Предатель. Я желаю тебе счастья с другой

Глава 27. Чтобы оба боролись

— Кость… — я слабо улыбаюсь.

Сынок не поверил в мою ложь и, похоже, подозревает, что между мной и его отцом встала другая женщина.

— Я думал, что ты вернешься и все будет как раньше.

Оксана напряженно смотрит на брата, потом на меня и шепчет:

— И вы теперь будете ругаться?

А затем зло топает к двери:

— Надоели. И я не буду, — оглядывается на нас с Костиком, — это слушать.

Фыркает и выбегает из комнаты. Костя продолжает смотреть на меня исподлобья. Он меня винит, что у нас в доме нет больше того уюта, который согревал каждого из нас.

— Кость, папа уехал по делам, — упрямо гну свою линии лжи и вранья.

Но не из-за Михаила и желания выгородить его в глазах сына, а потому что сама не смогу сказать правду, что папа разлюбил меня и теперь у него другая тетя.

Это больно, и не мать должна говорить такие вещи сыну, а его отец, который как раз и разлюбил маму.

А мама до сих пор любит.

— Мы ждали тебя и думали, что все вернется, как было, — говорит Костя, — я ждал. Я думал, что ты все исправишь, мам, а ты…

— Что я? — повышаю я голос.

— Дома стало еще хуже, чем было! — вырывается из груди Костика отчаяние, и он аж вскакивает на ноги.

Замолкает, и сейчас он — детская копия Михаила. Меня это даже пугает на несколько секунд, потому что в глазах сына горит та же темный гнев.

Я понимаю, что зря приехала домой. У меня не выйдет бороться за детей, когда в душе бурлит ненависть, ярость и презрение к Михаилу. Эти эмоции отравляют не только меня, но и моих детей, которые сейчас нуждаются в любви и надежде, а не злобных взглядов в сторону их отца на молчаливом завтраке.

Вместе со мной в дом пришло женское отчаяние, а нерешительность и уверенность, что все будет хорошо.

— Ты еще маленький, не понимаешь…

— Не понимаю того, что вы решили развестись? — шипит Костя. — не понимаю того, что вы сдались?

— Костя…

— Мне пофиг! — рявкает Костя. — Я свалю от вас! В закрытый математический лицей!

— Это идея твоего отца избавиться от тебя? — сжимаю кулаки.

У этого урода все было продумано? Старшего сына в школу-интернат, чтобы не путался под ногами,

— Это моя идея! — рычит Костя. — Я тут был только ради него и тебя. Я ждал, что вернешься, но… — в его глазах блестят слезы, — это было глупо!

Я понимаю его детскую наивность, которая верила, что когда мама проснется и когда она вернется домой, то папа сам очнется от отчаяния и вспомнит, что никто ему кроме мамы-то и не нужен, но реальность оказалась другой.

Теперь надежда для Кости умерла, и он хочет сбежать от боли, страха и скандалов между родителями, ведь у него нет власти над нашими отношениями. От него ничего не зависит.

— Ты оставишь меня? — иду на жестокую материнскую манипуляцию, от которой мне самой противно, но я не хочу терять своего мальчика.

Я не для этого вернулась, чтобы мой сын уехал в частную школу. Я и так потеряла много времени и упустила важные моменты его взросления.

— Не хочу, чтобы вы еще цапались из-за меня, — решительно смотрит на меня. — Чтобы выясняли, с кем я должен остаться, или на какие недели у кого я остаюсь.

Копия отца. Упрямый и умный мальчик, который умеет сам принимать решения и не вестись на манипуляции, которые могли бы любой другой голове посеять чувство вины перед матерью.

— Два выходных раз в месяц, — щурится на меня. — Один выходной твой, а один — папин. И каникулы пополам.

И ни у Миши, ни у меня не будет возможности переубедить Костю в его решение справиться с потерей семьи вот таким жестким и кардинальным образом.

