- -
- 100%
- +
— Я дочь твоего мужа! — раздается гневный девичий голос за моей спиной.
Я не сразу понимаю, что этот злобный и громкий оклик предназначается мне. Только после невоспитанного “Эй, Абрамова!” я недоуменно оглядываюсь.
Это у кого хватило смелости сорокалетнюю женщину грубо окликнуть по фамилии?
— Прости, — в моем голосе прорывается возмущение, когда я вижу у фонаря девочку-подростка с растрепанным светлым каре. — Ты это ко мне?
Готовлю гневную речь, что ко мне стоит обращаться по имени-отчеству. Удивительно, какие сейчас иногда встречаются невоспитанные дети и подростки.
Их надо учить элементарным правилам поведения.
— Да, ты! — голос дрожит гневом.
Подходит ко мне и с вызовом щурится, сжимаю кулаки.
— Во-первых, когда мы успели…
Пинок в животе, и он отзывается где-то в почках. Мне бы сейчас присесть и передохнуть. Семь месяцев беременности и сорок лет — это не шутки.
Я уже не юная козочка, которая может чуть ли не бегать и не прыгать с животом.
— Замолчи и слушай меня! — девица буквально скалит свои зубы на меня. — Я дочь твоего мужа! — с ядовитым презрением выплевывает каждое слово.
Ей лет пятнадцать. Одета в яркие кислотные цвета, от которых рябит в глазах. Грудь сдавливает паникой.
Кладу руку на живот, умоляя малыша успокоиться, и тихо отзываюсь под новый болезненный пинок:
— Это какая-то ошибка…
— Да? — ее громкий смех бьет по вискам пульсирующим гулом. — Боже, — окидывает меня насмешливым взглядом, — какая ты лохушка! Старая пузатая лохушка!
У меня брови ползут на лоб.
Мозг отказывается воспринимать слова незнакомой девочки в салатовой спортивной куртке.
Я сейчас вообще очень медленно соображаю. Так было и с прошлыми моими двумя беременностями.
— Что молчишь? А?
Какая неприятная и наглая девочка.
— Вы совсем ополоумели со своим интернетом, что ли? — тихо говорю я и озираюсь по сторонам в поисках других подростков с телефонами в руках. — Что это за шутки такие…
Вероятно, я стала жертвой малолетних тупых пранкеров, которые снимают свои шутки на телефоны и выкладывают потом в интернете, продолжая глумиться над жертвами уже в сети.
Но я не нахожу среди прохожих других подростков, которые бы меня снимали.
— Ты еще и тупая!
— Кто твои родители?! — повышаю голос до громкой строгости и хватаю мелкую дрянь за предплечье. Подаюсь в ее сторону. — Может, папа и мама тебе не объяснили…
— Мой папа — твой муж, овца!
Вздрагиваю как от хлесткого удара плетью, и замираю с круглыми глазами.
Не похоже, что девочка шутит.
Она вырывает руку из моего захвата, кривится и лезет в карман своей салатовой куртки.
Сейчас я замечаю в ее лице знакомые черты. Брови и подбородок…
Нет.
Что за глупость.
Опять пинок в животе. Я ойкаю и отступаю.
— Да что ты, корова-то, посреди дорогие встала?! — меня оглушает старушечий голос, и чьи-то руки грубо отпихивают меня в сторону. — Ты бы еще тут разлеглась!
Я чуть не падаю, но старой кошелке, которая прет дальше, сплюнув под ноги, все равно, что она толкнула беременную женщину.
Девка, которая назвалась дочерью моего мужа Богдана, разочарованно хмыкает, когда я все же ловлю равновесие и не падаю.
Ни стыда в зеленых глазах, ни сочувствия.
Если бы я упала, то она, наверное, пнула меня по животу.
— Вот! Смотри! — сует мне в лицо смартфон с фотографией, на которой запечатлен мой благоверный супруг с маленькой девочкой на руках.
Весь остальной мир плывет.
— Вот еще! — девица листает фотографию за фотографией, а я отступаю и отступаю, прижав руку к животу.
Карусель фотографий.
Пинок за пинком, а затем тянущая боль.
— Он — мой папа! — с угрозой заявляет яркое салатовое пятно. — Хватит это скрывать! Мне надоело!
— Женщина! Вам плохо?
Чьи-то руки подхватывают меня, а обеспокоенный женский голос перерастает в звон в ушах.
— Воды! Да что же ты стоишь?! Это твоя мама?
