- -
- 100%
- +
— Мы разводимся, — заявляет мой муж Захар, стоя в проеме комнаты, и зло хмурится. — У меня другая женщина.
В этот момент я встряхиваю с уютным хлопком чистую выглаженную простынь и накрываю ею кровать Али, нашей внучки, которая должна сегодня с братом Артемом приехать на выходные. Я с большим нетерпением ждала эти субботу и воскресенье. Очень соскучилась.
Недоуменно смотрю на Захара, стискивая края простыни, не в силах разжать пальцы, будто они окаменели.
— Что? — тихо спрашиваю я, и мой голос испуганно и недоуменно хрипит.
Нам с Захаром по пятьдесят лет, и мы в браке не два года в драке, не три, и даже не десять. А целых тридцать лет.
Мы три недели назад отпраздновала жемчужную свадьбу. Наши сын Матвей и дочь Снежка организовали нам большой праздник и отправили в сказочный круиз, а потом всей толпой встречали в аэропорту.
У нас же все хорошо.
Какой развод? Захар решил подшутить надо мной, и сейчас засмеется и скажет: “ну, и лицо у тебя, Валюш! Какая ты у меня наивная, всему веришь!”
Потом, конечно, обнимет и нежно поцелует в висок, на котором я вчера тщательно закрашивала седой локон моментальной краской-спреем.
Хорошая, кстати, краска. п\Прям палочка-выручалочка, когда нет времени покрасить волосы у мастера, а мерзкая седина уже вылезла.
— Хорошо, я повторю, — Захар напряженно вздыхает и не отводит от меня черного пронизывающего взгляда, — мы разводимся, и у меня другая женщина. Сейчас все расслышала, Валентина?
На слух я, кстати, никогда не жаловалась. Он у меня острый, и могу на втором этаже нашего большого дома услышать, когда внуки таскают конфеты из нижнего ящика на кухне и как они шепчутся, что я точно их услышу, однако я опять переспрашиваю:
— Что?
Я будто даю Захару шанс сейчас все же рассмеяться и сказать, что он пошутил, но он не думает этого делать и продолжает смотреть на меня с угрюмым вызовом.
На пороге детской, которую я готовила к приезду внуков со стороны нашей дочери, он выглядит пугающим великаном: высокий, широкоплечий и под тонкой тканью рубашки четко угадывают мышцы груди и рук.
Да, у него те пятьдесят лет, на которые могут пускать слюни и молодые девчонки, у которые ищут в мужчинах сильного и властного папочку, но почему-то забывают, что у этого папочки обычно есть жена.
Хотя жена — не стена, подвинется. Вот так просто. Теперь, похоже, и я должна подвинуться.
— Ты ошалел, Захар? — сипло уточняю я, и в груди сердце сдавливает боль, а после в легких становится липко и холодно. Мне становится тяжело дышать. — Какая другая женщина?
Вопрос риторический. Я не жду на него ответа и не хочу его слышать, потому что он не объяснит мне, как так случилось, что в пятьдесят лет я окажусь разведенкой.
Я же была хорошей женой, заботливой матерью и отлично справлялась с ролью хранительницы очага.
— Я тебя с ней познакомлю, — невозмутимо отвечает Захар и продолжает смотреть на меня исподлобья, как буйвол перед атакой.
Я обескураженно молчу и все также сжимаю в пальцах простынь с принтом из милых пушистых медвежат, и медленно моргаю, пытаясь осознать происходящее.
Я поймала самый настоящий шок, который полностью обездвижил меня. Я словно статуя, и только сердце с каждой секундой разгоняется все быстрее и быстрее.
— Ты же сама понимаешь, что между нами… — у Захара дергается губа в презрении, — я даже не знаю, как все назвать. Я рядом с тобой не мужчина.
— А кто? — сдавленно уточняю я.
Ничего не понимаю. Наверное, так себя чувствует слепой крот, когда его выкапывают из земли и кидают в ведро с холодной водой, чтобы утопить. Для человека он — вредитель, который должен умереть, а для крота происходит что-то непонятное. Вот все было хорошо и уютно в рыхлой земельке, а теперь ему холодно, мокро, страшно. Он умирает.
Вот и я умираю. С каждой новой секундой, что режет меня изнутри тонким скальпелем отчаяния перед мужской жестокостью.
— Я рядом с тобой дед, Валя, — Захар с угрозой щурится. — Я устал от этого. Я долго размышлял и принял решение о разводе.
