- -
- 100%
- +
— Я, кажется, беременна, — шепчет Ия, закрывает глаза и продолжает еще тише, — от твоего мужа, Ада.
За долю секунды я испытываю радость за лучшую подругу, которая давно мечтает о ребенке, немое недоумение и шок.
Может, это шутка такая?
— Прости, — сипит она, а я откладываю ручку и закрываю ежедневник, в котором минуту назад сделала пару заметок. — Я не хотела… так получилось, Ада, — всхлипывает и поднимает на меня взгляд, — Мы не хотели…
— Самое время сказать, — медленно выдыхаю я, — что это глупая шутка.
— Нет.
В ушах нарастает звон, который обращается в гул, а затем все обрывается тишиной, в которой я слышу, как бьется мое сердце.
— Ада… Ада!
Голова кружится. Под носом и на губах мокро. Чувствую вкус соленого железа.
— Ада…
Ия бледнеет, хватает салфетку и протягивает мне. Касаюсь губ. На пальцах — кровь. Алая.
— Ада…
— Замолчи.
Встаю. Ноги, будто чугунные. Тяжелые и не гнутся.
— С вами все в порядке? — ко мне подскакивает молодой официант.
Не больше двадцати. И мой муж когда-то был таким. Неловким, угловатым и вихрастым.
— Где уборная?
— Прямо и налево.
— Спасибо.
Касаюсь его плеча, отодвигая в сторону, и на его белом рукаве остается пятнышко крови.
— Может, скорую?
— Нет, — шепчу я. — Это давление…
Дышать тяжело, кровь стекает уже на подбородок. На меня обращены десятки испуганных и растерянных взглядов. Я испортила людям ранний ужин.
В уборной набираю в ладонь холодной воды. Промываю нос от крови, затем смачиваю салфетки.
— Ада… — в уборную проскальзывает Ия, прижимая к груди мой ежедневник.
Запрокидываю голову и прикладываю холодные салфетки к носу.
— Ты в порядке?
Закрываю глаза. Тошнит. Мы с ней дружим с первого класса. Двадцать пять лет.
— Ада…
— Умоляю, скажи, что это розыгрыш, — сдавленно отзываюсь я. — Что это шутка… Ия… умоляю…
Из тридцати двух лет моей жизни двадцать пять я знаю Ию. Она стала не просто подругой за это время, а частью моей семьи.
— Нет, это не шутка, Ада. Матвей и я…
— Нет, — шепчу я и выкидываю окровавленные салфетку в урну. Опираюсь дрожащими руками о раковину. — Нет, — выдыхаю и кричу, — Нет! Нет! Нет! Ты не могла!
Разворачиваюсь к Ие, которая всхлипывает и вся съеживается:
— Нет! Вы не могли! Ты лжешь!
Нет, не лжет. Прижимаю кулаки ко лбу, медленно выдыхаю и сипло шепчу:
— Только не он… Только не Матвей… Нет, Ия… Господи…
— Мне жаль.
— Жаль? — растерянно переспрашиваю я.
— Я его люблю, Ада, — опускает взгляд. — И мне правда жаль… Я не хотела…
— Пошла прочь…
Я знать не хочу, как долго она меня с Матвеем обманывала. Не сейчас. Сейчас я едва стою на ногах, а мысли гнилой черной массой растекаются в голове.
Меня предали два самых близких человека. На одного я потратила двадцать пять лет, а с другим прожила четырнадцать лет в браке. И я думала, что в счастливом и крепком браке.
— Я ему еще не говорила, — сипит Ия. — Матвей еще не знает.
— Оставь меня, — хрипло отзываюсь я и чтобы не упасть, приваливаюсь спиной к холодной стене.
— У нас случайно все закрутилось, — по ее бледным щекам текут слезы. — Ада… я не хотела делать тебе больно. Не хотела, — опять всхлипывает, — и Матвей не хотел. Так получилось… Я не хочу тебя терять… У нас все так сложно…
Я хочу схватить ее за волосы и ударить лицом о кафель. Так сильно, чтобы разбить нос.