— Нет, и пусть хоть здесь родит!
Новый пинок в животе перерастает в тянущую боль у мочевого пузыря. Я слышу в темноте, как я шумно выдыхаю и шепчу:
— Все в порядке… Все в порядке…
А затем тьма вибрирует рингтоном, который я поставила на контакт Богдана. Я на ощупь пытаюсь найти сумку:
— Это мой муж… звонит… — держусь из последних сил. — Богдан… Абрамов Богдан… А меня зовут Абрамова Любовь...
Глава 2. Ты не хочешь ни в чем признаться?
— Люба! — зычно гаркнув, в кабинет врача врывается Богдан.
Высокий, широкоплечий в сером костюме, что ему пошил на прошлой неделе итальянский портной.
Лицо бледное. Глаза горят беспокойством.
Он размашисто шагает ко мне:
— Что стряслось, — затем переводит темный и гневный взгляд на моего гинеколога Ирину Витальевну, которая медленно и деловито поправляет очки на носу. — Все в порядке?
Кидает беглый взгляд на мой живот, чтобы удостовериться, что он еще на месте и выдыхает:
— Господи…
— Давление скакнуло, — поясняет Ирина Витальевна и откладывает ручку.
А я все смотрю и смотрю на Богдана в попытках разглядеть в нем лжеца, который годами скрывал внебрачную дочь и другую женщину.
— Тогда я ее забираю.
Богдан подходит ко мне, подхватывает меня предплечье, желая мне помочь, а я от него отшатываюсь, как от чумного.
Он недоуменно вскидывает бровь.
— Вероятно, ваша жена немного перенервничала, вот и давление так скакнуло. Такое часто бывает, поэтому мы, — Ирина Витальевна вздыхаем, — просим беременяшек лишний раз не нервничать.
— А какая причина того, что ты нервничала? — строго интересуется Богдан и немного щурится. — Люба…
— Была одна причина…
Он, подхватив меня за подмышки, аккуратно ставит на ноги. Мне приходится задрать голову, чтобы посмотреть в его лицо.
— Я если что на связи, — Ирина Витальевна подпирает подбородок рукой и переводит взгляд на экран. - И следите за давлением.
— Идем.
Богдан выводит меня из кабинета, а я продолжаю на него смотреть, не моргая.
Я не верю, что мой любящий и заботливый муж, в котором я была уверена на все сто пятьдесят процентов, мне изменял и завел на стороне ребенка.
— Люб, ты меня начинаешь нервировать, — настороженно косится и распахивает входную дверь. Смеется. — Ты случайно головой не ударилась?
Двадцать два года брака.
Наши родители были соседями. Мы сначала дружили, ходили друг к другу в гости, а потом в восемнадцать лет я в комнате Богдана потеряла девственность.
После тошнота, испуганный разговор шепотом, слезы и его решительное “Женимся, блин! Женимся, Любка!”
Он тогда сгреб меня в охапку, расцеловал всю и сказал, что быть молодыми папой и мамой круто.
А еще признался, что любит меня с пятого класса. Я плакала и плакала, но уже не от страха, а от радости, что Богдан не прогнал меня, что он не испугался ответственности и что он уверенно выступит против отца, который хотел отправить его учиться за границу.
— Нет, головой я не ударилась, — блекло отвечаю я и выхожу на крыльцо клиники.
Двадцать два года брака.
Двадцать один год старшей дочери Свете, которую через неделю ждет роскошная свадьба и брак с сыном делового партнера Богдана.
Семнадцать лет сыну Аркадию. Богдан готовит его к тому, что он однажды займет место главы в его строительной компании, которая разрослась по всем крупным городам сетью филиалов, но сейчас Аркаше стоит подумать об образовании. Выбор пал на архитектурный факультет с дополнительными курсами с инженерным уклоном. Сейчас готовится к вступительным экзаменам.
Двадцать два года брака и поздняя беременность с наивной уверенностью, что у нас все получится.
— Люба! — окликает меня Богдан, хватает за запястье и разворачивает меня к себе. — Да ешки-матрешки! Ты куда так стартанула?!
Сбежать не удалось.
Да и куда бы я сбежала?
Это в двадцать лет можно сбежать от неверного мерзавца в далекие дали с распущенными волосами, что красиво развеваются по ветру.
Мне сорок.
И, наверное, я стану скоро не только мамой, но и бабушкой, потому что в прошлый раз я заметила, как Светка тайком спрятала под язык лимонную карамельку.
