- -
- 100%
- +
— Одна из моих студенток, — Глеб смотрит мне в глаза прямо и мрачно, — забеременела.
— Я сама на втором курсе ходила с пузом, — делаю глоток воды и смеюсь. — Как вспомню, так вздрогну.
— Нин, — глаза Глеба темнеют, — отец — я.
Как можно отреагировать на такую новость от мужа, с которым ты пятнадцать лет в браке и с которым воспитываешь трех детей: двух сыновей и дочку? Арсению — четырнадцать, Марку — двенадцать, Аленке — восемь.
— Прости, что? — отставляю стакан. — Кто отец?
— Ты все услышала с первого раза.
— Может, у меня слуховые галлюцинации, милый? — провожу ладонью по гладкой каменной столешнице и медленно проговариваю. — Твоя студентка ждет ребенка и отец ты?
— Да.
Я отступаю под тяжелым взглядом Глеба, приваливаюсь к холодильнику, и с дверцы медленно сползает дурацкий сувенирный магнитик из Египта. Две желтые пирамидки.
— Нин.
Крик застревает в глотке стеклянным холодным шаром. Я будто перед собой вижу не любимого мужа, а маньяка, который пришел вспороть мне брюхо.
Честное слово, лучше бы вскрыл мне живот.
— Студентка? — шепчу я.
Глеб по понедельникам и пятницам ведет пары в университете на факультете “Финансы”. Дисциплина — “инвестиционная стратегия предприятия”. И это, по сути, его отдушина.
Он хотел быть преподавателем, но не сложилось, и пару лет назад после нашего серьезного разговора он позволил себе раскрыть в себе не только “акулу” бизнеса, но и наставника для молодых и дерзких.
Парочку въедливых и амбициозных студентов он даже пригрел под крылышком с целью слепить из них перспективных топ-менеджеров.
— Нин, — Глеб хмурится. — Я ее не люблю.
У меня так широко распахнуты глаза, что веки сейчас вот-вот разойдутся. Протягиваю руку к дверце одного из шкафчиков и медленно стягиваю с него полотенце.
— Это была одноразовая связь, Нин, — Глеб не отводит от меня взгляда. — У меня просто крышу сорвало.
— На молодуху потянуло? — с губ срывается короткий смешок. — Сколько ей? У тебя первый и второй курсы… Лет восемнадцать?
Глеб не отвечает, а я сглатываю. Я как бы тоже для него не совсем старуха-то. Я на десять лет младше. Ему — сорок пять, мне — тридцать пять.
— Результаты теста…
— Заткнись.
— Она после того раза исчезла с моего поля зрения. Появилась сейчас. Выждала три месяца, и…
— Три месяца? — прижимаю полотенце к груди.
— Нин, — хмуро вглядывается в мои глаза. — Я совершил ошибку, и я хотел эту ошибку скрыть, но… сейчас ты должна все знать.
Я абсолютно не была готова к тому, что у моего мужа будет ребенок на стороне от связи со студенткой.
В мою картину мира никак не вписывается такая подлость от близкого человека, с которым я прожила пятнадцать лет в браке. В крепком, доверительном браке.
Мой муж не может быть подлецом.
Это какой-то абсурд.
Это у других мужья изменяют, а мой — не такой.
— Что ты молчишь?
— Уходи, — сипло отзываюсь я.
Я не чувствую в сердце боли. Я его сейчас вообще не чувствую после слов Глеба, который молчит и буравит меня темным взглядом.
— У-хо-ди, — повторяю я по слогам, а затем срываюсь на крик, — проваливай!
А он сидит и смотрит на меня. В голове моей что-то щелкает.
Я с криком кидаюсь на него и бью полотенцем по его наглой роже, которую сегодня утром равнял триммером в ванной, пока я чистила рядом зубы, потом по шее и прохожусь остервенелыми ударами по широким плечам.
— Ты не мог! Это неправда! Ты лжешь! Это опять твоя тупые шутки!