— Ада, и я так ребенка хотела. У меня ведь никого нет…
Мерзкая дрянь. Продолжает и продолжает вгонять в мое сердце ржавые гвозди.
— Мне было так плохо все это время, Ада. Я тебе в глаза не могла смотреть.
— А сейчас можешь?
— Я понимаю, — кладет мой ежедневник у раковины и отступает к двери, — тебе нужно время. Ада… Я люблю тебя. Ты же знаешь, я за тебя в огонь и в воду.
— И в кровать к моему мужу, — блекло шепчу я и не моргаю. — Очень самоотверженно. У меня аж слов нет…
— Мы потом поговорим.
Выходит, бесшумно прикрывая за собой дверь, а я сползаю на пол. В кармане пиджака вибрирует телефон. Бездумно выхватываю его и несколько секунд пялюсь на фотографию дочери и ее имя.
— Да, Лиля? — прикладываю телефон к уху.
— Ма, ты освободилась?
Сглатываю кислую слюну и медленно закрываю глаза. Голос у Лили немного скучающий.
— Мы с папой за тобой заедем, — продолжает она. — Ты на работе? Да? Мам. Ты тут?
— Тут… — шепчу я.
— Так что, ты еще в школе?
— Я в кафе, — массирую переносицу. — Я сама домой доберусь, солнышко. Решила перекусить.
— Па! Прикинь! — возмущенно охает Лиля. — Мама в кафе и без нас хавает! Мы тут голодные, холодные, а она без нас!
— Какая бессовестная у нас мама, — смеется Матвей на стороне.
У меня от его голоса с тихой хрипотцой холодные мурашки бегут по коже.
— Ничего не знаю, — фыркает Лиля. — Мы едем к тебе. Где ты? Мам! Мама! Я не отстану. Я дико жрать хочу. Пиццу закажешь? Там есть пицца? Должна же быть. Да? И картошку фри закажи. Большую порцию. Ладушки?
— Лиля…
— О! И молочный коктейль хочу! Ванильный!
— Она сейчас начнет обивку жевать, Ада, — со смехом отзывается Матвей. — Где ты?
Сдаю свои позиции. Хочу посмотреть в его глаза. Судя по его хорошему настроению, смеху, Ия не успела его обрадовать новостью, что он опять станет папой.
— Так мы тут рядом, — в тихом и голодном предвкушении отвечает Лиля.
— А мне стейк закажи и кофе, — Матвей зевает. — Целую, Ади. Не скучай. Скоро будем.
Глава 2. Пап, что случилось?
— Мы видели тетю Ию, — Лиля плюхается на стул. — Я ей покричала в окно, но она не услышала.
Лиле тринадцать. Немного неуклюжая, и прячет себя за безразмерными толстовками и широкими штанами.
— Я папу просила посигналить, но он не стал, — Лиля недовольно морщится.
Матвей наклоняется, целует меня в висок и улыбается:
— Привет.
— Мы могли бы взять ее с собой и все вместе поужинать, — Лиля голодно высматривает официанта с пиццей.
— Это была не она, — Матвей ослабляет галстук и усаживается за стол.
— Она. Это была тетя Ия, — Лиля упрямо хмурится.
Матвей не выглядит сконфуженным, встревоженным или взволнованным. Он спокоен, и я не вижу в его глазах вины или сожаления.
— Ты что-то бледная, — он вглядывается в мое лицо.
— Давление. И устала.
— Да, блин, где наша еда? — Лиля нетерпеливо похлопывает по коленям и переводит на меня голодный взгляд. — Ты же сделала заказ?
— Да.
— Все как я просила?
— Да.
— Тогда ждем, — кусает губы. — А пиццу с чем заказала?
— Как ты любишь, с копченымм колбасками.
— Круто.
— Она мне весь салон слюнями залила, — Матвей находит под столом мою руку и мягко ее сжимает.
К горлу подкатывает тошнота. Хочу его оттолкнуть, плюнуть в лицо и с криками перевернуть стол.
— Ма, смотри, — Лиля сует мне под нос телефон. — Красивые?
