- -
- 100%
- +
— Милый, как ты? — обеспокоенно и нежно спрашивает Вера.
В ответ тишина.
Я через закрытую дверь чувствую раздражение Гордея, а сама я делаю медленный выдох.
Мою душу вместе внутренностями будто выморозили изнутри.
— Гордей… Я рядом…
И я захожу в библиотеку, решительно распахнув дверь.
Потому что имею право и не собираюсь я убегать сейчас в слезах, подслушав разговор моего мужа и его любовницы.
Гордей сидит в кресле и опять курит, гипнотизируя струйки дыма. На подлокотнике сидит Верочка, его бывшая одноклассница и по совместительству старший маркетолог в его компании.
Вглядывается в его безучастное лицо и держит за руку.
— Это уже наглость, — усмехаюсь я.
Гордей совершенно не реагирует на мое замечание, да и на бледное лицо Веры тоже.
— Я пришла высказать свои соболезнования, — Вера встает и поправляет узкое черное платье с непростительно глубоким для похорон декольте. Ее сиськи вот-вот выскочат, а родинка на правом полушарии привлекает даже мое внимание. — Такая трагедия…
— Тебя тут не должно быть, — сжимаю ручку двери. — Как у тебя совести хватило…
— Уходи, Ляль, — Гордей подается вперед, тушит окурок в пепельнице и опять тянется к пачке сигарет. — Я скоро вернусь.
Над его головой плывет прозрачное полотно дыма, а я все стою и смотрю на Веру, которую я бы укутала в простынь, чтобы спрятать ее сиськи.
— Мне повторить? — переводит на меня взгляд и сует в зубы сигарету.
Вера протягивает ему зажигалку, которую он небрежно выхватывает из ее пальцев.
Я ни разу не видела его таким, будто в моего мужа вселился кто-то иной. Кто-то очень опасный и на грани психопатии.
Он сидит спиной к окнам, и солнечный свет будто вырезал его из реальности инфернальным чудовищем. Лицо в тени. Щелкает зажигалка.
Огонек освещает его лицо оранжевыми бликами. Подкуривает сигарету неглубокими вдохами, глядя на меня исподлобья, и усмехается.
Вера возвращается к нему на подлокотник и печально вздыхает.
— Я сейчас спущусь, дорогая, — сколько мерзлоты в его словах сейчас. Огонек потухает, и он раздраженно откидывает зажигалку на столик. — И дверь за собой закрой.
— Ты должна уйти, — поскрипываю зубами в бессилии перед Верой, — это неуважительно к нашей семье, — перевожу взгляд на Гордея, — или мне позвать наших детей, чтобы ты их познакомил со своей потаскухой?
— А такая сцена с детьми и скандалом, — тихо и холодно отвечает Вера, — будет очень уважительная? Лилия, мы ведь взрослые люди, верно? — смотрит на Гордея, который опять провалился в свои мысли. — И мне… я понимаю, что сейчас не самое подходящее время, но раз твоя жена в курсе, — кладет руку на живот, — то мне надо что-то вам сказать.
Глава 1. Дай мне побыть одному
Несколько дней назад
— Урод! — встречаю Гордея криком и тарелкой, что летит в него.
Он, конечно же, уворачивается. Молча. Тарелка бьется о стену и разлетается на осколки.
Я хотела встретить мужа с гордой невозмутимостью, но только увидела его рожу, меня переклинило.
Весь мой план быть спокойной и разумной женщиной лопнул воздушным шариком и вспыхнул яростью.
— Я знаю!
— Ясно, — Гордей отпинывает осколок тарелки и едва заметно щурится.
Вот к чему пришел наш пятнадцатилетний брак. К молчанию, в котором мой муж и не думает оправдываться.
И даже не прикидывается дурачком с вопросом “что ты знаешь, дорогая?”.
— Ты мне изменяешь! Я знаю!