Он уворачивается. Затем встает и перехватывает мои запястья.
— Нина, боюсь это не шутка.
— У нас же дети! — вскрикиваю я и пытаюсь вырваться. — Какая к черту студентка?!
— Это было лишь один раз, — он вглядывается в мое лицо. — Ошибка… Нин… Ты бы ничего не узнала, но она залетела.
У меня голова кружится, и в висках пульсирует кровь. Глеб всматривается в мои глаза, чего-то ожидая от меня кроме истерики, шока и гнева.
— Поговори со мной.
— Пусти меня.
— Ты моя жена, — он встряхивает меня за плечи. — И ребенка на стороне я не буду от тебя скрывать. Так получилось, Нина.
— Это какой-то абсурд…
— Я был пьян, — хрипло шепчет он.
— Я не хочу ничего слушать! — вырываюсь и в ужасе пячусь. — нет… нет. Нет! — вскидываю в его сторону руку, когда он делает ко мне шаг. — Не подходи ко мне.
— Я облажался, но ты должна была знать.
— Заткнись.
— На аборт ее уже не отправить, — медленно проговаривает он. — Я не знал, Нин. Я хотел обо всем этом забыть, вычеркнуть…
Я будто в ядовитом мареве. В ушах гудит. Во рту отдает сладкой гнилью.
Почему сейчас?
У нас за плечами пятнадцать лет брака, три ребенка. Два сыночка и лапочка-дочка. Как в сказке. Было, как в сказке.
— Нина.
— Отпусти меня.
— Мам! — из глубины дома доносит голос Арсения. Нашего старшенького. — Аленка, не кусайся!
Смех дочери, топот ног, и хватка Глеба слабеет.
— Да блин! Аленка! — рявкает Марк, наш средний сын. — Уши оторву!
— А ты догони! — хохочет Аленка и в следующую секунду визжит сквозь хохот.
Видимо, поймал Марк нашу Аленку. Глеб сглатывает. Наблюдаю будто в бреду, как его кадык перекатывается под кожей.
— Что ты наделал… — сдавленно шепчу я. — Глеб…
— Мам! Мама! — верещит Аленка из гостиной. — Марк меня обижает. Мам! Отстань! — опять срывается на хохот. — Дядь Паш… Помогите! Блин!
Глеб отступает, и в этот момент на кухню заходит наш водитель Павел. Крепкий седой мужичок с пышными усами под носом-картошкой.
— Орду привез, — стоит по стойке смирно. — Целыми и даже без переломов.
— Мам!
Павел успевает шагнуть в сторону, и на кухню с визгом влетает растрепанная Аленка. С криками прячется за моей спиной, а затем, решив, что я так себе защита от разъяренного Марка, который появляется в проеме двери, кидается за Глеба:
— Пап! Пап! — хитро выглядывает из-за него и щурится на брата. — Они меня обижают. Особенно вот Марк.
— Есть чо пожрать? — Марка в сторону отодвигает Арсений, зевает и проходит мимо меня к холодильнику, взъерошив темные волосы. — И вас к директору вызывают. На меня опять эта стерва с тремя волосинами взъелась, — открывает холодильник и заглядывает в его нутро. — Марк, будешь курицу?
— Буду, — кривит рожицу Аленке, которая показывает язык, и садится за стол.
— А где вопросы? — Арсений ставит на стол курицу, что накрыта пищевой пленкой, и с подозрением смотрит на меня.
— За что взъелась? — едва слышно спрашиваю я и прижимаю ладонь к груди, чтобы слабое сердцебиение напомнило, что я все еще жива.
— Я считаю, что ни за что, — Арсений срывает с курицы пленку.
— А еще они руки не помыли, — шепотом ябедничает Аленка.
— Да блин! — фыркает Марк, недовольно выходит из-за стола и шагает к раковине, закатывая рукава. — Какая ты противная, Ален.
— На твоих руках — глисты! И они будут у всех! Длинные такие! Белые! Сожрут твои кишки!