— А как же… — я иду на вторую манипуляцию, но лучше бы я откусила себе язык, — Оксанка? Ты и ее бросишь?

Будь у меня сейчас возможность, то я бы сама себя отхлестала с криками, что я дура и что я не имею права говорить такие слова сыну. Где моя родительская адекватность? откуда во мне взялась эта эгоистичная дура, которая готова и собственных детей готова давить на жалость и вину, лишь бы удержать их возле себя?

— Оксанке в наследство останется моя приставка, — Костя недобро усмехается, — а, может, со мной напросится в другую школу. В ту, которую я хочу, берут с пятого класса. Есть два пансиона. Для девочек и для мальчиков.

Костя все продумал, и велика вероятность того, что Оксана последует его примеру и уйдет за ним, потому что он старший брат, а старшие братья знают лучше, как жить, когда все плохо.

— Я ведь не виновата, Костя, что все так… получилось, — если я сейчас моргну, то разрыдаюсь, — ты ничего не понимаешь, но потом поймешь…

Да, я могу устроить истерику, с криками очернить Мишу, но это никак не поможет мне удержать Костю. Он все решил, и он будет стоять на своем.

Это в нем говорит отцовская кровь.

— Ты хочешь, чтобы я боролась за твоего отца? — задаю я вопрос, который режет мои голосовые связки обидой и тоской.

Костя резко отворачивается от меня, чтобы спрятать свои слезы, ведь мальчики не плачут. Тем более в его возрасте.

— Чтобы вы оба боролись. Ты и папа.

Глава 28. Ответь на вопрос

Щелчок, свет слепит глаза, и раздается хрипловатый голос Михаила

— Что ты тут забыла? И почему ты в темноте сидишь, Надя?

А я сижу и жду Михаила в нашей спальне, из которой меня взяли и нагло выселили в гостевую комнату.

Я уже успела в темноте всплакнуть над воспоминаниями, в которых в нашу спальню забегали дети и просились под предлогом кошмаров поспать с нами. Мы с Михаилом вздыхали, но разрешали заползти под теплое одеяло и улечься между нами, а после заснуть с милыми умиротворенными моськами.

— Вернулся? — спрашиваю я.

Два часа ночи. Я знала, что он не останется у Алины, и вернется домой, потому что он — хороший папа, а хорошие папы обязательно присутствуют на завтраке и развозят потом детей по школам.

— Мог бы остаться, — хмыкаю я.

Пытаюсь отыскать на нем следы Алины: засосы, губную помаду, царапины, но так сразу ничего в глаза не бросается. Рыжая лиса не тупая любовница, которая оставляет следы на чужом муже в насмешку для жены. Она знает и понимает, что Михаил не оценит такие вольности. Знает и очень аккуратно играет. Не подкопаешься.

— Надя, — Михаил хмурится и стягивает пиджак с плеч, — я устал. Нет у меня сил сейчас вести с тобой разговоры.

— Твоя милая лисичка тебя вымотала? Всего несколько часов, и ты никакой?

Михаил стискивает переносицу и медленно выдыхает, а мне почему-то становится неловко и даже стыдно за свое ехидство перед ним.

— Чего тебе, Надя? — он, наконец, поднимает взгляд. — Я тебя внимательно слушаю.

Откидывает пиджак на кровать и скрещивает руки на груди. Такой родной и одновременно чужой.

Как так получилось?

— Костя знает о твоих гульках, — я тоже скрещиваю руки на груди. — И знает, что у нас в планах развод.

За секунду глаза Миши становятся черными-черными от гнева:

— Ты все-таки не смогла держать свой рот закрытым? — рычит он.

— Я ему ничего не говорила, — тихо и зло отвечаю я. — Ему не три года, Миша. Он не тупой.

Михаил вглядывается в мои глаза в попытке понять, правду ли я говорю или лгу, прикрываясь сообразительностью сына, и на его щеках начинают недобро играть желваки.