На фотографии — белые с розовой и толстой подошвой кроссовки.
— Симпатичные, — с трудом выдавливаю из себя.
— Купим? — в восторженном ожидании смотрит на нас и боится дышать.
— Ладно, — милостиво вздыхает Матвей. — Купим.
Лиля взвизгивает, прячет телефон в карман и расплывается в довольной улыбке:
— Круто! Клевые же!
— И стоят как крыло самолета, — Матвей откидывается назад.
— Но клевые же!
— Пошли руки мыть, модница, — Матвей выпускает мою ладонь, встает и направляется к уборным мимо столов.
Лиля вскакивает и кидается за ним. Налетает на него, виснет на его плечах и возбужденно его убеждает:
— Они клевые! Ты просто ничего не понимаешь!
Что нас ждет? Моя дочь сейчас пребывает в счастливом неведении. У нее есть папа и мама, которые любят друг друга, и будут клевые модные кроссовки. И она всего этого лишится. В таком нежном и хрупком возрасте. Это она должна сейчас бунтовать, хлопать дверьми, скандалить и совершать ошибки. Не мы.
— Вы в порядке? — спрашивает официант и ставит в центр стола горячую, аппетитную пиццу и косит на меня обеспокоенный взгляд.
Я сейчас расплачусь. Сжимаю ладони на коленях в кулаки и тихо отвечаю:
— Все в порядке.
— Сейчас остальное принесу, — неловко улыбается.
Я киваю и закрываю глаза, желая исчезнуть. Мой брак дал глубокую трещину и начинает рассыпаться. Час назад у меня было все прекрасно и безоблачно, а сейчас я тону в черной грязи отчаяния.
— Пицца!
Меня из мрачных размышлений выдергивает Лиля. Хватает кусок пиццы, кусает ее, заталкивает в рот картошку фри и запивает молочным коктейлем.
— Папа застрял, да? — бубнит она с набитым ртом. — А в женском, похоже, кому-то морду начистили.
Вопросительно приподнимаю бровь.
— Куча окровавленных салфеток, — с трудом глотает, присасывается к трубочке и шепчет, — либо кто-то вены пытался вскрыть? Хотя, — отмахивается, — вряд ли. А ты чего не ешь? — придвигает блюда с пиццей. — Ешь. Вкусненько, — хитро щурится, — или ты на диете?
— Нет.
Моя милая девочка. Как мне тебя защитить от жестокой жизни, в которой твой отец имел связь с близкой к нашей семье женщиной. Я не хочу, чтобы тебе было больно. Ты ведь так любишь отца. Он для тебя пример. Идеал. И ты всегда была папиной дочкой.
— Диеты — это полная фигня, мам, — Лиля жует пиццу. — И тебе совсем не надо худеть. Ты же красотка. И папа со мной согласен.
Матвей выходит из закутка с уборными. Останавливается у большой напольной вазы, из которой торчат сухие ветки, выкрашенные в белый цвет. В руке сжимает телефон и смотрит на меня. В глазах — черная тень.
Ия, видимо, ему позвонила. Не смогла сдержаться. Это ведь такая радость. Она беременная. У нее скоро будет милый пухлощекий малыш от моего мужа.
— Пап! — Лиля оглядывается и машет рукой. — Что ты там застрял? Сейчас все остынет!
Мое сердце сейчас качает не кровь, а черную слизь, которая забивает вены ненавистью и отвращением. Ия не лгала. Я вижу это по глазам Матвея. Он действительно спал с моей лучшей подругой.
Стук сердца вторит его шагам, и я не разрываю зрительного контакта. Мой бесконечно любимый муж, с которым я засыпала с улыбкой, меня предал. И с кем! С той, для которой двери нашего дома были всегда открыты. С той, которая стала крестной мамой для нашей дочери.
Возвращается за стол, откладывает телефон и берет вилку с ножом. Переводит взгляд со стейка на меня.
— Средней прожарки, — тихо отзываюсь я, тоскливо всматриваясь в его потемневшие глаза. — Как ты любишь.