— Мам! — испуганно вскрикивает Арсений.
Я слышу грохот и чувствую щекой холодную плитку. Ножки стульев и стола плывут перед глазами и их пожирают черные пятна обморока.
Моя сказка “жили долго и счастливо” окончена. Добро пожаловать в жестокую реальность, Нина. Твой муж способен на предательство.
Визуализация
Нина Бурова, 35 лет
Глеб Буров, 45 лет
Арсений Буров, 14 лет
Марк Буров, 12 лет
Алёна Бурова, 8 лет
Глава 2. Я просто устала
— Нина, — меня из липкой темноты вытягивает тихий голос Глеба.
Холодный край стакана касается моих губ, и я машинально делаю глоток воды.
— Мам, — слышу обеспокоенный хриплый голос Арсения. — Ты как?
Поднимаю на него взгляд. Он так похож на своего отца. Черными глазами, высокими скулами.
— Так, давайте без сюрпризов, — Глеб отставляет стакан и помогает мне встать на ватные ноги. — Перекусите и за уроки.
— Там есть еще суп… — шепчу я.
— Мам, — пищит Аленка.
— Я просто устала, золотко…
— Мам, выпей еще воды, — испуганно шепчет Марк.
— Маме надо отдохнуть, — Глеб подхватывает меня на руки. — Сидим мышками, — оглядывается на Арсения, — а про директора позже поговорим.
— Да там ничего такого, на самом деле… правда. Мам, ну ты чего? В первый раз, что ли?
У меня нет сил взбрыкнуть или оттолкнуть Глеба. Голова кружится и тошнит.
— Не дергайся, — едва слышно говорит он и выносит меня из кухни. — Паш, звякни Гале.
Галя — наш семейный доктор. Она с нами уже десять лет. Почти член семьи, однако я не хочу ее сейчас видеть.
Я просто перенервничала, и давление упало. Ничего особенного.
— Отпусти меня…
— Тихо, Нин, — Глеб хмурится. На переносице пролегает глубокая морщина. — Тебе надо прилечь.
— А тебе уйти.
— Нет.
— Как ты мог… Господи…
Поднимается по лестнице. Ступенька за ступенькой. Смотрит перед собой. Лицо — камень. Лишь глаза горят отрешенной мрачностью.
Ногой открывает дверь, вносит меня в нашу спальню и кладет на кровать, к изголовью которой он сегодня ночью привязывал мои запястья. Он пытал меня поцелуями, а после обнимал меня сильными руками.
— Проваливай…
Он накрывает меня второй половиной одеяла, после подходит к двери и запирает ее на замок. Стоит минуту ко мне спиной, проводит ладонью по щеке и разворачивается ко мне.
— Нина…
— Замолчи.
— Я лишь раз… Только один раз, — хрипло шепчет он. — Я знаю, что я не должен был этого делать, Нина. Но сейчас мне от этого не легче. Ты моя жена. Я тебя люблю, никакая интрижка этого не изменила.
— У тебя будет ребенок…
— А еще у меня их трое, — подходит к кровати и сверлит меня черным взглядом. — Трое любимых детей, которых я хотел.
— Что же ты…
— Не подумал о них? — усмехается. — Что я должен ответить на этот вопрос? Что я эти три месяца себя говном чувствовал?
— Ты должен уйти, — шепчу я. — Ты не имеешь права больше находиться здесь.
— Я не уйду. Нина, я действительно сожалею. И я тебе не лгу.
Взгляда не отводит и ждет того, что я приму его сожаления и пойму его.
— Это… — задыхаюсь. — Глеб, ты нагулял ребенка. Чего ты ждешь от меня? Что я приму его? Может, — сажусь. — Ты сейчас предложишь познакомиться с твоей беременной сучкой?
Я хочу открыть рот и просто орать на него, чтобы выплеснуть все отчаяние, которое жжет глотку ядом.
Но внизу дети. Наши дети, которые не заслужили всего этого.