— Знаешь, что он мне сказал?

Миша молчит и зверем смотрит на меня. Ждет моего ответа.

— При разводе он ни с кем из нас не останется, — к горлу опять подкатывает ком слез, — вот так. Ни с кем. Он решил уйти от нас в частную школу, а для нас оставит по одному выходному в месяц.

Миша продолжает молча смотреть на меня, не мигая и не шевелясь, будто готовиться накинуться на меня и разорвать в клочья.

— Мы потеряли его, — усмехаюсь я. — Я потеряла его благодаря тебе.

— Чего ты от меня сейчас ждешь? — сдавленно спрашивает он, будто ему в печень вогнали заточку. — Если он так решил, то мне его не переубедить.

Минута молчания, и я выпускаю из себя яростный крик, позабыв, что сейчас ночь и что дети спят.

Женская боль забивает разум железными битами, и я не осознаю, что мои крики могут услышать Оксана и Костя.

— Я хочу, чтобы все было иначе! Чтобы мое пробуждение было радостью! Чтобы я была радостью, а не обузой! Я хочу, чтобы ты меня любил! И если бы ты меня любил, то все было бы по-другому! Понимаешь?

— Если бы все было так, как ты хочешь, Надя, — отвечает Миша тихо, но под его ровным тоном я слышу бурлящую злость, бессилие и желание так громко орать, чтобы вылетели стекла из окон, — то тебя бы похоронили в красивом белом гробу, а наших детей разобрали бы бабушки и дедушки, потому что я… — он скалится в жуткой улыбке, — спился бы.

Меня пробирает озноб.

— Я ведь вместе с тобой умирал, Надя, — он делает ко мне шаг, и вижу перед собой не Михаила, а безумца, — и ты это знаешь. Моя любовь к тебе дарила мне не счастье, а страх и дикую вину, что я ничего не могу сделать. Я не спал ночами, просто лежал и чувствовала, что эта сраная болезнь заберет и меня. Моя любовь плакала рядом с тобой, и мои мозги не думали ни о чем, кроме твоей смерти и что после нее я останусь один.

Я делаю короткий вдох, но выдохнуть не могу, потому что глотку схватил новый спазм слез.

— Я думал только о твоей смерти, — Михаил наклоняется ко мне, опершись о подлокотники моего кресла, — и о том, что я не смогу без тебя. И меня ничего больше не волновало. Даже наши дети. И не думал я, что надо искать чокнутого хирурга, у которого самого с мозгами не все в порядке, ясно? И в любви к тебе я не изучал научные статьи о таких операциях, потому что я мог только жопу подмывать тебе с мыслями о том, что это единственное, чем я могу тебе помочь.

— Хватит…

— Моя любовь не о надежде, — хмыкает, — какой каламбур, да?

— Обхохочешься, — шепчу я.

— А вот теперь ответь мне, — он наклоняется ко мне еще ближе, — на вопрос с большим подвохом. Что лучше? Любимая женщина, но мертвая, или все же живая?

— Живая, — честно отвечаю я и с ресниц срывает слеза. — Живая, Миша. И если бы… — мой голос вздрагивает, — если бы ты начал пить, то…

— То я бы быстро спился, — вновь скалится в улыбке. — Я знаю, ведь бы пил я от большой любви и большой трагедии. О, и как бы все вокруг вздыхали и жалели меня. И даже бы восхищались, да? Бедный и очень несчастный Миша, так любил свою жену, что не пережил ее смерти.

Закрываю глаза, не в силах спорить с Михаилом, потому что он прав. Мои похороны, его смертельная тоска восхитили бы многих той самой отчаянной любовью, от которой мужское сердце рвется на куски, а мозги тонут в черном отчаянии.

— А теперь, — Михаил заходит за спину и толкает кресло к двери, — тебе пора баиньки. Завтра у тебя опять сложный день, и послезавтра, и после-после завтра.