Гордей взгляда не отводит. Не бледнеет. Не краснеет. И не просит меня успокоиться или поговорить.
Он бессовестно ломает обычный сценарий в скандале, который рождается из измен.
— Ты так и будешь молчать?
— Ты сейчас скажешь, что требуешь развод, — он шагает мимо меня к мини-бару.
Чувствую себя идиоткой.
— Да, требую, — растерянно отвечаю.
Удивительно, как Гордею удалось меня выдернуть меня из кипящей кастрюли обиды с гневом и закинуть в недоумение.
— Ну, — он оглядывается, — а я должен ответить, что развода не будет? Или что?
Я стою с открытым ртом.
— Ляль, буду или не буду я против, нас все равно разведут, — пожимает плечами. — На скандал я не настроен. Ты извини. Я подлец, мерзавец, негодяй и кобель. У меня нет ни стыда, ни совести. Что еще? А да. Пятнадцать лет брака коту под хвост.
Меня передергивает от его взгляда, в котором застыла темная тень.
— Ляль, я соглашусь на развод, но сейчас… ты прости я хочу выпить.
Он открывает мини-бар, достает бутылку виски и задумчиво смотрит на этикетку. Хмыкает своим мыслям, а затем отложив крышечку, присасывает к горлу. Несколько крупных глотков, выдыхает и прижимает тыльную сторону ладони к губам.
— Папа умер, — выдыхает он. — Сердечный приступ.
— Что?
До меня не доходит смысл сказанных слов. Сердечный приступ? Умер?
— Ты ведь все услышала, — сжимает горлышко бутылки и идет к дверям. Четко проговаривает каждый слог. — Мой отец умер. Час назад. И да, — оборачивается. — Измены имели место быть.
— Имели место быть? — повторяю я.
— Да, но сейчас мне глубоко начхать, Ляль, — он криво усмехается. — Хочешь развод? Будет тебе развод, но сейчас мне надо позвонить маме и сказать, что папа умер.
Я отступаю.
Нет. Это все глупости. Наш вечер должен был окончиться сканадалом из-за измены, а не липким страхом перед смертью, которой все равно на проблемы живых.
— Я не верю…
— Увы, — Гордей хмыкает. — Стоял и на полуслове упал. И все, — Гордей делает новый глоток виски.
Выходит из гостиной:
— Я буду в кабинете, Ляль.
Я медленно опускаюсь в кресло.
Мой свекр мертв?
Но… Он же на здоровье не жаловался. Был активным дядькой. И на позитиве. Называл меня Лялечкой и всегда говорил, что Гордею повезло с такой умницей-красавицей.
Телефонный разговор с подругой, которая сказала, что видела на неделе Гордея с другой женщиной, теряет краски ревности, злости и обиды.
Вячеслав Дмитриевич умер.
Скорбь и тупое недоумение стирает все из души.
В семью пришла смерть, усмехнулась обманутой жене и растворилась в воздухе ядовитыми парами беспомощности.
И сейчас она просочится через смартфон голосом Гордея в дом моей свекрови, змеей обовьет ее шею и начнет душить.
— Господи…
Я встаю на ватные ноги. Прихожу на несколько секунд в себя на лестнице, и мне чудится смех свекра. Его шутки были добрыми, пусть не всегда смешными и понятными, и он часто смеялся за других.
До меня доходит, что виски, которое распечатал Гордей, принес Вячеслав Дмитриевич со словами “ты же любишь всякую такую бурду”.
— Гордей, — шепчу я, и пытаюсь открыть дверь, но она заперта.
— Не утруждайся, Ляль, — следует мрачный и тихий ответ. — Дай мне побыть одному.
Я в полной растерянности.
Могу ли я сейчас оказать поддержку Гордею?
Он любил отца, и у него с ним были хорошие и близкие отношения. И, как жена, я должна сейчас быть рядом, чтобы разделить беду.
Но вместе с тем я обманутая жена.