У меня вздрагивают ресницы, и глаза жгут ядовитые слезы.
— Только не реви, — недовольно хмурится и его голос становится жестче. — Все решено. Ты уже не девочка, истерики не будут тебе к лицу. Я жду от тебя реакции взрослой и умной женщины.
Глава 2. Приведи себя в порядок
А какой бывает реакция у тетки в пятьдесят лет после объявления вот таких невероятных новостей о разводе и другой женщине? Это хороший вопрос, на который мне сейчас срочно нужен ответ, потому что в моей голове пусто.
— Ты что такое мне говоришь?! — слышу свой визг будто со стороны. — К нам сегодня внуков привезут! Нет у меня времени на твои глупости!
Сдергиваю с кровати простыню, откидываю ее в сторону и сердито шагаю мимо Захара, который провожает меня угрюмым тяжелым взглядом.
— Как взбредет что-то в голову! — рявкаю я и недовольно поправляю волосы на макушке.
Еще несколько шагов и останавливаюсь, вновь оцепенев, как лягушка, которую кинули в морозилку.
У меня мозг будто трескается, и под этими трещинами пульсирует паникой и недоумением.
— Мы можем же обойтись без истерик, Валь, — с небольшим раздражением вздыхает Захар, будто говорит не с женой, с которой он прожил тридцать лет, а с капризным ребенком, который отказывается идти спать на дневной сон. — У нас с тобой давно уже не семья, а так, пародия, в которой все улыбаются через боль.
— Нам скоро привезут внуков, — говорю я, упрямо игнорируя жестокую правду, и пытаюсь спрятаться за приездом Али и Артема.
— Не привезут, — чеканит Захар. — Я позвонил и сказал, что у нас планы на эти выходные поменялись.
— Но они не поменялись…
Теперь меня начинает потряхивать и подташнивать как после горького тоника с хинином.
— Валь, возьми себя в руки.
— Тридцать лет, Захар, — с ресниц срываются слезы, — это целая жизнь, черт тебя дери… Ты не можешь вот так поступить со мной, — сглатываю и в ярости, которая знакома только обманутым женщинам, вскрикиваю, — это несправедливо! Ты меня слышишь? Несправедливо!
— Как есть, — возражает Захар. — И не надо кричать. Ты же знаешь, я не люблю, когда ты повышаешь голос.
Да, я знаю, что он не любит истерики, слезы и когда в женском голосе прорезается капризы и требовательные нотки. С ним я должна ворковать ласково и сладко, когда надо о чем-то попросить, уговорить или что-то предложить, а если случился конфликт, то женщине стоит быть сдержанной и тихой, потому что сила жены в мягкости и воспитанности.
Никому не нравятся хабалки и истерички. С такими не будет крепкой семьи, стабильного союза и уютного дома, в котором мужчина отдыхает от забот и тревог.
— Ты завел на стороне бабу и говоришь мне, чтобы я не кричала?! — взвизгиваю я так громко, что я аж чувствую, как дрожат мои голосовые связки. — Тридцать лет!
— Я и после сорока лет развелся, если бы решил, что так будет правильно! — Захар тоже повышает голос, и от его зычного тембра вибрируют паркет под ногами и потолок над головой.
— Для кого правильно?! Мерзавец ты такой! Да как ты смеешь тут стоять передо мной и вещать, что правильно, а что нет?! Бес в ребро, да? где твои приличия, Захар?!
Я кричу и кричу, а после кидаюсь в его сторону с кулаками. Мной движет бессилие и дикая злость, что я после стольких лет окажусь разведенкой. Мне не двадцать, не тридцать, не сорок, чтобы говорить о новых горизонтах в моей увлекательной жизни после пятидесяти.
Захар подхватывает с консоли на столе вазу со свежими георгинами, которые он одним резким движением выдергивает, и в следующую секунду жестоко выплескивает холодную воду мне в лицо.
Я резко торможу и столбенею, крепко зажмурившись. Вода стекает по лицу тонкими ручейками, а бежевая атласная блузка на груди вся мокрая до пояса юбки.
Жалко отфырикваюсь, пальцами убираю влажные волосы за уши и затем круглыми глазами смотрю на Захара, который с громким и предостерегающим стуком возвращает вазу на консоль.
Слова возмущения застряли в глотке, и с носа падает капля воды.