Вздрагиваю от звука, который имитирует щелчок затвора на фотоаппарате.
— Вы такие милые, — шепчет Лиля, наведя на нас камеру смартфона. — Улыбнитесь. Ну!
Еще один щелчок, и Матвей глухо говорит:
— Лиля, хватит.
Новый щелчок, и Матвей повышает голос:
— Лиля.
Поднимает взгляд с экрана телефона. Едва заметно хмурится, уловив между мной и Матвеем напряжение.
— Пап? Что-то случилось?
Глава 3. Она лживая гадина
— Пап… Мам…
Лиля переводит взгляд с Матвея на меня и медленно прячет смартфон в карман толстовки.
— Это же всего лишь фото, — робко шепчет она. — И вы отлично вышли. Красавчики такие… ладно, — неловко улыбается и тянется за очередным куском пиццы. — Так бы и сказали, что не любите фотографироваться.
— Поехали, — Матвей встает, — я отвезу тебя к бабушке.
— Что? — Лиля удивленно кривится. — Я не хочу к бабушке.
— Поехали.
— Да что с тобой? — Лиля растерянно моргает. — Тебя в туалете кто-то укусил?
— Ты поедешь к бабушке, — повторяет Матвей. — У нас планы поменялись.
— Какие планы? И я недоела! Мам! — переводит на меня шокированный взгляд. — Какая бабушка? Ты же помнишь, что я сегодня к Ане иду? Ты мне разрешила! С ночевкой. Мам!
— Значит, к Ане отвезу, — цедит сквозь зубы Матвей.
— Еще рано! — охает Лиля. — Мы договаривались к восьми.
— Приедешь пораньше, — тихо отзываюсь я.
— Либо к бабушке, либо к Ане, — с угрозой вещает Матвей. — Выбирай.
— Да блин!
Кидает кусок пиццы на блюдо, вытирает пальцы салфеткой и вновь достает телефон.
— Лиля, — медленно выдыхает Матвей. — В машину быстро.
— Я предупрежу Аню, — торопливо что-то печатает на смартфоне, кусает губы и хмурится, ожидая ответ. Тихая вибрация, и она прячет телефон обратно в карман. — Поехали.
Закатывает глаза, встает и недовольно шаркает к выходу:
— Пока, мам.
Накидывает капюшон на голову и бурчит:
— Весь кайф обломали.
— Дома побеседуем, — раздраженно говорит Матвей и шагает за Лилей. — Аня тебя ждет?
— Ждет, — глухо огрызается Лиля и оглядывается. — Может, скажешь, чего ты вдруг вскочил?
— Иди.
Лиля смотрит на меня, и я слабо улыбаюсь ей на прощание.
— Я хочу забрать пиццу, — она решительно разворачивается, игнорирует гневный взгляд Матвея, бежит к столику и вскидывает руку, привлекая внимания официанта. — А можно мне коробочку для пиццы?!
— Лиля!
— Я пиццу заберу и поедем! — оборачивается на Матвея.
— Я жду тебя в машине, — Матвей затягивает галстук, похрустывает шейными позвонками и шагает к выходу.
Он разъярен. Он шею разминает, когда его распирает от гнева.
— Вы когда успели поругаться? — Лиля недоуменно смотрит на меня. — Я же с вами тут была. Или вы уже вышли на уровень телепатии?
К столику подплывает официант и протягивает картонную коробку, которую Лиля тут же выхватывает.
— Мам.
— Что?
— Что происходит? — закидывает в коробку куски пиццы и засыпает к ним остатки картошки фри.
— Хочу задать тот же вопрос, — смотрю перед собой пустым взглядом.
Я не стану сейчас вываливать на Лилю новость, что милая и любимая тетя Ия ждет ребенка от ее отца. Да я даже не знаю, как все это правильно подать, чтобы у моей дочери не случилось истерики.
Все могло быть сегодня иначе. Мы бы поужинали, беспечно потрепались о какой-нибудь ерунде и посмеялись. После я и Матвей закинули бы Лилю к ее подружке и решили бы вечер провести за уютным просмотром какой-нибудь мелодрамы. Я бы заснула на его груди, накрытая пушистым и мягким пледом.
