Развод. Вспомни, как мы любили

Глава 25. Зануда Воронин

— Слушай, Виктор, — кутаюсь в теплый и толстый халат и поправляю шапку на голове. — Ты же мог этот чертов вулкан привезти сразу в школу.

— Не подумал, Маш, — стоит у открытого багажника.

Весь при параде такой.

Закрадывается нехорошая мыслишка, что его доченьки выдернули со свиданки. От него тянет терпким парфюмом.

Я женщина любопытная, и не всегда отвечаю за свои порывы.

Я могу разгромить дом и еще могу шагнуть к бывшему мужу почти вплотную, наклонится и втянуть носом воздух.

— Что ты делаешь, Маш? — глухо спрашивает Виктор.

Под его парфюмом я улавливаю сладкие нотки, которые выбиваются из строгой древесной композиции.

Точно.

На свиданке был. И хорошо так наобжимался, раз от него тянет женскими духами.

Сердце чернеет и съеживается в крохотную изюминку ярости.

— Маша, — говорит Виктор.

Поднимаю взгляд и медленно отступаю. Лицо лижет холодный влажный ветер.

— Не подумал? — вскидываю бровь.

В открытом багажнике лежит целая зеленая долина с крохотными деревцами и вулканом из глины. Опять смотрю на Виктора.

— Видимо, мозги были заняты другим, да?

— Слушай, обещал дочкам, что буду всегда на связи и не буду отмахиваться от их просьб, — он хмурится. — Лиза плакала и… очень волновалась, Маш. Они часами сидели над этим проектом.

— Завтра сразу в школу и привез бы, — чеканю каждый слог.

— Не подумал!

Отворачиваюсь, сжимаю переносицу до боли и минуту молчу, а затем опять в гневе смотрю на Виктора.

— Ты понимаешь, что они сейчас делают? М? Они нас сталкивают лбами, Виктор! — повышаю голос. — А ты им потакаешь! Не подумал он! Они мне сегодня такого нагородили, Вить!

— Им нужно время.

— Тебе не пора уже Ларису знакомить с девочками?

— Нет, не пора.

— Ты какого черта тянешь кота за яйца? Чтобы что? Ты даешь им ложную надежду! Что это за любовь такая у тебя?

— Ты меня сейчас будешь учить, что ли? — Виктор вскидывает бровь. — Тебя вообще это не должно касаться.

— Но меня это касается, Вить! Касается! Потому что наши дочери решили, что я должна за тебя такого прекрасного я бороться! — в отчаянии всматриваюсь в его глаза. — Понимаешь? Бороться! За тебя!

— Они — дети, — Виктор не отводит взора. — У них свой взгляд на жизнь.

— И это ты должен донести до них, что мы разбежались с концами. Ты, Вить. Не я. Это ты все устроил.

— Я не раз беседовал с ними на эту тему, Маша. Не раз.

— Да женись ты уже на своей Ларисе! — перехожу на крик. — Заделайте ребенка! В жопу твои беседы! Они не работают! Господи, Виктор!

— Я повторюсь, Маш, — голос Виктора твердый и тихий, — это только мое дело. И еще я вижу, что девочки не готовы. Я не буду себя закапывать на радость тебе.

— Ну что ты, — цежу я сквозь зубы, — я желаю тебе счастья. И верю, что наши дочери примут вашу любовь с Ларисой. И они с ней подружатся.

— Я слышу в твоем голосе сарказм, — Виктор ухмыляется. — И мне наши ангелочки четко расписали, что ждет Ларису. И это не магия дружбы.

— Ты, что, жертвуешь любовью?

— А должен пожертвовать дочерьми?

— Да ладно тебе, — фыркаю. — Новых заделаете, если поторопитесь. Дочек, сыночков. Может, с Ларисой в этом вопросе не будет таких проблем, как со мной? Я-то бракованная. Со мной-то сколько возни было!