Это что еще такое было?! Мой муж, с которым мы воспитали двоих детей, которому я отдала молодость и здоровье, выплеснул на меня воду из-под цветов.
Медленно отлепляю с щеки продолговатый зеленый листочек, в дикой растерянности глядя на Захара.
— Успокойся, приведи себя в порядок, и мы вновь попытаемся поговорить, — он не моргает и походит сейчас на разъяренного медведя, — еще раз повторяю, Валя, я не буду терпеть истерики. Во-первых, твои крики раздражают, а, во-вторых, это выглядит жалко.
Глава 3. Элегантная покладистость
Захар уважает в женщинах элегантную покладистость. Не заискивающую кротость рабыни или вынужденное подчинение служанки, а именно элегантную покладистость. Что же это означает?
Быть всегда за его спиной, уважать любое его решение, поддерживать, и при всем этом быть для других той женщиной, которой восхищаются. Мужчины — за утонченность, мудрость, верность и недоступность, ведь такая интеллигентная красавица бывает только с особенными мужиками, а женщины — за ту утонченность и мягкость, которая может и зверя усмирить.
Только вот все это оказалось пустым пшиком для моего мужа в пятьдесят лет, потому что он устал от меня, от брака и от того, что наша жизнь стала слишком предсказуемая.
Для меня это было стабильностью и уверенностью в завтрашнем дне, а для него — унылыми буднями.
Выключаю фен и откладываю его в сторону. Руки дрожат. Закрываю глаза в попытке сдержать слезы и медленно выдыхаю через нос.
Я соглашусь с моим мужем, что истерики от пятидесятилетней женщины, с которой решили развестись, выглядят жалко. Увы, но это так.
Жестокую правду и эгоизм мужчины надо принимать с королевской невозмутимостью, но… на такое способна лишь та женщина, которая не любит.
Может, я сплю?
Собираю волосы на затылке, ловко закручиваю их в пучок, которые закалываю несколькими шпильками.
Да, я не стала спорить с Захаром и пошла приводить себя в порядок, как он и приказал, потому что опять же я не хочу выглядеть жалкой и мокрой курицей.
По щеке скатывается слеза, которую я торопливо смахиваю и подхватываю со спинки стула платье из пыльно-розового бархата.
Я его роняю. Зажмуриваюсь, выдыхаю и сажусь на корточки со стоном отчаяния и ужаса.
Тридцать лет брака ничего не стоят для Захара. Сколько мы вместе пережили, но новая любовь все это стерла из его сердца, и теперь я для него опостылевшая тетка не первой свежести.
Досадное недоразумение.
Я выхожу из нашей с Захаром спальни лишь через десять минут. Нет, я не заплакала, но ком в горле так и не смогла сглотнуть.
Острые низкие каблуки утопают в ворсе ковровой дорожки. Иду к лестнице, немного вскинув подбородок, и кидаю безнадежный взгляд на букет белых георгинов, которые уже подвяли без воды.
Они — отражение моей души, которая тоже увядает.
У лестницы останавливаюсь. Внизу у первой ступени меня ждет Захар, который смотрит на меня исподлобья.
В голове проносятся воспоминания, в которых я по этой самой в дикой радости торопливо спускаюсь к молодому мужу, который вернулся домой с работы с букетом розовой пышной гортензии. Мне кажется, я чувствую его теплые объятия, жадные поцелуи в шею, от которых мне щекотно, но это игры разума.
Мой муж стоит внизу, и в его сердце больше нет любви и страсти, а в глазах — отстраненная и холодная решительность.
Это конец. Лестница — эшафот, а Захар — мой личный безжалостный палач, но я должна спуститься к нему если не эффектно, то хотя бы без слез и всхлипов.
Не ради того, чтобы Захар не раздражался, а ради себя. Ради того, чтобы потом не вспоминать этот момент с отвращением к своей слабости и убогости перед высокомерием Захара.
— Успокоилась? — интересуется он. — Пришла в себя?
Судорожно выдыхаю и коротко киваю. Спускаюсь на одну ступень и касаюсь отполированных мраморных перил, чтобы подстраховать себя от падения.
Вторая ступень, третья ступень, и я останавливаюсь, чтобы дать себе передышку, ведь из глубин моего тела и души рвутся крики и слезы, которые я опять пытаюсь сглотнуть.
Я хочу орать. Орать надрывно и так громко, чтобы разбились все стекла и зеркала в нашем доме.
Чтобы у Захара лопнули барабанные перепонки и остановилось сердце.