— Я хочу… Я не знаю… Я хочу, чтобы ты была моей женой, с которой я могу все это обсудить.
— Я готова обсудить с тобой развод… — мои руки как безвольные ветки.
И меня опять ведет в сторону от слабости. Я падаю на подушку.
— Нина, — Глеб похлопывает меня по лицу. — Посмотри на меня.
— Не хочу на тебя смотреть, — пытаюсь отпихнуть его лицо пятерней, а он прижимает мою руку к кровати.
— Ты единственная женщина, которую я любил и люблю. Слышишь? Мы это пройдем вместе. Не отталкивай меня.
— Ты сам себя слышишь? — в изумлении всматриваюсь в его глаза. — Я не хочу этого проходить, Глеб. Ты как себе это представляешь?
— Я не знаю! — он неожиданно рычит в мое лицо. — Не знаю!
— А наши дети?
— Я не знаю!
Отшатывается от меня, опирается локтями о колени и накрывает лицо руками:
— Хорошо, Нин, я решу этот вопрос.
Я улавливаю в его голосе нехорошие нотки гнева. Он не тот человек, который кричит при ярости. Если его накрывает злоба, то он становится тихим.
— Что ты решишь?
— Я не должен был всего этого тебе говорить, — убирает руки с лица и смотрит в пустоту. — Исповедовался, мать твою… — хмыкает. — Что ж я за идиот-то такой? И действительно. Чего я ждал?
Смотрит на меня:
— Прости. Ты ведь женщина. Жена и мать, а не друг. Слушай, я… — делаю паузу. — Я буду против развода. И дети, я думаю, не обрадуются такому раскладу. У Арса ведь и так проблема за проблемой, Нин. Он ведь сорвется. А Марк, а Алёнка?
— Не прикрывайся детьми, Глеб. Не смей.
— Это должно остаться только между нами, — его лицо бледнеет.
— Облажался и хочешь сохранить лицо? — горько усмехаюсь я. — Остаться хорошим папочкой? Ты как это себе представляешь? Мне заткнуться? А что с твоей малолетней шлюхой? Ты и ее заставишь молчать? Заткнешь ее пасть деньгами? А потом? Потом ты на две семьи будешь жить? Так, что ли?
— А лучше все разрушить? Ты к этому сама готова, Нина? — зло шепчет он.
Меня подбрасывает с кровати. Я хватаю с тумбочки ночник, вырвав штепсель из розетки, и швыряю его в стену. Абажур отлетает, лампочка с тихим звоном разбивается.
— Мам, — пищит за дверью Аленка и дергает дверь. — Мам, мы супчик принесли. Мам…
Меня трясет крупной дрожью, и я не могу отвести взгляда от Глеба, который медленно выдыхает.
Мои дети не заслужили всего этого кошмара.
— Открывайте, — тихо говорит Марк. — Что у вас там? Папа! Ты там?
— Отойдите, — командует Арсений. — Ща выломаю. Я знаю, как это делать.
— Я прошу тебя, Нина, — шепчет Глеб и встает. — Не руби сплеча.
— Давай вдвоем? — предлагает Марк.
— Давай. Раз-два…
— Я иду. Я же сказал без глупостей, — подходит к двери и отпинывает носком абажур в сторону.
Щелкает замком и открывает дверь:
— Тут осколки. Осторожно.
Глава 3. Ради детей?
В тарелке с чечевичным супом лежит куриная нога. Аленка протягивает ложку:
— Кушай.
— Мам, — Арсений смотрит на меня исподлобья. — Там ничего серьезного. Просто мы с Булкой опять пацапались.
— Ее зовут Зинаида Аркадьевна, — шепчу я.
— Ладно, с Зинаидой Аркадьевной, — фыркает он. — Не любит она меня.
— Год только начался, Арс, — Глеб вздыхает. — А нас уже два раза вызывали.
— Кушай, — повторяет Аленка и лезет на кровать. — Давай, я тебе накормлю.