— Гордей…
— Я хочу побыть один, Ляль. Оставь меня.
— Ты хочешь, чтобы с тобой была другая женщина сейчас?
Вопрос выходит одновременно циничным и отчаянным.
— Если я скажу да, то ты оставишь меня?
Глава 2. Будет нелегко
— Мам, — Лева касается моего плеча, — мам…
— Мама, — с другой стороны шепчет Яна.
— Вы уже дома, — приглаживаю волосы ладонью и опять ухожу на несколько секунд в отупение.
— Ма, — Лева заглядывает в лицо.
Я ведь до разговора с Гордеем думала над тем, как мне придется говорить о разводе, а сейчас я должна сказать о смерти любимого дедушки, который пел нашим детям колыбельные, рассказывал сказки, брал на рыбалку и играл в прятки.
И все это не отменяет измен Гордея, который заперся в кабинете.
Смерть любимого деда и развод? А не многовато ли потрясений для нашей семьи? Для наших детей?
— Папа дома, да? — спрашивает Лева и встает на ноги.
Я хватаю его за руку и поднимаю взгляд.
— Да… Дома… — выдыхаю я. — Дома.
— Что случилось?
Вздрагиваю, когда со второго этажа раздается грохот. Лева хмурится, и все затихает.
— Мам, — сипит Яна. — Вы с папой поссорились?
Как сказать четырнадцатилетнему мальчику и двенадцатилетней девочке о смерти близкого человека?
И тут никак не поможет пример с хомяком, которого родители обычно заводят, чтобы познакомить детей со смертью.
Фигня это все.
— Папа в кабинете, да? — Лева медленно вытягивает руку из моего вспотевшего захвата.
— Он заперся там.
— Почему?
Мне кажется, что я сейчас сама грохнусь с сердечным приступом под ноги сыну.
— Дедушка…
Лева хмурится сильнее.
— Дедушка Слава… умер, — едва слышно отвечаю я.
Молчание.
Молчание, в котором останавливается время, потому что мозг отказывается воспринимать реальность.
Но эту поистине гробовую тишину нарушают тяжелые шаги по лестнице.
— Пап, — Лева оглядывается, а Яна в жмется ко мне испуганной мышкой.
Гордей заходит в гостиную. Он снял пиджак, галстук и расстегнул верхние пуговицы рубашки. На щеках — красные пятна опьянения.
— Дедушка умер.
Его взгляд не фокусируется, и он смотрит будто сквозь нас мутным взглядом.
— Па… — шепчет Лева и делает шаг.
Он сглатывает и решительно подходит к Гордею.
— Иди сюда, — хрипит Гордей и рывком привлекает к себе нашего сына.
Прижимает к себе, тяжело выдыхает, и Лева вздрагивает. А когда всхлипывает, то и Яна не выдерживает.
В слезах кидается к ним.
А я за всем этим просто наблюдаю, и не знаю, какая роль должна быть сейчас мне отведена.
Я понимаю, что сейчас нужна детям, ведь им надо пережить горе, но между мной и Гордеем — его измены и слова о разводе.
Я должна сейчас встать и разделить объятия, которые закроют детей от беды. Это сейчас куда важнее измен и моей женской растерянности.
Я встаю, подхожу и обнимаю Леву и Яну, которые уже ревут в грудь Гордея, а у него глаза как были пустыми, так и остались.
— Мы должны поехать к маме, — глухо говорит он. — Ее нельзя оставлять одну.
— Да, конечно… — тихо отзываюсь я, не особо осознавая свои ответы. — Да…
Наши взгляды пересекаются, и в глазах Гордея я вижу черную тоску, которая растеклась в нем бездной.
— Тебе придется сесть за руль.
Яна в слезах разворачивается ко мне и вжимается заплаканным лицом в мою грудь. Я ее обнимаю слабыми руками, продолжая всматриваться в глаза мужа.
И в горе, и в радости, да?