— Что ты несешь, Маш? Ты не была для меня бракованной, — Виктор медленно выдыхает густой пар.

— И, что, сына не хотел и не хочешь? М? Может, подумаешь над тем, что Лариса может тебе наследника родить?

— Это уже твои личные тараканы, Маш. Не мои, — Виктор качает головой. — Да, наследника у меня нет, но есть три наследницы.

— И Лариса собирается ждать, когда раздуплишься? — вскидываю бровь. — Серьезно? Не люблю это выражение, но часики-то у нее тикают.

— Я не буду отвечать на этот вопрос.

— Разве ради любви не бросают весь мир к ногам?

— Возможно, — Виктор пожимает плечами. — Только что это за любовь, ради которой я затопчу своих детей?

— Да ты уже по ним прошелся катком, Виктор.

— Вот я и учел свои ошибки.

Я в ответ глухо рычу и сжимаю кулаки:

— Какой же ты… какой же ты… зануда, Воронин. Еще и не очень умный! В школу бы привез. В школу.

А затем я рывком наклоняюсь в багажник, подхватываю картонку с вулканом и слышу:

— Только аккуратно, Маш…

Я разворачиваюсь слишком резко. Картонка под наклоном, и вулкан с долиной с этого наклона слетают на асфальт.

На картонке остается несколько зеленых пятен и пара деревцев. Вулкан на асфальте развалился на две части, а внутри него был засыпан какой-то красный порошок.

Я шмыгаю и сглатываю, а затем перевожу взгляд на Виктора, который молча приподнимает брови и медленно выдыхает через нос.

— Да пошло оно все! — пинаю половинку вулкана из сухой глины, откидываю картонку, разворачиваюсь и шагаю к калитке. — Приперся. Посреди ночи. От шлюхи своей, — оглядываюсь. — Ты бы душ хотя бы принял. Или опять не подумал?

Открываю калитку и скрываюсь с глаз Виктора, который лишь щурится в ответ. Меня встречают наши дочери. Насупленные, в шапках и куртках поверх пижам.

— Двойки завтра получите. Переживете, — шепчу я, — а теперь марш спать.

Но кто будет меня слушать? Демонстративно вскидывают подбородки , обходят меня и выныривают к Виктору. Калитка за моей спиной скрипит. Я смотрю на ночное небо и стискиваю зубы.

— Девочки… — говорит Виктор. — Вы специально забыли вулкан?

— Нет, — с вызовом отвечает Даша. — Просто забыли.

— Девочки, быстро домой! — в бессилии рявкаю я.

— Мама права, — отзывается Виктор.

— Нет, — голос Лизы дрожит гневом. — Не права. И ты не прав. Ты должен быть дома. С нами. С мамой!

Глава 26. Я сейчас уйду

У меня сейчас зубы раскрошатся от напряжения и давления челюстей. Я сглатываю, выдыхаю и закрываю глаза. Кожу обжигает слеза.

— А ну, пошли в дом!

Я вздрагиваю от неожиданно строгого голоса Виктора. Я оглядываюсь.

Калитка распахивается, и Виктор за капюшоны затаскивает наших дочерей одну за другой.

Они отбиваются, огрызаются и толкаются.

— Пошли быстро в дом! Устроили нам тут черт знает что!

Вспоминаю, как он за ними бегал и ловил каждую, когда они научились ходить. Двух поймает, а третья убегает с хохотом.

— Козел! — рявкает Лиза и кидается к калитке, пока ее сестры пытаются вырваться из захвата Виктора.

— А ну, стоять! — бросаюсь за ней. — Куда собралась?!

— Отстань!

— Вот же…

Хватаю ее за капюшон:

— Мы вас сейчас выпорем, мелкие засранки!

— Пусти! Мы к бабушке пойдем!

— Да дайте вы бабушке пожить нормально, — рычит Виктор и тащит Дашу и Надю к крыльцу. — Она человек пожилой, у нее режим сна!

— Вы нам все испортили!