Глава 29. Тебе надо научиться радоваться

— Мне сказали, что ты сегодня была молчаливой, — Римма ставит мне на колени поднос с кружкой-непроливайкой, в которую она налила травяной чай. — Молчаливой и решительной.

Да, кроме кучи витаминов, восстанавливающих капельниц, мне еще и чаечки специальные рекомендовали пить. Из травок, которые мягко стимулируют работу мозга и снижают тревожность.

— Ага, сделала на два шага больше на беговой дорожке, — слабыми руками подхватываю кружку-непроливайку, глядя перед собой, — и все та аплодировали, будто я лом завязала в узел.

— Тебе надо научиться радоваться своим достижениям.

— Я радуюсь, — зло присасываюсь к кружке.

Только чему радоваться? Будущему разводу и тому, что мои дети, которые пошли упрямством в отца, в наказании для нас сбегут в частную школу?

А они сбегут.

Либо в школу, либо к бабушкам и дедушкам, либо найдут свое спасение от детского горя на улице и в плохой компании.

Костя точно устроит нам сладкую жизнь, если мы с Мишей попытаемся его взять под строгий родительский контроль и запреты.

— Сейчас пообедаем, — воркует Римма, — вздремнем и дальше у нас по расписанию пытки током, — смеется, — чего только сейчас не придумали.

Семенит мимо, но до нас долетает трель домофона. Тихая и очень тревожная. Я лично никого не ждала. Дети — в школе, у Михаила два варианта — либо занят делами бизнеса, либо с Алиночкой веселится. Ему же, вероятно, нескольких часов ночью было мало. Он же у меня мужчина темпераментный.

— Сиди, я открою, — Римма опять несмешно шутит и торопливо выходит из гостиной.

Риммы что-то долго нет, и я кричу:

— Тебя там похитили, что ли?

— Сказали, что какие-то документы принесли! Вот жду, когда дойдет от калитки до двери! Девушка какая-то! Вот и не страшно девчонкам курьерами работать, а? Привезет что-нибудь к какому-нибудь маньяку, и все! Отчикают бедовую голову! Не понимаю и не одобряю! Вот поэтому и надо учиться хорошо, чтобы не быть девочкой на побегушках!

Только не девочка-курьер к нам заявилась, а Алина собственной персоной. Я аж обомлела, когда она с милой улыбочкой просочилась в гостиную с папкой в руках.

— Я твои снимки привезла, — останавливается посреди гостиной под моим офигевшим взглядом.

— Разве не Миша занимается всеми этими бумажками? — сдавленно отвечаю я, сдерживая в себе возмущенные крики.

— Да, он утром заезжал, — Мила кивает, — но… ты же понимаешь, бывает так, что все торопятся… и короче, не все он забрал.

Конечно, я все понимаю. Нашла повод, чтобы приехать в мой дом под благовидным предлогом.

— А у меня обед, — продолжает улыбаться. — И я в как раз в вашу сторону ехала. Тут через пару кварталов живет еще один наш пациент, с которым мы сдружились. У него день рождения, и я ему небольшой презент везу. Он от лечения отказался, — вздыхает, — закрылся и никуда не выходит. Хотела проведать…

— Остановись, — смотрю на хитрую Лису, которая заболтает и самого черта, — а перезвонить моему мужу…

— Несколько раз перезванивали, — Алина улыбается шире, — а вместо курьера уж вызвалась я. Я же все объяснила.

— А если бы никого дома не было?

Глупый вопрос, но Алина убивает меня наповал тихим и наивным ответом, в котором я слышу женское превосходство и насмешку:

— Тогда бы заехала в офис к Михаилу. У нас есть не только домашний адрес…

— Но это не совсем по пути, — меня начинает потряхивать.