— Или поругались до кафе?
— Лиля, иди.
Я готова сорваться на крик, который разрывает мои внутренности острыми когтями.
— Из-за чего поругались, мам?
— Иди. Тебя папа ждет. Не зли его.
— Ты можешь сказать, что случилось?
— Нет! — рявкаю я и встаю. — Не могу! Не сейчас, Лиля! — выдыхаю через нос и шепчу. — Мы с твоим папой не ругались.
— Но, похоже, поругаетесь, да?
Закрываю коробку с пиццей и вручаю ее Лиле:
— Будешь у Ани, позвони. Хорошо? И не фыркай, когда я попрошу включить видеосвязь.
— Мам…
— Иди и повеселись.
— Отличное веселье за уроками, — морщит нос и семенит прочь.
— Я люблю тебя.
Оглядывается, и у меня сердце сжимается в черную точку, когда она говорит:
— Только сильно не ругайтесь, мам.
Почему я чувствую себя виноватой перед дочерью? Это же не я с другим мужиком на стороне кувыркалась, не я предала семью и изменила мужу.
— Ладно, пока. Я тебя тоже люблю, мам.
Натягивает капюшон чуть ли не до кончика носа и бежит к выходу, прижав коробку с пиццей к груди. Провожаю его взглядом, смахиваю слезу со щеки и опускаюсь на стул.
Четырнадцать лет брака.
Я и подумать не могла, что настырный влюбленный мальчишка, который таскал мне полевые цветы и стаканчики с малиной на свидания, однажды сделает мне так больно.
Как же быть дальше?
Я не помню, как прошу счет и как его оплачиваю. Не помню, как заказываю такси и как добираюсь до дома. Все как в тумане с тусклыми вспышками.
Очухиваюсь я только тогда, когда я наливаю из графина воду в стакан. Она переливается через край, ползет лужей по серой каменной столешнице, а после стекает на пол тонкими ручейками. Тихо журчит.
Лужица добирается до моих пальцев. Холодная. Я продолжаю лить в стакан воду, оцепенев и не в силах пошевелиться. Тело окаменело.
Мой муж изменял мне с моей подругой.
И она теперь ждет ребенка.
Близкие и любимые предали, а обещали совсем иного.
Черная тень за спиной вот-вот меня поглотит, и я задохнусь в ужасе и отчаянии.
— Ада.
Я вздрагиваю и медленно отставляю графин. Под моими ногами растеклась холодная лужа. Тонкие колготки промокли.
— Ади, — я слышу голос Матвея словно сквозь толстое ватное одеяло. — Она лживая гадина.
Глава 4. Нет, не позволю...
Я помню наш первый поцелуй, помню его смущение, когда он признавался мне в любви и как покраснели его уши.
Я помню нашу первую неловкую, но сладкую близость. Я помню, как он кричал от радости в ночное небо, раскинув руки, когда я шепнула, что беременна, а затем подхватил на руки и кружил, вглядываясь в мое лицо.
Я помню его лицо и удивленно влюбленные глаза, когда ему вручили в руки Лилю.
Я помню, как душил меня в объятиях, когда Лиля сказала “папа”.
Матвей меня любил. Любил, я знаю это. Он не притворялся.
— Ада…
От того мальчишки ничего не осталось. Он возмужал и заматерел. Он стал мужчиной, и этот мужчина мне изменил.
Тот мальчишка бы так не поступил. Он был очарован мной, одержим и никого для него, кроме меня, не существовало.
Когда все поменялось? Когда я перестала быть для него единственной женщиной? Когда его внимание рассеялось и зацепилось за Ию, которая всегда мечтательно вздыхала: “Тебе так повезло с Матвеем”?
— Она лжет.
— Нет, — сипло отзываюсь я. — Не лжет. Ты с ней спал, и она ждет от тебя ребенка.
По лицу Макара пробегает тень. Опускает лицо, медленно вдыхает через нос и выдыхает через крепко сжатые зубы. Поднимает глаза.