Я тоже ими спасалась от токсикоза.
В кармане вибрирует телефон, который я под цепким и внимательным взглядом выуживаю из приталенного пиджачка.
Светуська: Мам, нам сегодня еще в цветочный. Ты же помнишь? И на финальную примерку платья.
Торопливо дрожащими пальцами печатаю “помню” и прячу телефон обратно в карман.
Поднимаю взгляд на Богдана. Морщусь от пинка в животе и прижимаю к нему ладонь, успокаивая сыночка, который будто почувствовал мою черное отчаяние перед неизбежным.
— Люб, может, мы вернемся, а? И пусть тебя еще раз осмотрят, — вскидывает бровь.
— Милый, — касаюсь его рукава, а затем крепко стискиваю тонкую шерстяную ткань в пальцах. — Ты не хочешь мне ни в чем признаться?
Глава 3. Тебе нельзя нервничать
Отъявленный лжец никогда не признает свою ложь и будет отпираться до победного. А если поймаешь его за руку, то и тогда он попытается выкрутиться.
— Это не то, что ты подумала.
— Это не моя рука.
— Это не я.
— Ты все придумала.
Вот и Богдан сейчас недоуменно вскидывает бровь и уточняет:
— О чем речь, Люба? Я в полной растерянности.
Ни искорки паники.
Ни тени беспокойства.
Ни один мускул не дрогнул.
Неужели та девочка в салатовой куртке просто разыграла меня? Задать вопрос напрямую?
А я боюсь правды. Это же сколько лет меня обманывали.
— Похоже, тебе надо прилечь, Люб, и я все же вызову нашего домашнего врача, — лезет в карман за смартфоном, и я хватаю его за запястье, вглядываясь в серо-зеленые глаза.
— Тебе стоит признаться сейчас самому, Богдан, — мой шепот дрожит гневом. — Я это заслужила…
В кармане Богдана вибрирует телефон. Он игнорирует вызов. Берет меня за руку и ведет в сторону парковки:
— Ты меня беспокоишь, Люб. Раньше у тебя таких фокусов в прошлые беременности не было. Ты мороженое из соленых огурцов требовала…
— Ответь на звонок! — вырываю руку из его захвата. — Немедленно ответь! — затем я протягиваю руку под снисходительным взглядом, — или дай я сама отвечу.
Богдан приподнимает брови и медленно моргает.
Чувство того, что я дура набитая, растет с каждой секундой.
— Ответь, — Богдан выживает из кармана брюк смартфон и не глядя протягивает его мне. — Это и есть те самые гормональные перепады настроения, да?
Выхватываю телефон.
На экране мужское имя Павел Самойлов.
Это один помощников Богдана. Я его знаю даже лично. Тридцать пять лет, женат, два сына десять и пять лет.
— Алло, — прикладываю телефон к уху. — Слушаю.
— Любовь Владимировна? — удивляется голос Паши в трубке, а я щурюсь на Богдана.
— Именно. Зачем звонишь? Богдан не может ответить… — выдыхаю и твердо говорю. — Я за него.
— Я звоню сказать, что груз застрял на таможне.
Щурюсь сильнее.
Женская чуйка визжит, что речь идет не о грузе на таможне.
— Какой груз?
Вот тут Павел теряется на несколько секунд, которые мне говорят, что этот внезапный звонок должен сказать моему мужу что-то очень важное.
— Партия медицинских столиков… На колесиках… Я перезвоню, Любовь Владимировна.
Звонок обрывается.
Я протягиваю телефон Богдану:
— Груз застрял на таможке, — делаю паузу, хмыкаю и раскрываю карты тихим вопросом, — и как зовут ее? М? Твою дочь на стороне?
Над головой Богдана пролетает желтый лист, который срывается с ветки старого ясеня. Невозмутимое лицо Богдана так и не дергается.
И не бледнеет.
Только глаза становятся вмиг холодными и отстраненными.
Это был не подростковый пранк и меня не в шутку назвали пузатой лохушкой.
Руки трясутся, и из слабых пальцев медленно выскальзывает смартфон, который Богдан ловко подхватывает и прячет в карман.
Переводит взгляд на ясень и с тихим недовольством цыкает, будто он не дочь на стороне завел, а споткнулся.
Экая, оказия приключилась.
Мимо проходит пузленькая девушка в пушистом белом кардигане и обеспокоенно косится на меня, ведь я так и стою перед Богданом с протянутой рукой, которая сильно трясется, словно в запущенном старческом треморе.