— Жизнь!

— Вулкан!

— Все портите! Все портите!

— А ну, не брыкайся! — я крепко обхватываю руками тощую Лизу. — Совсем ополоумели! Ночью к бабушке! Точно ремня не хватает!

С трудом под крики втаскиваем истерящих девочек в дом. Лиза пытается меня укусить, но я ее опережаю и кусаю сквозь куртку в плечо.

Не сильно и лишь для эффекта неожиданности, а затем зло рычу. Она замирает, замолкает, и Виктор, прижимая к себе Дашу и Надю, разворачивается к нам.

Несколько секунд немой сцены и недоумения, и Лиза вырывается и верещит:

— Ты еще и кусаешься?!

— Снимай ремень! — рявкаю на Виктора. — Они меня довели! Двух запри, — перевожу взгляд на раскрасневшуюся Лизу, которая зло поправляет шапку на голове. — По одной буду пороть! Я с вами, как со взрослыми, пытаюсь разговаривать, а вы ножками топаете, ручками машете, кричите… Так не пойдет, мои дорогие. Пусть папа у нас будет хорошим полицейским, а я буду плохим! — вновь смотрю на Виктора. — Ремень!

Но до Виктора, похоже, не доходят мои слова.

Может, сам испугался, что я и его отстегаю ремнем, то ли после Ларисы не отошел с ее вонючими духами.

— Это насилие! — взвизгивает Лиза.

И я кидаюсь к шкафу, раскрываю его и рывком вытаскиваю из него сумку. Отстегиваю ремешок.

Виктор выпускает Дашу и Надю из захвата, отступает в сторону, и наших дочери бегут на второй этаж под мой рявк:

— Выстроились в очередь!

Для убеждения в своих серьезных намерениях я бью ремешком по перилам. Девочки взвизгивают, спотыкаются и скрываются на втором этаже.

Виктор следует за ними:

— У вас две минуты, чтобы оказаться в кроватях!

Отбрасываю ремешок и шагаю в гостиную. Падаю в кресло, уронив руки на подлокотник.

Не так страшен развод, как дети после него.

— Ты был у своей шлюхи, да?!

— Ложись под одеяло!

— Ты ее не любишь!

— Ты любишь маму!

— А мама тебя!

— Ты был у нее?!

— Да, я был на встрече с другой женщиной! Был!

Воцаряется молчание, и я поднимаю взгляд к потолку, ожидая дальнейших криков.

— Лиза, рот прикрыла! — рычит Виктор. — Сейчас говорю я.

Я вскидываю бровь и приглаживаю волосы.

— Вы ничего этим не добьетесь, девочки, — говорит Виктор. — Вы только мать задергаете! И не должна она за меня бороться! Не должна! За вас — да, но не за меня! Я ушел! Это я сделал больно вашей маме! Это я после двадцати четырех лет наших отношений их разрушил! Мог ли поступить иначе? И легче ли мне сейчас? Да ничерта подобного!

— Мы тебе мешаем?!

— Нет! — от рева Виктора аж люстра подрагивает у потолка. — Нет! Не вы! Не вы! А я! Я сам себе мешаю! — несколько секунд тишины, и он продолжает тише. — Не мама виновата, не вы и не кто-то другой. Просто мир стал для меня другим, и я в нем потерялся. Я хватался за вашу маму, делал вид, что если жить, как я жил до этого прежде, я вернусь тем, кем был. Нет, не вернулся, девочки. Я решил уйти, ведь всей моей жизнью и миром была семья… вдруг там за дверью я встряхнусь? Нет. Не встряхнулся.

Закусываю губы и зажмуриваюсь.

— Лариса? — спрашивает Виктор. — Мираж, который возник из-за желания поверить, что дело в человеке, который рядом. И вместо воды у меня во рту песок, девочки.

— Может, тебе просто и нас бросить, чтобы тебе было легче? — ехидно спрашивает Даша.