— Почему? — Яна всхлипывает, и ее плечи ее дрожат. — Почему? Дедушка…
— Да, я сяду за руль, — киваю. — Сяду, конечно…
Пережить смерть и похороны дедушки Славы, а потом уже поднять вопрос о разводе.
Так будет правильно?
Да?
Или добить детей новостью об измене отца, разодрать их душу в клочья и отказаться от семьи Гордея?
От свекра, с которым мы не раз готовили ужины и часами болтали о всякой ерунде.
От свекрови, которая старалась быть мне в первую очередь подругой.
Она имеет право прожить потерю любимого мужа в кругу семьи и в надежде, что все будет хорошо.
— Так, милые, — целую Яну в макушку, — поехали к бабушке.
Наши взгляды с Гордеем вновь на секунду встречаются.
— Я своим еще не звонила… — едва слышно отзываюсь я.
— Я позвонил.
— Да?
— И, видимо, твой телефон на беззвучном, — устало кивает в сторону дивана.
Я оглядываюсь. На диване светится смартфон фотографией моего отца.
— Так… Давайте в машину, — мягко толкаю Яну к Гордею, а сама в каком-то полубреду шагаю к дивану.
Подхватываю телефон, и принимаю звонок.
— Ляль… —тихо говорит папа, — Господи… мы же со Славой вот только с утра говорили… — его голос срывается в шепот, — договорились о шашлыках на выходных… Ляль, Гордею будет нелегко… Всем будет нелегко.
Глава 3. Я тут сам справлюсь
Гордей принимает слезы матери, но у самого ни слезинки.
Его отец умер у него на руках, а он ничего не мог поделать.
— Как же я теперь, — воет Алиса в его грудь, а он в ответ поглаживает ее по спину и смотрит перед собой.
— Мам, все будет хорошо.
А в его кармане вибрирует телефон. Уже раз в пятый.
Женская чуйка подсказывает, что это не родственники или друзья со знакомыми.
Гордей все же выуживает из кармана телефон, кидает беглый взгляд на экран и затем смотрит на меня.
Я права.
Он касается экрана, сбрасывая звонок, и выключает телефон, который затем отбрасывает в сторону.
— Я хочу уйти за ним, — шепчет свекровь. — Я не хочу жить без него.
— Не говори так, — отвечает Гордей и смотрит мимо меня.
Яна и Лев спят наверху, и мне надо к ним.
— Ляль, — Алиса отстраняется от Гордея.
Страшно смотреть в лицо женщины, которая потеряла любимого мужа. От этого взгляда, который умоляет о том, чтобы хоть кто-нибудь притупил боль в душе, зябко.
— Мне так жаль, — сажусь рядом и сжимаю ее ладонь. — Я… мне очень жаль.
И большего я не могу сказать.
И не потому, что я черствая. Просто не существует в мире тех слов, которые могут прогнать страх и скорбь. Только время поможет.
Я обнимаю свекровь, которую вновь рвут рыдания.
— Как же я теперь? Как же мы теперь?
И этот вопрос я сама себе тоже задаю.
Гордей встает, закатывает рукава, а затем сжимает переносицу на несколько секунд. Сглатывает и говорит:
— Я заварю чая.
Он уходит, и Алиса провожает его отчаянным взглядом. Из глаз по красным щекам текут слезы:
— Как же… Боже… Бедный мой мальчик.
Прячет лицо в ладонях, и ее начинает трясти. Я накидываю на ее плечи, и увлекаю на подушки дивана.
— Увидеть смерть отца… — сипит свекровь. — Господи…
А я не знаю, что мне ответить.
Да, это жесть.
Тут не поспоришь, но у меня нет теперь такой силы, чтобы поддержать Гордея. Да и нужна ли ему эта поддержка, учитывая, что у него есть любовница?