— Поэтому я заехала сначала по домашнему адресу, — хлопает ресницами и торопливо с наигранным смущением и неловкостью достает из папки листок, — надо только расписаться, — переводит на меня взгляд. Выдерживает паузу и ойкает, оглядываясь на настороженную Римму, — я ручку забыла. Не принесете ручку, пожалуйста. Сегодня день такой сумасшедший, а я все забываю, теряю.

Превосходная игра. Во-первых, она выпроваживает Римму на поиски ручки, а, во-вторых, Алина идет на злонамеренное унижение меня этой же самой ручкой, ведь разве я в состоянии сейчас ставить подпись?

Нет, не в состоянии, потому что в пальцах еще нет той силы и ловкости, которые позволяют человеку выписывать буквы.

— А где-то я откладывала Оксанкину ручку, — Римма лезет в ящик секретера, что стоит по левую сторону от дверей гостиной, — вот, нашла.

— Спасибо! — щебечет Алина и выхватывает из пальцев Риммы ручку с розовым помпоном на колпачке. — Какая милота, — переводит на меня взгляд, — ваша Оксаночка прям девочка-девочка. Я такой же была. Тоже люблю розовое и пушистое.

Алина забирает у меня кружку-непроливайку, кладет на поднос листок-уведомление о том, что я лично получила документы из клиники и протягивает ручку:

— А по телефону у нее такой серьезный голосок, — улыбается еще шире, — в этом она похожа на папу, да? И сыночек тоже копия папы, — начинает чуть ли не сюсюкать, — сначала ежики колючие, но главное - найти подход. Да ведь? — оглядывается на Римму. — Вас уже подружились?

Очень жаль, что у меня нет сил воткнуть ручку в ногу Алине. Вот же тварина хитрожопая. В речах о моих детях она поделилась со мной, что Михаил был для нее колючим ежиком, которого она приручила к своим ласковым рукам.

— Кстати, у вас очень красивый сад, — Алина перескакивает на другую тему, не дожидаясь ответа от Риммы, которая обалдевает вместе со мной от незваной гостьи, — дом замечательный, — в его голосе проскальзывает восхищение, — для большой дружной семьи.

Глава 30. Хитрая Лиса и Колючий Ëжик

Смотрю в зеленые глаза Алины и понимаю, что передо мной стоит реально наглая, беспринципная и хитрая ведьма, которая мастерски владеет магией манипуляций, женского лукавства и природного очарования. Она такой родилась. Милая, обворожительная девочка, которая, вероятно, была любимицей у каждого прохожего, потому что наивно хлопала глазками, смущенно улыбалась и даже плакала, точно я вам говорю, очень трогательно.

Обычной женщине не переиграть эту очаровашку. Да и есть ли смысл?

— Подпишешь? — Алина заботливо смахивает с моего лба локон, а после отступает и в ожидании смотрит на меня.

Кто бы мог подумать, что обычная подпись однажды станет для меня символом моей победы или поражения перед наглой любовницей мужа.

И вот, я хочу сжать ручку настолько сильно, насколько я могу это сделать, а затем гордо поставить подпись, но потом я резко осознаю, что это наглая провокация.

Я не смогу поставить подпись.

Не смогу.

Нет, на это у меня сил, и я обязательно ручку выроню из дрожащих пальцев, а потом меня опять накроет злостью, отчаянием и жалостью к себе.

Я расплачусь, раскричусь и порадую своей слабостью Алину, которая только этого и ждет. Это будет еще одной каплей к черной депрессии, которая уже начала меня уже засасывать.

— Римма, подпиши, — протягиваю ручку моей “няньке”, которая, встрепенувшись, торопливо шагает ко мне, — так и напиши от имени Фроловой Надежды Павловны подтверждаю, что документы приняла. И подпись.

Я отказываюсь играть с хитрой лисой, отвечать на ее провокации, на истериках пытаться доказать всем и вся, что я способна на подвиги.

Я признаю, что я слабая и что я сижу в инвалидном кресле.