Еще несколько ступенек.
— Ты бы не могла поторопиться, — интересуется он. — Чего ты медлишь?
— Да как ты можешь… — я задыхаюсь от возмущений и растерянности, — ты, правда не понимаешь? Да что с тобой?! Мерзавец!
Пару секунд молчит, глядя на меня с усталой надменностью.
— Я жду тебя в гостиной, Валентина, — наконец, терпеливо говорит он и шагает прочь от лестницы, — похоже, успею чашечку кофе выпить. Ты стала еще медлительнее, чем раньше. Ну, хоть не охаешь, как старушечка.
Глава 4. Развод - дело хлопотное
Когда я захожу в гостиную, Захар действительно флегматично пьет кофе, развалившись в кресле у камина, в котором тлеют угли алыми пятнами. Останавливаюсь в дверях и наблюдаю, как Захар подносит чашечку к губам, как делает глоток и как возвращает чашечку на блюдце, которое держит во второй руке.
У меня мир разорвался на мелкие ошметки после его признания, а он сидит и наслаждается полуденным кофе и слушает, как тихо потрескивают угли в камине.
В гостиную торопливо заходит наша домработница Анна. В ее руках — поднос, на подносе — кружка, из которой поднимается пар.
— Ваш чай, — неловко улыбается она мне и семенит в сторону камина.
— Да, я попросил Аню приготовить твой успокаивающий чай, — с бесстрастием врача-психиатра говорит Захар, — он тебе сейчас точно не помешает.
Анна молча ставит кружку с чаем на низкий столик и спешно ретируется, почувствовав сильное и острое напряжение между мной и Захаром.
Я бы тоже сейчас не отказалась вместе с ней скрыться на кухне, запереть двери и отсидеться с Аней в ожидании, когда Захар, наконец, скажет, что он пошутил.
Но он не пошутил, поэтому я медленно иду к камину, у которого мы вместе провели не один день за чтением книг или тихими беседами.
Сейчас кажется, что все это было не с нами, будто мне наш брак и наши вместе прожитые годы мне лишь приснились, а сейчас я проснулась и оказалась в ледяной проруби отчаяния.
Когда я сажусь с прямой спиной в низкое кресло, задержав дыхание и слезы, Захар отставляет блюдце с чашкой кофе и деловито выдергивает из кармана пиджака белый платок.
Протягивает платок мне, не глядя на меня:
— Возьми.
Какой заботливый у меня муж.
— Какой же ты бессовестный.
— Обойдемся без оскорблений, дорогая, — все также держит платок передо мной. — Ты же не хочешь, чтобы я потерял терпение. Ты же знаешь меня, — не отводит взгляда от угольков в камине, — все эти претензии и обвинения выводят меня из себя очень быстро.
У меня от его низкого голоса, который походит на тихий рык зверя, который предупреждает, что за любое неосторожное движение он откусит руку, бегут по телу холодные мурашки.
Нет, я не хочу узреть и слышать Захара в ярости, потому что это страшно. Я однажды видела, как его накрыло волной гнева после звонка отца, который сказал, что его пытаются подставить на большие бабки с какой-то сделкой, а за эту сделку был ответственен именно Захар.
Его взгляд за несколько секунд остекленел, а лицо застыло непроницаемой маской отстраненности. Он тогда уехал из дома, вернулся под утро. Все кулаки были сбиты чуть ли не до костяшек, а рубашка так и не отстиралась от крови.
Он заверил, что никого не убил, лишь преподал урок: не надо думать, что кого-то из Ярмоловых можно подставить и посчитать за дурака, но я до сих пор помню, как обрабатывала его разбитые кулаки, а он будто и боли не чувствовал.
И сейчас я чувствую в нем ту темную тень, которая тогда вырвалась на свободу.
— Я не думаю, что нам есть о чем говорить, — вырываю из его пальцев платок. — Ты уже все сказал. Проваливай… — делаю паузу под его тяжелым взглядом и тихо поправляю себя, — уходи к своей новой любви.
— Развод - дело хлопотное, — хмыкает он. — Энергозатратное и нервное. Я не хочу его затягивать, Валюш, — глаза становятся его еще темнее. — Моя женщина и так слишком долго ждала.
Его жестокие слова пробивают меня от макушки до пят будто сильной предсмертной судорогой. Я прерывисто выдыхаю:
— Значит, разводишься со мной, чтобы вновь жениться?