— Иди к нему, — обессиленно шепчет Алиса, покачиваясь из стороны в сторону. — Ты должна быть рядом с ним, Ляль. Ты ему сейчас нужна. Иди, — она со слезами меня толкает в спину. — Не оставляй его одного…
Прикусываю щеку со внутренней стороны до боли и встаю.
Через пару минут я захожу на кухню, закрываю за собой дверь и приваливаюсь к стене, глядя на спину Гордея, который стоит у окна, опершись руками о столешницу и опустив лицо.
Ему больно.
Увы, горизонтальные игры на стороне никак не отменяют того, что отец у него был хорошим человеком.
И измены не лишают мужчин скорби по отцам.
— Я знаю, что ты не хочешь, чтобы я была тут.
— Замолчи, Ляль. Не сейчас, — шипит он. — Я тебя очень прошу. Я понимаю, столько красивых и оскорбительных эпитетов в мою сторону не сказано, но для них не время.
Резко разворачивается ко мне и черными глазами смотрит на меня, спрятав руки в карманы:
— И все это хрень собачья, ясно? И я не могу сейчас требовать от тебя того, чтобы ты придержала в себе скандал. Если тебе так хочется, то вперед. Давай.
— Это и для меня трагедия, Гордей.
Молчит. И его верхняя губа дергается от перенапряжения.
— Но ты не можешь ждать от меня, что я…
— Я ничего не жду, Ляль. Мне отца хоронить. И знаешь, сегодня у меня вообще были другие планы.
Не будь правды о его изменах, я бы подошла к нему, обняла и забрала бы частичку его горя себя. Мы бы постояли в тишине, которая бы пообещала, что вместе пройдем это испытание.
Однако…
Впереди нас не ждет смирение с жестокой реальностью и осознание того, что мы есть друг у друга.
Ложь Гордея отложена в сторону, как и разговор о ней, и мы стоим по обе стороны от пропасти.
И вместе с этим в мою душу проскальзывает скользкий червячок сомнения. Может, я ему сейчас нужна, и, отказываясь протянуть руку, я творю большее зло, чем он?
Я делаю неуверенный шаг.
Обнять и спасти?
Гордей разворачивается к ящикам, которые открывает, и ищет, вероятно, чай.
Он понял, что я хочу проявить к нему сочувствие, но отказался от него.
Больно.
— Я тебя поняла, — едва слышно отзываюсь я. — И чай в другом ящике. Правее.
Гордей переводит на меня взгляд, и тут у меня катятся слезы.
Наша семья в такой глубокой жопе, из которой, кажется, мы не вынырнем. И больше нет дедушки Славы, который отметит мое плохое настроение и поворчит на Гордея, чтобы тот пошел цветы купил.
Ведь мужчина должен радовать свою женщину.
— Иди к маме — Гордей открывает соседний ящик. — Я тут сам справлюсь.
Глава 4. Я не в духе
— Я займусь похоронами, — говорит папа. — И мы с мамой завтра приедем к Алисе. Как Гордей?
Я молчу и покачиваюсь в кресле на веранде под тусклым фонариком.
— А дети?
— Спят, — тихо отвечаю я. — Па…
— Да?
— Па, у него… есть любовница…
— У кого?
— У Гордея.
Молчание, а затем затяжной выдох:
— Ляль…
— Я сегодня узнала, — смотрю на свои ноги в пушистых тапочках. — Перед… перед тем, как он сказал, что… — горло схватывает спазм. — Ты понял… Мне подруга сказала, что видела его с другой.
— И ты веришь подруге?
— Он ничего не отрицал.
— Ляль…
— Я понимаю, — сипло шепчу я. — Я все понимаю, пап, надо Славу проводить в последний путь без скандалов… Просто, я не знаю, что дальше. И я не могу ответить тебе, в каком сейчас состоянии Гордей. Вот так. Он не хочет, чтобы я была рядом…
— Ляль, он не тот человек, который будет распускать сопли и плакаться в жилетку жены.
— Думаешь, в этом проблема? М? — у меня губы дрожат. — А не в том, что он хочет рядом другую?