Двадцать два года брака, в котором я была уверена, как и в том, что Земля — круглая, но сейчас мой мир оказался плоским, и он перевернулся.
— Дома поговорим, — Богдан, наконец, смотрит на меня, а после касается моей руки и с давлением опускает ее.
Потом он крепко и до боли стискивает меня за плечи, с недовольным прищуром вглядываясь в мои глаза:
— Вот из-за чего ты разнервничалась?
— Не трогай меня… — могу лишь в отчаянии прошипеть. — Пусти…
А сама своего тела не чувствую.
Только сердце, которое бухает в груди и вот-вот треснет и расколется на две половинки.
— Ты можешь закатить истерику здесь, Люб, — Богдан приближает свое лицо к моему, — но ты всегда была из тихих женщин, верно? Это мне в тебе и нравится, поэтому мы сейчас поедем домой.
Дочка однажды показала мне смешное видео, на котором козы от испуга резко падали на землю.
Вот и я, как испуганная коза, сейчас вся оцепенела.
— Пойдем, дорогая, — Богдан приобнимает меня за плечи и ведет по брусчатке прочь от больницы. Шепчет на ухо. — Дыши. Тебе нельзя нервничать.
Глава 4. Я думал, ты умная женщина
Богдан распахивает передо мной боковую дверцу черного гелендвагена, за рулем которого нас терпеливо ждет молчаливый водитель Архип.
— Заползай, — говорит Богдан ровным голосом.
Смотрю на него и вижу чужого мужика, будто не было у нас двадцати двух лет брака. Да, это все еще Богдан, но он для меня изменился.
Он был для меня скалой, за которой я могла с детьми спрятать в шторм, а теперь вижу лжеца с холодным и острым взглядом.
— Люб, — он будто угадывает мои мысли, — тебе же не восемнадцать, чтобы сейчас куда-то бежать, сломя голову. Да и вряд ли далеко убежишь.
Я в шоке прижимаю к губам пальцы и продолжаю смотреть в лицо, которое в миг ожесточилось. Линии челюсти и высоких скул будто стали резче, а короткая щетина — темнее.
— Садись в машину, Люба.
— Это правда?
Спрашиваю я и словно даю сейчас Богдану шанс переубедить меня или вновь солгать.
— Садись в машину.
Я хочу кричать.
Хочу рвать волосы на голове.
Хочу топтать вычищенные до блеска туфли Богдана и бить его по груди с воплями, что он обманщик и урод.
Хочу сбежать, но он прав.
Во-первых, с животом далеко не убегу.
Во-вторых, мой побег ничего не решит, ведь у нас дочь выходит замуж и куча родственников, которые предвкушают красивую и роскошную свадьбу.
В-третьих, я беременная.
В-четвертых, я не тот человек, который привлекает к себе внимание лишним шумом и криками, зато я могу в панике потерять сознание.
Это несправедливо, но я понимаю, что сейчас мне действительно надо заползти в машину.
Ноги гудят, я устала и опять плечи давит слабость.
Закрываю глаза, обрывая нас с Богданом зрительный контакт и сглатываю ком тошноты.
У меня в сердце будто дырка. С каждой секундой она расширяется и крови в груди становится все больше и больше. Я скоро начну ею захлебываться.
Все так было просто пару часов назад.
Просто и легко.
Жизнь была распланированная, ровная и спокойная.
Единственное о чем я переживала сегодня это — цветы для свадьбы дочки, которая решила покапризничать в самом конце и потопать ножками, что она не хочет просто белый розы. Нужны молочные. Они сейчас в свадебном тренде.
Сейчас же мой мир разрушен на мелкие кирпичики, как город из лего.
С трудом забираюсь на заднее кожаное сидение и прижимаю ладонь к животу.
— Здравствуйте, Любовь, — приветствует меня усатый Архип и смотрит в зеркало заднего вида, — как самочувствие?
Я лишь молча киваю.
Вновь наши с Богданом взгляды пересекаются. Он едва заметно хмурится и захлопывает дверцу.
Я вздрагиваю.
Неторопливо, размеренным шагом, будто не вскрылась правда о его двойной жизни, он обходит машину и через пару секунд сидит рядом со мной.
Поправляет галстук у горла:
— Домой, Архип.
— Принято.
Строгий профиль — невозмутимый.
Нарстает желание кинуться на него с кулаками или встряхнуть за грудки, чтобы у него проснулась хотя бы искорка стыда или страха, что его семья сейчас под угрозой громкого скандала.