— А у меня все хорошо, — Марк улыбается, перетягивая внимание со старшего брата на себя. — Никого никуда не вызывают.
— Открой рот, — Аленка подносит ложку с супом к губам. — Мам… Самолетик прилетел.
— У этой Булки вечно я во всем виноват, — Арсений ворчит и поднимает с пола абажур. Вертит его в руках. — Мужика нет…
— Арс, — охаю я, и Аленка сует мне в рот ложку, которая неприятно стукается о зубы.
— Вкусно же. Ням-ням.
Аккуратно забираю ложку у Аленки, вытираю подбородок от потёков супа и медленно выдыхаю.
— Ребят, за супчик спасибо, но…
— Ладно, — говорит Арс, всплеснув руками, — я послал Булку. Далеко и надолго. Она меня просто выбесила, Мам. То не так сижу, то не так читаю, не так пишу, не так хожу. Вот и послал.
— Чо, вот прям послал? — Марк с удивленным благоговением смотрит на старшего брата. — Прям на три буквы.
— Не только на три буквы.
— Ого.
— Я же сказал, вопрос твоего очередного косяка обсудим вечером, — отзывается Глеб сдержанно и сухо. — Давайте, за уроки.
— А можно я останусь, — Аленка оглядывается на Глеба и складывает бровки домиком. — У меня мало уроков.
— И тебя это тоже касается.
Хочу ли я того, чтобы мои дети узнали, что их отец - неверный муж?
Нет.
Я несу за них ответственность в том числе и в такой страшной и липкой ситуации. Я должна, как мать, их максимально обезопасить.
Да, мне хочется бегать по спальне с криками, что их отец ждет на стороне ребенка, но это во мне говорит эгоизм. И этот же эгоизм желает найти в моих детях поддержку и союзников против предателя.
Но…
Я могу им навредить. Если Глеб не подумал о последствиях, то теперь я должна лавировать и вывести наш корабль, что напоролся на рифы, к берегу на мелководье.
— Мам, — шепчет Марк.
— Я устала, милый, — поднимаю на него взгляд. — Идите покушайте и садитесь за уроки.
— Я останусь, — упрямо шепчет Аленка и пытается вырвать у меня ложку, — я должна покормить тебя. Ты не кушаешь.
Наших детей ждет удар. Жестокий и бесчеловечный удар. Глеб хочет этого избежать, а я в тупике.
Ради детей заткнуться?
Ради детей принять тот факт, что Глеб мне изменил с последствиями и помочь ему разгрести за ним дерьмо?
Ради детей быть понимающей идиоткой, которая безоговорочно верила мужу?
Что мне делать?
Меня начинает опять трясти, и я хочу орать. На Глеба, на сыновей, на дочь. Под волной отчаяния, гнева и ревности я готова первой нажать красную кнопку и разрушить нашу семью злой правдой. Сжечь все напалмом и разрушить, чтобы мои дети встали на мою сторону. Чтобы они вместе со мной кинулись на Глеба и отвергли его.
Он — предатель.
Но вместе с этим — он мой муж. И за столько лет стал кем-то большим чем супруг и любовник.
Он для меня…
Друг.
Очень близкий родственник, с которым мы вечерами много обсуждаем в уютном полумраке перед сном.
— Уроки, — грозно повторяет Глеб, и Арс стягивает Аленку с кровати за подмышки.
— Пошли. Пусть тут посидят и побубнят, кто из них виноват в том, что я вырос таким, — оглядывается, — мам, серьезно, тебе стоит легче относиться к моей учебе.
Переступают осколки, выходят из комнаты и закрывают дверь.
Я выжидаю минуту, после встаю и на носочках подкрадываюсь к двери. Выглядываю в коридор. Стоят мои любопытные детки-конфетки и неловко улыбаются.
— Привет.
— За уроки марш.
— Ладно, — Арс закатывает глаз, и уводит Марка и Аленку к лестнице.
Закрываю дверь и приваливаюсь к ней спиной, блеклыми глазами глядя на молчаливого Глеба.