— Да! Черт возьми! — голос Матвея вибрирует гневом. — Я спал с ней! Но мы предохранялись!
Закусываю губы и задерживаю дыхание, чтобы не сорваться в истерику.
— И у нее бесплодие, — в черной злобе шипит Матвей. — Она лжет, Ада.
— Даже если беременность под вопросом, — шепчу я, — то это не отменяет того, что ты мою подругу… Боже… — накрываю лицо рукой и отворачиваюсь. — Я не хочу ничего больше слышать. Вы оба омерзительны.
— У нас с тобой, дочь, Ада, — делает шаг ко мне. — Подумай о ней.
— Что же ты не подумал о дочери? — отступаю к окну. — Не прячься, милый, за тринадцатилетней девочкой. Это низко.
Разворачивается и молча бьет кулаком по стене.
Один.
Два.
Три.
На кафеле тонкие трещины и следы крови. Матвей встряхивает рукой и вновь смотрит на меня исподлобья.
— Она не разрушит нашу семью.
— А на себя ты не берешь ответственность? Так, что ли? — усмехаюсь я. — Вы вдвоем разрушили наш брак. Вдвоем, Матвей. Ты и она.
Каждое слово мне дается с трудом. Я хочу кричать, бить посуду, швыряться столовыми приборами и визжать “За что?!”, но все это — бессмысленно.
— Это конец, Матвей.
— Вот так просто? — вскидывает бровь.
— Да, — коротко смеюсь, всплеснув руками. — А ты чего ждал?
Молчит и дышит через нос, крепко сжав челюсти.
— У тебя будет ребенок, — опираюсь о стол рукой и опускаю лицо. — Может, как ты и хотел, мальчик родится. — усмехаюсь. — Что же ты наделал…
— Ада…
— Проваливай, — поднимаю взгляд. — Я думаю, Ия тебя ждет. С нами все ясно, Матвей. И тут нечего обсуждать. Мне совершенно неважно, почему ты так поступил.
— Я тебя не оставлю, — отвечает с явной угрозой. — Ты моя жена, у нас дочь…
— И что скажет твоя дочь, когда узнает, что любимый папа изменил маме ее подругой? — недобро щурюсь.
— А ей об этом и не надо знать.
— Да? — смеюсь на грани истерики. — Ты ведь вроде умный мужик, Матвей, а сейчас прикидываешься круглым идиотом. Ты мне предлагаешь сейчас заткнуться, сделать вид, что ничего не произошло и дальше жить с тобой? — я все же срываюсь на крик. — Ты, мать твою, нормальный?! Ау! Всё! Матвей! Всё! Это финиш! У нашей Ии есть теперь шанс прибрать к рукам идеального мужа и стать счастливой! Как она того и хотела! Дело за малым! За разводом!
После слова “развод” у меня желудок схватывает острой режущей болью. На секунду в глазах темнеет, и отворачиваюсь от Матвея.
— Я тебе не дам развод.
— У тебя нет таких возможностей, чтобы мне не дать развод, — шепчу я. — Да, затянуть процесс ты в силах, но итог будет один.
— Ты учительница младших классов…
— Я не боюсь быть разведенкой. Сколько нас таких? Тысячи, — желудок опять схватывает спазм боли. — Хватит, Матвей. Мы взрослые люди, и должны нести ответственность за наши поступки. И нам нечего спасать в нашем браке. Ты меня разлюбил, раз потащил в койку другую женщину.
Оглядываюсь:
— Будь честен с самим собой. Мой Матвей, который любил, на других женщин не смотрел.
— Ты останешься со мной.
— Нет. Только если на цепь не посадишь, — качаю головой. — Я не запятнаю свою любовь к тебе тем, что приму эту грязь. Вот такая я, Матвей. И ты об этом знал, когда решил покувыркаться с Ией.
— Наша с ней связь была…
— Случайной?
Сжимает и массирует переносицу.
— Ты сам понимаешь, что бы ты сейчас ни сказал, все будет звучать тупыми оправданиями, которые ничего не исправят. Ничего.
