто она, Яр? — едва слышно спрашиваю я. — Я ее знаю?
— Да, — равнодушно отвечает.
У меня сердце замедляется и будто останавливается. Мозг судорожно перебирает всех знакомых женщин в возрасте сорока шести лет.
Кто посмел украсть у меня моего мужа? Кто?!
Мыслями рыскаю среди родственниц, знакомы и подчиненный Ярослава, и в голове всплывает образ финансового директора — Эллы Гусевой.
Красивая статная брюнетка и очень толковая финанситстка, которая работает с Ярославом уже лет десять.
Ей удалось навести четкий порядок, разрешить многие проблемы, что были выявлены после увольнения предыдущего финансового директора. Строгая, въедливая с холодными мозгами.
Два года назад погиб ее муж в автокатастрофе. Его хоронили в закрытом гробу, потому что из машины вытащили не целого человека, а кровавые куски. Есть сын. Двадцать восемь лет, работает в Китае в одной из самых крупных логистических компаний, название которой я не выговорю ни трезвой, ни пьяной.