Я признаю, что мои руки меня не слушаются и что два дополнительных шага на беговой дорожке — это победа.

Я признаю, что сейчас я не смогу выжить без посторонней помощи и круглосуточной заботы.

Я признаю, что не могу самостоятельно сесть на унитаз, а потом с него встать.

Не могу.

И, наконец, я признаю, что я давно перестала быть женщиной. Я была болью, страхом, отчаяньем, трагедией и бессонными ночами.

И я трезво и с холодной циничностью признаю, что я выживу без любви Миши, а вот без его денег, без его вовлеченности в поиск специалистов, контроля — нет.

Да, можно сколько угодно, рассуждать о его ответственности передо мной, как перед женой, как перед человеком, и что истинная любовь не сдается и разгорается ярче при невзгодах, но это все красивая лирика, а жизнь она жестокая. Не любовью Миша платил клинике, врачам и хирургу.

Грубо, но правда.

У любви очень эфемерная ценность. О ней любят петь, говорить, стихи писать, слезы лить, но у жизни выигрывают те, кто может отключить свои эмоции.

Вот и я со своими признаниями, наконец, осознаю правду Миши. С любовью к нему я сойду с ума и не встану на ноги, потому что эта любовь делает слишком больно.

Римма подхватывает листок с подноса и возвращается к секретеру, чтобы затем открыть откидную столешницу.

— От имени Фроловой… — старательно выводит буквы ручкой и смешно высовывает кончик языка.

Лишь с холодным сердцем можно принять свою слабость и то, что у меня есть все возможности встать на ноги и жить.

Какой мне нужен был муж в смертельной болезни? Любящий, страдающий и зацикленный на том, что потеряет меня, или тот, кто излечится от страха одиночества и без тоски кинет вызов смерти, потому что она его больше не пугает и потому что больше любовь не высасывает из него силы?

Я выбираю жизнь, а не сердце Михаила. Нет, не хочу быть любимым мертвым ангелом, на могиле которого мрачно хлещут дорогое пойло и пустым взглядом смотрят перед собой.

А это был вполне реальный сценарий для моего мужа.

— Подписала, — Римма шагает к Алине.

Я замечаю, что она едва заметно хмурится, а в глазах проскальзывает тень настороженности.

— Спасибо, что заехала, — говорю я. — Извини, но попрошу уйти. Мне надо пообедать, и меня опять ждут приключения. Сегодня начинается курс электростимуляции мышц.

— Да, конечно… — Алина аж теряется от моего равнодушного голоса.

Я принимаю, что для моего выживания и здоровья любовь Миши не нужна. Вот совсем, и я будто протрезвела. Освободилась. Как и освободился однажды Михаил, и теперь реабилитация не будет для меня пыткой.

— Римма, проводи Алину, — тянусь к кружке непроливайке с остатками чая. — Нам скоро выезжать. Не люблю опаздывать.

Без стыда присасываюсь к кружке. Мне Больше нестыдно за свои трясущиеся руки. Мне нестрашно, потому что я не останусь на улице и за мою реабилитацию будет заплачено. Мне небольно, потому что я приняла истину Михаила. Поняла ее.

— Передавайте Мише привет, — Алина идет на новую провокацию, но она меня не царапает.

— Хорошо, — киваю, — хотя почему бы тебе не заехать в офис к Михаилу? Придумай опять какой-нибудь предлог для колючего ежика, — хмыкаю, — Лиса и Ежик. Очень метафорично.

Глава 31. Там нечего обсуждать

Михаил заходит в гостиную, в которой я в полумраке слушаю перед сном аудио-книгу о какой-то несчастной сиротке, которая перенеслась в другой мир, когда тонула и оказалась среди злых суровых пиратов.

Глупая и наивная история о любви между невинной красавицей и очень злым капитаном пиратов. Он ее стращает, всячески соблазняет, а она рыдает и краснеет от стыда, потому что капитан этот вечно без рубашки шляется по кораблю.