— Да, — не отводит взгляда. — Сделай хотя бы глоток чая. Тебя трясет.
Если я сейчас переверну столик с криками, то я получу облегчение лишь на несколько секунд, а затем мне самой будет противно от своей истерики, которые всегда были для меня непозволительной роскошью. Ни моя семья, ни Ярмоловы не любят эмоциональных дам, ведь позволить себе быть громкой, непростительно требовательной, напористой могут лишь деревенщины и девки из маргинальных слоев.
Когда подхватываю кружку с травяным чаем, Захар едва заметно прищуривается. Делаю глоток. Чувствую горькую ромашку, терпкую мелиссу и нотки мяты. Жар чая растекается по глотке и смягчает ком слез, который застрял в горле камнем.
— Никто не оставит тебя без трусов, Валя, — заявляет Захар. — Твоя жизнь не особо изменится, — вновь с тяжелым вздохом подносит к губам чашку с черным, как его душа, кофе, — если не начнешь выеживаться.
Глава 5. Всего лишь домохозяйка
Руки так и дрожат, а вместе с ними и кружка с чаем. Я не могу сосредоточиться на том, что сейчас говорить Захар, потому что все силы сосредоточила на слезах, от которых мои глаза болят и будто распухают.
Какая же это дикая несправедливость, что я не имею право на слезы после новости о разводе с мужем, с которым мы прожили три десятка лет.
Делаю новый глоток, рука опять вздрагивает и я чуть не проливаю на себя горячий травяной завар. Отставляю кружку:
— Ничего не изменится? — спрашиваю я и позволяю себе острую наглость, — после тридцати лет брака я на многое могу претендовать, Захар.
— Все эти тридцать лет ты была домохозяйкой, Валюш, — он разворачивается ко мне вполоборота. — Кстати, с кучей прислуги. Так что, я бы не назвал тебя и классической домохозяйкой, милая, — сдержанно улыбается, — не спорю уют ты создавала, этого не отнять, но ты же совсем понимаешь, как я веду дела, да? — прищуривается, и у меня холодок по спине, — я же тебя просил. Не надо выеживаться, Валь.
— Не говори со мной в таком тоне…
— Хочешь получить половину? Получишь, но, Валь, — обнажает зубы в улыбке, — но начнем с того, что, допустим, мой бизнес уже частично отошел нашему сыну, а другая часть раздроблена филиалы, в которых я только значусь генеральным директором, но не владельцем или учредителем, а моя команда адвокатов — зубастые акулы, которые не раз вытаскивали меня из таких жоп, что мой развод с дележкой имущества для них окажется просто на один зубок.
Видимо, Захар замечает, как дергается мое лицо.
— А ты… ты, Валюш, домохозяйка, — вздыхает. — И ею останешься. Я повторю, для тебя мало, что изменится. Будешь также вести разговоры с цветочками в оранжерее, ждать внуков и читать книги по вечерам с очками на кончике твоего милого остренького носика.
Если он себе позволил выплеснуть на меня воду из-под георгинов, то могу ли я ошпарить его самодовольную рожу чаем?
— Мы разводимся тихо и спокойно, — продолжает он. — Не разводишь драму на весь мир. Это жизнь, Валь, и мы не чужие люди. Ты мать наших детей, женщина, которую я любил…
Все же из меня вырывается одна слеза, и я торопливо прижимаю платок к правому глазу, который предал меня.
Сердце заполнено черной слизью безнадеги.
— Ты должна понять меня, — делает последний глоток кофе и с раздраженным стуком оставляет пустую чашечку с кофейным осадком на дне, — я тебе не враг. Я просто не хочу скандалов, истерик и мозгомойки, какой я подлец и мерзавец и как я посмел в пятьдесят лет пойти на развод.
— А ты с этим не согласен?
— Мы с тобой живем, как соседи, — буравит меня недобрым взглядом. — Нет, не как соседи, извини, — хмыкает, — а как престарелые брат с сестрой. И уже несколько лет.
Я возмущенно открываю рот, чтобы возразить его глупым речам, но он хмыкает:
— Прекрати, — смеется, — когда в последний раз мы…
— Мы уже не в том возрасте, — перебиваю его, — это в юности и молодости… — я не могу договорить свою мысль, — нам так часто, как раньше не надо…
— Вот как? — Захар совершенно не смущен таким сомнительным и интимным разговором. — А мне надо, — недовольно и тихо цыкает и вновь смотрит на угольки в камине, — но уже не с тобой.