Бледный. На щеках играют желваки. Крылья носа вздрагивают в гневе. Был моим. Был моим любимым. Моей стеной, моей опорой, моей жизнью.
— Я не люблю ее, Ада, — хрипло отзывается он. — И не хотел…
— Все это неважно.
— Ради дочери…
— Она взрослая девочка, — едва слышно шепчу я. — Жизнь бывает жестокой. Этот урок она должна усвоить. Невероятно грустно, что этот урок преподаст ее отец.
— Она не должна всего этого знать.
— Она все узнает и поймет, когда у нее родится братик или сестричка, — слабо улыбаюсь я. — А теперь извини, мне надо привести себя в порядок.
Иду на носочках по холодной луже, и по ногам поднимает озноб. Матвей молча отступает в сторону, но затем хватает меня за запястье и сжимает его.
— Пусти, — поворачиваю к нему лицо.
— Нет, — глухо рычит он, вглядываясь в мои глаза. — Не позволю…
***
Визуализация. Вместе с Адой вернемся к молодому Матвею
Глава 5. Все плохо?
— Нет! Матвей! Нет! Пусти!
За одно мгновение озверевший, он валит меня на пол. Игнорирует мои укусы и крики. Он ничего не слышит и не видит. Глаза пустые.
— Матвей!
Мне с ним ничего не сделать. С треском рвет блузку. И мне так страшно, как никогда. Этот ужас вспарывает мышцы и раздирает сознание когтями.
Где мой ласковый муж, рядом с которым я чувствовала себя всегда в безопасности? Почему он не слышит мои истошные вопли?
— Матвей!
Рывком заводит мои руки за голову и до хруста сжимает запястья. Замирает, вглядываясь в глаза. Сквозь черную злобу и возбуждение пробивается искра испуга и недоумения.
— Остановись, — шепчу я. — Прошу…Остановись… Матвей…
Его хватка на моих запястьях слабеет. Судорожно выдыхает, отстраняется и садится у стены, опершись локтями о колени и накрыв ладонями лицо:
— Прости.
Мне хватает сил лишь на то, чтобы перевернуться на бок к Матвею спиной. Прикрываю грудь разорванной блузкой и смотрю немигающим взглядом на перламутровую пуговицу, что лежит от меня в сантиметрах двадцати.
— Ади…
И меня накрывает. Я захлебываюсь в слезах и вою, прижав ладони к груди. Я потеряла мужа и его любовь. Меня освежевали, выпотрошили, вырвали кости с позвоночником.
Я хочу возненавидеть Матвея, но ненависть, в которой я могла бы найти спасение и которая бы стерла из памяти счастливые моменты, не приходит. И оттого сейчас так больно. Измена лишила меня крепкой семьи, защиты и радости.
Измена хуже смерти. После смерти тебя ждет забвение, в котором не надо собирать себя ко кровавым кускам, бояться за дочь, которую может раздавить наш развод.
Лиля любит отца, и он был хорошим папой, который прошел со мной сложный путь ее младенчества без единой претензии. И мне иногда казалось, что их связь “папа-дочь” сильнее и глубже чем наша.
Конечно, она меня любит, но с Матвеем была еще какая-то особая нить, что их связывала. И она будет разорвана. Мое материнское сердце предчувствует беду. Она затаилась в углу черной липкой гадиной и готовится к прыжку.
Она сожрет мою дочь.
— Если бы была только я, — шепчу я, не спуская взгляда с пуговицы, — только я одна… а у нас ведь Лиля, Матвей… что с ней будет? Почему ты о ней не подумал?
— Я вообще ни о чем не думал, Ада, — сипло отвечает Матвей. — Это я все, что могу тебе сказать в свое оправдание.
Мне остро не хватает объятий Матвея. Того Матвея, который мне не изменял. Его шепота и обещаний, что все будет хорошо. Его теплых ладоней, которые бы вытерли мне слезы и ласково скользнули по щекам. Его улыбки и поцелуя. Но я теперь всего этого лишена.