— Да вы только и держите меня.

А затем следует тишина, потом я слышу шаги, и Виктор спускается по лестнице. Щелкает замок входной двери, едва слышно поскрипывают петли и вновь щелкает замок.

Я не пойду.

Нет. Не пойду за ним. Пусть уходит. Пусть выбрасывается в окно. Он — не моя забота. Не моя.

Я постою на его похоронах в красивом черном платье, спрятав бледное лицо под тонкой вуалью.

— Да черт тебя дери, — цежу я сквозь зубы.

Встаю и торопливо выхожу из гостиной. На лестнице застыли три испуганные тени.

— Спать пошли!

Девочки молча исчезают. Я надеваю шапку на голову, затягиваю пояс на халате и выхожу на крыльцо, на котором сидит Виктор. Локти на коленях, ладони — в замке.

— Я сейчас уйду, — тихо говорит он. — Иди в дом, на улице холодно.

Глава 27. Проваливай

— Нет, — сажусь я рядом. — У меня обалдеть какой теплый халат. В таком можно собак выгуливать в холодные вечера, либо с бывшими мужьями на крыльце сидеть.

Виктор усмехается, а я поправляю шапку на голове:

— А еще мне же потом придется искать черное платье и загадочную вуаль на твои похороны.

Возвращаю ему его слова о моих похоронах, о которых он посмел мне сказать в тот день своей исповеди.

Виктор опять усмехается и говорит:

— И ты бы была хороша на моих похоронах.

И я не слышу в его голосе шутки, пусть на лице его сейчас кривая улыбка.

— Вить, что, мать твою, происходит? — шепчу я.

И спрашиваю я его сейчас не как бывшая обиженная жена, а как человек, который видит, что другой человек катится прямо в пропасть.

Он чуток притормозил в момент развода, а сейчас дальше катится. Да еще и ускорился.

— Я не знаю, Маша, — продолжает смотреть вперед, будто высматривает в пустоте врага. — Не знаю.

— Ты, видимо, не этого ждал?

— Нет, не этого, — он медленно кивает. — Если честно, я не знаю, чего ждал, но точно не этого, — замолкает и переводит на меня взгляд, от которого меня пробирает озноб. — Маш.

— Что?

— Как же ты держишься?

— А у меня есть выбор не держаться? — вскидываю бровь. — Вить, я же никогда не была соплежуйкой. Для меня сложности — это… причина идти дальше. Ты мне подкинул офигеть какую сложность. Самую сложную сложность, но ты же всегда был в моей жизни самым-самым, поэтому было бы глупо ожидать от тебя какой-то легкой и скучной банальности.

— Почему…

— Что почему? — мягко улыбаюсь.

— После всего… после моих слов… почему ты сейчас говоришь такое? — глаза у Виктора недоуменные и растерянные.

— Подожди, ты же сам хотел дружить…

— Ты же поняла о чем я, — продолжает вглядываться в глаза.

Теперь я смотрю перед собой и кутаюсь в халат поглубже под легким порывом ветра.

— Я все еще хочу, чтобы ты исчез из моей жизни, — шепчу я. — Я хочу разорвать тебя на клочки, а потом эти клочки растереть в порошок… — выдыхаю. — Из порошка этого испечь с твоими потрохами пирог и съесть его… Еще скормить дочерям, соседям, — моргаю. — Я прокручиваю множество вариантов мсти и злодейств, но я же не избавлюсь от тебя, Вить. Ты же останешься в памяти и прошлом, в котором я была счастлива. Мне этого не выкинуть из своей жизни.

Делаю паузу и пожимаю плечами:

— И я ценю то, что у меня было за спиной, — перевожу взгляд на Виктора. — А ты боишься, Вить. И тебе бы по-хорошему, если хочешь новой жизни, все сбросить и стряхнуть, но ты ведь не такой, да?

— Я не брошу дочерей.