Вот уж точно как ножом по сердцу. Какое избитое, но точное выражение.
Но уже не с тобой. За этими словами женскую душу ждет смерть.
— Как же так? — шепчу я в пустоту.
— Мы все еще в каком-то смысле останемся семьей, — Захар игнорирует мой риторический вопрос, — у нас дети, внуки. Да, за столько лет мы стали слишком близкими родственниками.
Задумчиво замолкает и откидывается назад.
— Дом в любом случае останется тебе, — прикрывает веки, — его делить мы не будем.
— А тебя с новой женщиной ждет новый дом? — хмыкаю я. — те самые приятные хлопоты молодоженов? Выбор нового гнездышка, обоев… — глотку схватывает болезненный спазм, — новой детской.
Переводит на меня взгляд, и около минуты мы смотрим друг на друга в гнетущем молчании.
— Возможно, — соглашается Захар, — но это уже не твоя забота, Валя.
Глава 6. За что ты так со мной?
— Валентина, дети приехали, — в спальню заглядывает Анна и немного хмурится, когда я оборачиваюсь. — И я на стол уже накрыла.
В спальне — бардак. После моих предположений, что любовница Захара родит ему ребенка, у меня мозги перегорели.
Я не заметила, как поднялась на второй этаж, как заперлась в спальне и как устроила в ней разгром под предлогом, что неверному мужу надо помочь собрать чемоданы.
Я бесновалась несколько часов, пока не упала без сил посреди разбросанных мятых рубашек, пиджаков, мужских носков, брюк и туфель.
— Дети? — недоуменно переспрашиваю я Анну.
После меня опять накрыло женским бешенством, в котором я вновь кричала и проклинала Захара последними словами. У меня даже голос сел, и говорить я сейчас могу тихо и хрипло.
— Да, ваши дети, — Анна неловко улыбается, — ваш муж их вызвонил на ужин.
Я думаю, Захар слышал мои крики и грохот, с которым я громила спальню, но ничего не предпринял. Сидел в гостиной, пил кофе, слушал мою истерику и ждал, когда я либо помру от разрыва сердца, либо выдохнусь и успокоюсь, потому что крики и слезы должны однажды закончиться.
Но, наверное, он предпочел, чтобы я умерла от разрыва сердца, ведь тогда было бы проблем меньше. Закопал и не надо обеспечивать опостылевшую бывшую жену и играть в благородство.
— То есть он решил сегодня все растрезвонить о том, что мы разводимся и что он нашел новую любовь?
Конечно, я жду от Анны женской поддержки. Может, она хотя бы согласиться, что мой муженек — отъявленный мерзавец и козел, но она что-то не торопится вставать на мою сторону.
— Ладно, я сейчас спущусь, — разочарованно вздыхаю я.
Чего я жду от человека, которого нанял мой муж? Для Анны мы не семья, а работодатели, и сейчас под угрозой ее место. Если Захар разводится со мной, то кто теперь будет платить ей зарплату.
— Не в таком виде, — тихо предостерегает меня Анна и торопливо исчезает за дверью.
Смотрю в зеркало.
Глаза красные и опухшие, волосы растрепались. Горько усмехаюсь. Если лет в двадцать можно красиво поплакать, и опухшие веки с красным носиком могут быть милыми и очаровательными, но не в пятьдесят.
Я выгляжу жутко и жалко, и я не позволю себе показаться в таком виде перед детьми и Захаром, который в очередной раз проникнется ко мне презрительной жалостью и раздражением.
— Мама, — раздается голос Снежки и тихий стук костяшек по косяку двери, — а ты чего спряталась? Зачем вы нас собрали? Я войду?
— Я не одета! — лгу я.
— Блин, мам, — вздыхает Снежка. — Вы нам все планы сорвали. То везите внуков, то не везите и сами приезжайте на ужин. Я ведь нашу няню уже отпустила, — фыркает, — блин, так нельзя. Я бы не отпускала.
— Ты же нашла выход из ситуации? — слышу строгий голос Захара. — Что ты устроила трагедию из мелочи? И какие такие ваши планы я нарушил, м?
— Пап, ты чего такой заведенный?
— Я так часто прошу, чтобы вы с братом приехали? — голос Захара становится строже.
— Ты меня пугаешь, пап.
— Вернись к брату или помоги Анне накрыть на стол. Что-то она в последнее время очень нерасторопная стала.