— Ты меня напугала, — заявляет Богдан. — Если у тебя так давление скачет, то надо с ним что-то решать.
Говорит он слова “что-то решать”, будто перед подчиненными, которые должны найти потери в продажах, а то не видать им тринадцатой зарплаты.
— Ты сейчас серьезно? — могу ответить лишь это в ответ.
Я думала, что жены, когда узнают о изменах мужа, истерят, верещат, кидаются оскорблениями, угрозами и требуют их немедленно оставить, но в жизни все куда хуже.
Крики и требования — это привилегия молодых пар, которые не нырнули глубоко в брак и семью.
Да и меня ударило по голове не измена с какой-нибудь молодой фифочкой, а годы лжи.
В этой лжи росли мои дети, любили отца, ходили с ним в бассейн, ели мороженое, а у него на стороне росла дочь от другой женщины.
Опять не могу моргнуть.
Я думала, что у нас нет тайн.
Я думала, что мы та пара, которая срослась в одно целое и даже наши сердца бьются в унисон.
— Как же так… — хриплый шепот дерет мое горло крупной наждачкой до крови. — Как же я могла не понять… не заметить…
Богдан поворачивает ко мне лицо, и его серо-зеленые глаза выражают…. ничего. Ничего в них нет.
А утром были полны нежности, когда он целовал мой живот и здоровался с малышом, который отвечал мягким, но уверенным пинком.
— А я думал, что ты просто, как умная женщина, просто молчала, — хмыкает он. — Знала и молчала, но я ошибался, да?
Глава 5. Кого я любила?
Смотрю перед собой.
Как умная женщина, знала и молчала?
То есть по мнению Богдана я та, которая засунула язык в задницу, когда узнала о его связи с другой женщиной.
Что за жесть?
Стоим на светофоре.
Мира снаружи салона для меня сейчас размыт в блеклые пятна.
От кондера мне холодно и зябко, а от древесного парфюма Богдана с нотками сухого мха меня начинает подташнивать, хотя сегодня я аж закатывала глаза, когда уткнулась ему в грудь перед тем, как он уехал в офис.
К горлу подкатывает новый ком тошноты.
Меня сейчас вырвет.
Лезу в сумку за пакетиком, сдерживая в себе из последних сил физиологические позывы, которые все же вырываются из меня в сумочку из дорогой телячьей кожи тонкой выделки.
Очень дорогая зараза, но модная и красивая.
Я успеваю только вытащить телефон.
Я издаю жуткие звуки, всхлипываю и опять извергаю из себя нутрянной вой.
— Ничего страшного, — Богдан поглаживает меня по спине. — Новую купим.
— Не трогай… меня…
Затем у меня в голове вспыхивает мысль, что я могу этой сумкой с блевотиной отхлестать по морде Богдана, но когда я затихаю, он забирает у меня мое потенциальное оружие и протягивает Архипу, который прячет ее у переднего сидения.
— Воды, Любовь? — спрашивает Архип и передает мне пластиковую бутылку с водой. — Мою жену тоже полоскало на третьих родах. Именно на третьих...
Смотрю на его висок и гадаю, а знал ли он о тайне Богдана. Он с нами больше десяти лет и, вероятно, возил “хозяина” к дочурке, а после и мне мило и дружелюбно улыбался.
Моя жизнь с Богданом — красивый карточный домик, который сегодня разлетелся.
— Вы со Светой же еще сегодня встречаетесь, да? — уточняет Богдан. — Если она опять не сможет выбрать лилии она хочет или орхидеи…
— Она хотела молочные розы, — отвечаю я на автомате, прикрыв глаза.
Вскрываю бутылку с водой.
Дыши, Люба.
— То есть белые? — вздыхает Богдан.
— Молочные… — хмыкаю, — тебя сейчас реально цветы волнуют?
— Моя дочь выходит замуж, — голос Богдана становится тверже, — конечно, меня волнует, что она никак не может выбрать цветы. Неделя, Люб, осталась.
Перевожу на него взгляд.
Ну надо же.
— А как насчет…
— А как насчет того, — он так резко подается ко мне, что я непроизвольно и испуганно отшатываюсь, — чтобы ты сейчас успокоилась, Люб? Как же твои правила, дорогая, когда мы в машине, то не спорим, не пререкаемся, не истерим? — щурится. — Выпей водички.