Он был хорошим мужем и хорошим отцом, но наше будущее перечеркнуто. Смириться с ребенком на стороне?
Я судорожно раздумываю над тем, как все исправить, мой мозг отказывается пропускать импульсы через нейроны.
— Нина.
На несколько секунд роняю подбородок на грудь. Вдох и выдох. Я не должна поддаваться панике и истерике. Будь я бездетной обманутой женщиной, тогда я бы могла разойтись.
Поднимаю мутный взгляд:
— Один раз?
— Да, — Глеб не отводит от меня твердого взгляда. — Я не лгу, Нин. Один раз.
Я прислушиваюсь к себе. Мерзко. Холодно. И почему-то очень одиноко, хотя мой муж сидит от меня в нескольких шагах.
— Я не смогу… — шепчу я и мой голос дрожит слезами. — Глеб… Я не знаю… Я не смогу… Я… Нет, я…
— Мы должны попытаться, — буравит меня черным взглядом. — Ты ведь и сама понимаешь, что развод — не выход.
— А дети?
— Они ничего не узнают, — опускает взгляд на свои руки. — Моя ошибка не появится в их жизни.
Прижимаю ладонь к губам и смотрю перед собой. Хорошая мать вскрывает детям всю правду или оберегает от нее?
— Это нечестно, Глеб, — шепчу в мокрые от пота пальцы.
— Я знаю, Нина, — поднимает взгляд. — Помоги мне сейчас. Будь рядом, как близкий человек, как часть меня самого.
Глава 4. Только не это
Я — раненый зверь в клетке, но на ней нет замка. Стоит она на минном поле, и любой неосторожный шаг может закончится трагедией.
Я могу вырваться, но своей необдуманной яростью и свободой наврежу детям.
— Нин.
Как? Как я допустила подобное?
Слишком доверяла? Что-то не заметила в жизни Глеба?
Наверное, я должна с ним поговорить, понять его… Не чужой же человек.
И он ведь заслуживает того, чтобы я сейчас взяла себя в руки и поговорила. Он меня никогда не обижал, любил, заботился и не отлынивал от семьи.
— Господи, — накрываю лицо руками.
Я должна сдержать в себе крики и агрессию.
— Нин.
— Заткнись, — цежу я сквозь зубы.
А в следующую секунду я в тихой, но яростной борьбе пытаюсь вырваться из рук Глеба, который прижимает меня к своей груди, игнорируя мое сопротивление.
— Прекрати, — кричу шепотом. — Не трогай меня!
— Прости, Нина, — мажет губами по виску, щеке и шее. — Прости меня.
Глаза жгут слезы, грудь клокочет от криков, которые я не могу выпустить из себя, и меня сотрясает в немых рыданиях.
— Прости…
Он оседает на пол, увлекая меня за собой, и продолжает целовать. Его губы оставляют на мое влажной от слез коже ожоги.
Мне больно. Так больно, что раскаленные иглы под ногтями показались бы детской шалостью.
Я умираю в объятиях любимого мужа.
Мое сердце гниет, покрывается струпьями и язвами.
— Прости меня, — Глеб утыкается в мою шею лицом. — Нина, это было глупости. Один раз. Всего один.
У предательства есть градация?
Наверное.
Но препарировать причины, взвешивать вину и оценивать обман можно только на холодную голову.
А у меня сейчас в голове мозг расплавился и булькает паникой, ревностью и отчаянием.
— Пусти меня.
— Нет. Не отпущу.
— Мы не можем.
— Можем.
— За что, Глеб?
— Я не знаю. Не знаю, Нина.
Я все же выворачиваюсь из его рук и отползаю к комоду. Меня продолжает трясти.
— Ты ведь знаешь, что я люблю только тебя. Мы столько лет прожили.
Да, и эти года все усложняют, как и наши дети.
Я должна быть сильной, взрослой и разумной, чтобы понять, как дальше быть, а я хочу все бросить и сбежать. И ведь детей в охапку всех не соберешь, потому что они давно не младенцы.