— Тебе бы было легче, — слабо улыбаюсь. — И я бы не маячила в твоей жизни с воспоминаниями из прошлой жизни. Ты захотел легкости, чувственности, страсти и романтики, а по итогу тащишься посреди ночи с вулканом к трем капризным дочерям. Где тут легкость, которую ты жаждал? И дышать тебе сейчас легче, когда жены-мамки-сестры нет рядом?

Виктор опять смотрит вперед и едва заметно хмурится:

— Нет. Но у меня нет… Маш… Нет ощущения того, что мы с тобой разведены, — хмыкает. — Вот так, Маш. Я не знаю, как тебе это объяснить.

Я молчу и недоуменно моргаю. Если он так говорит, то значит так и есть. Ему сейчас бессмысленно юлить или путать меня словами.

— Ты ведь прекрасно понимаешь, как все это можно решить, — тихо шепчу я, и грудь стягивает стальным обручем ревности. — Вить… У тебя есть отношения с другой…

Он неожиданно встает, шагает туда сюда и разворачивается ко мне.

— Нет у меня тех отношений, которые подразумевали того, чтобы я сейчас дочерей в них втягивал, — смотрит на меня прямо. — Может, тебе тоже стоит развернуться в сторону поиска, а? Тебе говорят, что ты должна бороться, а мне то, что ты ждешь меня, когда я вернусь.

— Но я тебя не жду.

— И ты им об этом говорила?

— Говорила.

— Они тебя слушают? — Виктор вскидывает бровь.

Я молчу. Нет, не слушают.

— И меня не слушают, — он разводит руки в стороны. — И мне истерики устраивают, Маша. Ты думаешь, мы этот сраный вулкан лепили неделю просто так? Штук пять мы растоптали, разбили, размяли и выкинули в папулю! И знаешь, что, — он наклоняется ко мне, — Я им говорил, что у меня сегодня будет встреча, — он щурится. — Вот тебе и результат.

— Так они знали… — тихо отзываюсь я. — Вот оно что…

— Ты хочешь, чтобы я притащил Ларису?! — он повышает голос. — Но ты уж прости, но рановато, Маш. Знакомство будет тогда, когда я пойму, что пора. Что я готов представить девочек другому человеку. Когда у меня будет уверенность, что есть смысл делать следующий шаг.

— Сейчас нет этой уверенности?

— Нет, — цедит сквозь зубы, вглядываясь в мои глаза. — И нет, Маша, я не уходил в существующие и построенные отношения, чтобы сразу свадебку устроить.

— И долго ты будешь строить эти?

— Не знаю, — шепчет он и пар из его рта касается невесомой вуалью моего лица, — может, ничего не построится. Может, с другой придется строить.

— С другой? — смеюсь я.

— А, может, к черту все эти отношения? — рычит он. — Заведу кота и буду спокойно себе жить.

— То есть по итогу выйдет, что ты от меня к коту ушел? — приподнимаю бровь еще выше.

— Выходит, что так, — коротко усмехается.

— Или же тебе сегодня от Ларочки прилетело, и ты поэтому о коте задумался?

— А ты так хочешь поговорить про Ларочку?

— А почему нет? — встаю. — От тебя ею разит. Ты же от нее приперся.

— А я не понял, — он вскидывает бровь, — это, что, ревность?

В груди вспыхивает искра злости и сердце сильно бьется о грудину.

— И ты зачем им сказал о своей встрече?!

— Так мне говорить или не говорить?!

— Я не знаю! Не знаю! Я просто хочу, чтобы все это закончилось так или иначе! Чтобы все затихло, чтобы я выдохнула, Виктор! Поэтому я и жду, что ты женишься! А то ты ни туда, ни сюда! Мне, что ли, мужика искать, чтобы наши дочери поняли, что все! Баста! Но… —усмехаюсь, всплеснув руками. — Я боюсь, что все это не поможет, Вить. Ни твоя баба новая, ни мой воображаемый мужик! Да, можно сказать, что вырастут поймут, но не поймут. Смиряться, успокоятся, вырастут и в их жизнях появятся свои проблемы, но это разочарование останется навсегда, — выдыхаю и рявкаю, — навсегда, урод ты неблагодарный! Что ты, сволочь, наделал?!