— Хотел бы рядом другую, Ляль, то был бы сейчас с ней, — замолкает на несколько секунд и говорит. — Ляль… Я не знаю, что тебе сказать.
— Зря я начала…
— Слушай, вы обязательно об этом поговорите, Ляль… — папа тяжело вздыхает. — Я… у меня нет слов… Может, подруга врет? Подругам верить вообще нельзя.
Крепко зажмуриваюсь.
Папа потерял друга и члена семьи, и сейчас он пойдет в отрицание. И надо согласиться, что вопрос измены, развода и другого сопутствующего безумия стоит отложить.
Я все это понимаю, но страшная истина в том, что я лишена возможности прожить горе в семье с поддержкой, с верой в любовь и заботу.
И я папе рассказала о Гордее, чтобы хоть немного выдохнуть. Чтобы хоть кто-то разделил со мной тайну, которую мне придется скрывать пока скорбь не разожмет с загривков моих детей свои черные и ядовитые челюсти.
— Ляль.
— Извини, пап. И спасибо, что займешься похоронами, — закрываю глаза. — Сейчас это важнее. Ты прав.
— Держись.
— Спасибо.
Вслушиваюсь в гудки и смотрю на мотыльков, что кружатся вокруг тусклого уличного фонарика.
Дети и свекровь спят тревожным сном.
Я — на веранде, а мой муж — на кухне в темноте и тишине.
Кусаю губы, отмахиваюсь от мошкары и встаю. Еще минуту медлю и смотрю на темные очертания кустов под светом равнодушной луны.
Это так несправедливо.
Люди сталкиваются с предательством, смертью, болезнями, а мир продолжает жить по своему порядку.
Дни сменяются ночам. Мотыльки с упрямством бьются о стекло уличного фонаря. Так было вчера, есть сейчас и будет завтра.
Захожу в дом. В полумраке прислушиваюсь к тишине и иду на кухню, в которую я проскальзываю бесшумной тенью.
Гордей меня не замечает. Курит за столом, выдыхая клубы дыма и не видит, что пора стряхивать пепел.
Я насчитываю в пепельнице пять окурков, а горло дерет от сигаретного дыма, что окутал Гордея легким струящимся облаком.
Из меня все же вырывается короткий предательский кашель.
— Вот еще одна новость, дорогая, — Гордей даже не оглядывается. — Я начал курить.
— Я уважала и любила твоего отца, — тихо отзываюсь я, игнорируя надменные нотки в голосе Гордея.
Он хмыкает.
— А еще мне больно за твою маму и за наших детей, которые должны прожить это горе без некрасивых дрязг между нами, — я стараюсь говорить спокойно, но мой голос все равно дрожит.
Пепел падает с сигареты на стол, и Гордей вновь глубоко затягивается.
Выпускает струйку дыма в потолок, и, возможно, он сейчас даже не слушает меня.
— Но разводу быть, Гордей.
— Как скажешь, — голос у него сухой.
— И это все?
— Что ты от меня, нахуй, ждешь? — цедит он сквозь зубы. — Что я растекусь в словах благодарности, Ляль?
Вот теперь он оглядывается.
И я пугаюсь его бледного лица, которое в свете тусклой лампы у холодильника заострилось.
— Ты противоречишь себе, милая. Ты хочешь дрязг, — он щурится. — Тебя аж распирает, но я повторюсь. Я не буду с тобой сейчас ничего обсуждать. Потому что у меня нет никакого желания обсасывать все это. У меня умер отец. Если тебе будет легче, то прими это как карму для ебливого кобеля. Насладись моментом.
— Не говори так.
— Иди спать, — отворачивается и тушит окурок в пепельнице. — Я не в духе, если ты не заметила.
Глава 5. Я с семьей и с женой
Я должна уйти.
Разговора с Гордеем не выйдет.