— Я, как и ты, растерян, — Глеб всматривается в мои глаза. — Мне этот ребенок не нужен, я его не хотел, не планировал…
— Прекрати, а то ты сейчас договоришься, что притащишь его в наш дом, — руки холодные и потные. Я вытираю их о подол платья.
— Не говори глупостей, — смотрит в сторону и хмурится.
— Ты еще и не предохранялся, — шепчу я. — О чем ты думал?
— В тот момент? — переводит мрачный взгляд на меня. — Ни о чем, Нина.
— Ты так нажрался, что совсем не соображал? — шепчу я.
А затем я вспоминаю тот вечер, когда он пришел пьяный с корпоратива и как молча, сшибая все на своем пути, поднялся на второй этаж в нашу спальню и заперся в ванной комнате на пару часов.
А затем всю ночь прижимал меня к себе и неразборчиво шептал, что я у него сокровище и что он меня любит больше жизни. Благодарил за сыновей, за дочь и за то, что я такая любимая.
— Я тогда ничего не сказал, потому что думал, что пронесет. И если бы пронесло, Нин, я бы с собой это в могилу унес, — сжимает кулаки. — Ты бы ничего не узнала.
Мне холодно от его слов, потому что я бы предпочла жить в неведении. И то, что Глеб решил тогда смолчать, скрыть правду о том вечере и продолжить жить, как жил, было, наверное, правильно.
Но это только в том случае, если бы не было беременности.
Мы прожили с Глебом слишком много лет, и у нас схожие характеры и взгляды на жизнь. О некоторых моментах, что могут уничтожить семью и травмировать детей, лучше молчать.
Это наш кризис. Наши отношения, которые полетели под откос, и швырять детей в эту грязь, не осознав всех последствий, нельзя.
— Оставь меня, — провожу ладонью по лицу, пытаясь стереть с себя напряжение и страх за будущее. — Я не готова сейчас к разговору, вопросам и ответам. Иди к детям. Я… хочу побыть в тишине, Глеб. Уж на это у меня есть право сейчас? Мне смотреть на тебя сейчас больно и тошно, — выдыхаю и рычу. — Меня буквально мутит от твоей рожи, Глеб.
А затем я замираю, как и мой бледный муж. Шестеренки в голове скрипят, потом резко проворачиваются, стирая зубчики, и я медленно выдыхаю в попытке осознать реальность.
— Глеб, оставь меня, пожалуйста, — хрипло шепчу я.
Мозг уже не просто булькает, а плавит череп.
— Что случилось? — тихо спрашивает Глеб.
А я не шевелюсь с широко распахнутыми глазами, прислушиваясь к слабой тошноте, и я ее узнаю. Я родила трех детей.
И я планировала только трех. Два мальчика и девочку.
Я ведь сижу на таблетках. И я ни разу не пропускала прием.
Ну, может, пару раз позже их глотала, когда выматывалась на работе и с детскими разборками, кто кого обидел.
Нет. Я не могу быть беременной. Не сейчас. Это подстава. Это подлость. Дайте мне разобраться для начала с изменой мужа, и только потом бейте по голове второй раз.
— Нин, — Глеб касается моей руки, а я ее одергиваю и прижимаю к груди.
Он об этом не узнает. Никто не узнает. Потому что… потому что я планировала только троих детей.
— Дай мне побыть одной, — цежу сквозь зубы. — Ты сказал мне достаточно.
— Понял, — Глеб встает и шагает к двери. — Да, тебе надо эту новость переварить.
Не буду истерить и паниковать. Тошнота может быть просто тошнотой.
— Глеб, что случилось? — слышу за дверью встревоженный голос Гали, нашего семейного доктора. — Ты что тут такой бледный стоишь? С Ниной что-то? Господи! Да что ты молчишь?!
Глава 5. Я ему надоела?
— У тебя давление низкое, — Галя хмурится на циферблат манометра, а после вытаскивает из ушей стетоскоп.