Моя рука дергается в попытке плеснуть воду в лицо Богдана, но предугадывает меня и перехватывает за запястье.
Мы, наверное, около минуты смотрим друг другу в глаза, и за эту минуту сердце словно высыхает, покрывается тонкими трещинами.
Меня большую часть моего счастливого брака нагло обманывали.
— Это было глупо, Люба, — медленно и тихо проговаривает Богдан, — что ты этим добилась бы, м? Мокрой рубашки?
Говорит со мной, как капризной и истеричной девочкой.
— Пусти.
Богдан медленно разжимает пальцы:
— Я тут с тобой, Люба, а это самое главное сейчас, — поправляет ворот моего платья, — и мы с тобой многое прожили, прошли и…
— Заткнись, — цежу сквозь зубы.
Затем я отворачиваюсь, потому что из глаз буквально потоком вырываются слезы, и присасываюсь к бутылке.
Несколько глотков, и прижимаю кулак к губам, медленно выдыхая. Вздрагивают плечи, и я вся съеживаюсь.
За кем мне сейчас спрятаться от мужа-лжеца?
И как быть?
Да, мы прошли очень больший путь, а теперь он просто обрывается пропастью.
— Напомни, какие тебе успокоительные таблетки в прошлый раз от тревоги прописывали? — спрашивает Богдан.
Оглядываюсь на него. Его лицо смазывается за солеными слезами. Какой цинизм.
— Ты совсем охамел…
— Я беспокоюсь о тебе, Люба. И, — он делает строгую паузу, с которой лучше не спорить, — нашем сыне.
Выуживает из кармана пиджака смартфон и цыкает:
— Уточню у врача, — касается смартфона и прикладывает его к ухо. Мельком смотрит в окно и расслабляет галстук.
Я так и сижу: в одной руке — бутылка воды, а вторая рука прижата в шоке и ужасе ко рту. Я даже не моргаю.
С кем я жила все это время?
Кого любила?
Кому рожала детей со святой уверенностью, что мне крупно повезло с мужиком?
Глава 6. Я рядом
Слезы обрываются моим судорожным выдохом так же резко, как и брызнули. Зажимаю ладони между колен и цепенею, глядя перед собой.
Как же так получилось?
Я, конечно, не совсем наивная дура и знаю, что у мужиков иногда рвет крышу и что они изменяют, но Богдан?
Мой Богдан из когорты мерзавцев, которые обманывают жен годами.
Годами!
Большую часть нашего брака он жил со мной во лжи.
— Понял, — говорит Богдан в смартфон и чиркает черной ручкой Паркер по странице записной книжки. — Записал. У Любы еще сегодня давление резко скакнуло… Может, что-то от давления?
Я медленно поворачиваюсь к Богдану, и мое лицо кривится в гримасе недоумения. К чему эта забота, когда где-то по городу ходит его дочь-подросток от другой женщины?
— Понял, — коротко отзывается и откладывает телефон в сторону. — Архип, в аптеку надо заехать.
Вырывает страницу из ежедневника и передает Архипу.
— Да что с тобой не так, Богдан? — едва слышно спрашиваю я.
Он переводит на меня взгляд, и теперь чувствую, что не только он стал чужом, но и я ощущаю себя иначе.
Была любимой женой, а оказалось дурой.
Богдан стягивает пиджак, а после накидывает его мне на плечи:
— Дрожишь, — вздыхает, — Архип, кондер выруби.
— Понял.
Я замахиваюсь, чтобы влепить пощечину Богдану, чтобы хоть как-то выпустить из себя агрессию и обиду, но он опять перехватывает мое запястье.
Медленно опускает мою руку и поправляет пиджак на плечах:
— Не дури, — но я все же улавливаю в его ровном голосе нотки гнева, — следи за собой, Люб. Твои перепады настроения сейчас уже не шутки, — вновь обращается к Архипу. — Слушай, давай нас домой, а потом ты в аптеку сам.
— Понял.
Уверенность в том, что Архип знал о тайне Богдана, растет с каждой секундой. Опускаю лицо и прижимаю ладони к влажному от слез шекам.
Почему мне не двадцать?
В двадцать лет я бы на полную катушку устроила Богдану истерику. С криками, визгами, рыданиями, а сейчас в сорок его обман проживается иначе.
Тише, но глубже.
В двадцать лет — вся жизнь впереди, а в сорок — все равно уже подводишь важные итоги своей жизни. Своей семьи. Своих отношений.
И мой итог в сорок — беременная дура.