Он и так не самый простой мужчина в разговорах, а сейчас я не найду в нем трещины, чтобы добиться хоть какого-нибудь диалога.
Скорбь от потери свекра смешалась с обидой и ревностью в отвратительную липкую грязь в сердце, и она отравляет меня.
Как можно быть разумной в горе, когда тебя настигла другая трагедия.
Свекр — трагедия смерти.
Измена Гордея — трагедия жизни.
— Да твою мать! — с рыком сметает пепельницу, которая раскалывает на кафеле на осколки. Пепел, окурки рассыпаются у ножки стола. — Да что ты над душой стоишь? Чего тебе?
Он встает, разворачивается и делает ко мне шаг:
— Что ты от меня хочешь сейчас?! А? — глаза горят злобой. — Да, я тебе изменял. Я не отрицаю, но я буду сейчас об этом говорить!
— Я…
— Что ты? — цедит сквозь зубы.
— Не заслужила такого отношения…
— Какого такого, Ляль? Что ты ко мне сейчас прикопалась?
Я кашляю от сигаретного дыма, который он выдыхает.
— Ну, прости, что мой отец испортил тебе сцены истерик, криков и допросов, — кривится. — Ты можешь свалить нахуй, если тебе так не терпится сыграть в обиженку. Сука…. — сжимает переносицу и вновь смотрит на меня. — Ладно… Давай по-быстрому. Я тебе изменяю два месяца. С Верой Люциной.
Вера — женщина из его школьного прошлого. Бывшая одноклассница, и работает сейчас в компании Гордея маркетологом. Недавно развелась, и в наличии — сын подросток.
— Почему? — спрашивает Гордей. — Потому что… — смеется и пожимает плечами, — потому что она не ебет мне мозги, как это делаешь ты. Понимаешь? Ой, — он опять затягивается сигаретой, не спуская с меня взгляда, — ты, кажется, не это хотела услышать, да? надо было распустить сопли, что это была ошибка, что я осознаю, какой я козел и упасть на колени. Проблема в том, милая, — выдыхает дым и приближает мое лицо к своему, — сейчас мне все равно. Ты можешь это понять?
— Ты хочешь и меня потерять?
— Ляль, — усмехается, — я слишком много работаю с людьми, и прекрасно понимаю, чего ты добиваешься. Ты все равно гордо встряхнешь волосами, изобразишь из себя очень принципиальную дамочку и приведешь все к разводу, но… — он скалится. — Ты хочешь моих унижений, но их сейчас не будет. А знаешь почему?
Я задерживаю дыхание, чтобы не вдыхать лишний раз ядовитый дым.
— Потому что у меня умер отец, Ляль, — прищуривается. — Мой отец сейчас лежит в морге. Ты это понимаешь?
— Мне жаль…
— Жаль, — при очередной затяжке я замечаю, как у Гордея дрожит рука, — но все же нахуй моего отца, да, и давай вернемся к моим грешкам? Так?
Гордей чудовищно прав сейчас.
— Я бы хотела тебя сейчас обнять, поддержать, пережить все это, как муж и жена, а ты нас этого лишил, — тихо отзываюсь я. — Я любила твоего папу, и мне тоже больно, но мы бы были друг у друга.
— Прости, как-то я не подгадал свои измены и смерть отца.
— Их могло не быть…
— Но они были и ты о них узнала, — рычит он мне в лицо. — На этом мы можем остановиться?
Пальцами тушит окурок, сжимая ими тлеющий табак. На виске бьется венка гнева.
— Или вскрыть себе черепушку, чтобы тебе было удобнее жрать мои мозги чайной ложкой?
Я отступаю, а Гордей вновь возвращается за стол и отключается от реальности. Часть меня шепчет, что я должна сейчас просто сесть рядом, обнять его и помолчать.
Другая орет, чтобы я наплевала на все, устроила скандал, собрала детей и бежала, что глупо и незрело.
Мне стоит принять тот факт, что Гордея надо сейчас оставить.