Я кидаюсь на него под вспышкой гнева, который выстрелил из моей груди залпом.

— И ладно бы сам был довольным, козлина! — толкаю его в грудь, а он медленно отступает под моими ударами. — Получил то, что хотел! Так нет же! Не получил!

Я хаотично бью по груди, плечам, вынуждая отступать от крыльца в сторону калитки:

— И еще от тебя фонит! Ты скажи Ларисе, что у не отвратительный вкус к парфюму!

Перехватывает мои запястья, сжимает их, выдыхает через нос клубы пара и вглядывается в мои глаза:

— А если мне нравится этот парфюм?

— Не заливай, Воронин, — мне приходится встать на цыпочки, чтобы хоть немного повысить свою угрозу в его глазах. — Я знаю, что сладкие и приторные запахи тебя бесят.

— Все-то ты про меня знаешь.

Наши выдохи сплетаются в одно облако пара.

— Как облупленного, Воронин.

А затем у меня в голове всплывает наш первый поцелуй. У меня тогда также сердце стучало. И глаза у Виктора были такие же: расширенные зрачки, поволока…

— Проваливай, — выдыхаю я и цежу сквозь зубы. — Воронин. Вижу, твои похороны откладываются.

Глава 28. Не мое дело

— Соглашусь, — он кивает. — Мне пора.

— Ага, катись колбаской, Воронин.

И я понимаю, что если он сейчас сделает ко мне шаг, то я за себя не отвечаю.

Моя тоска принимает четкое желание его объятий, поцелуев и горячего шепота на ухо.

Я скучаю по нему.

И еще я хочу в отчаянии доказать ему, что со мной лучше, чем с Ларисой, от которой он приехал.

Господи, как же я хочу вырвать у жестокой реальности еще несколько минут с Виктором и забыться с ним.

Да, он меня разлюбил.

Я все это понимаю, но я жажду прикоснуться к его горячей коже, потереться о его щеку и прижаться всем телом к нему.

— Уходи, Вить, — шепчу я. — Зря ты приехал.

— Ты права, — он отступает.

— Как обычно, — я тоже пячусь к крыльцу.

Смогу ли я в будущем не видеть в нем любимого мужчину? Отпустит ли меня хоть когда-нибудь?

Или мне жить с этим до конца своих дней?

С этой кровоточащей раной и воспоминаниями, в которых я счастлива.

— Спокойной ночи, Маш.

Разворачивается и делает несколько шагов к калитке. Меня всю распирает от гнева на себя за свою слабость, на Виктора, на дочерей, на Ларису, которую мое воображение рисует в белом платье и рядом с моим бывшем мужем у алтаря.

Сука.

Премерзкая гадина.

— Виктор…

— Что? — оглядывается у калитки.

Я должна быть холодной и презрительной.

Но не могу.

Блин. Не могу. Как тогда, когда я этого тупого Воронина била учебником по его голове за то, что листы в моей тетрадке по математике сложил сердечками.

А я была аккуратисткой. Я тогда вспыхнула одновременно диким смущением и гневом.

Короче, била я его с большой и громкой любовью.

Как же сердце тогда стучало.

Виктор молча на меня прищуривается, и я с вызовом приподнимаю подбородок.

— Нам надо обговорить некоторые моменты нашей опеки…

Только не об опеке я хотела сказать, а о том, что Ларисе надо сменить парфюм.

— Да? — приподнимает бровь.

— Да, — киваю. — Я не хочу с тобой сталкиваться лбами вот так, — прячу руки в карманы халата. — Тебе, может, все равно, а мне нет. Мне и нашим девочкам нужны границы.

— Насчет “все равно” ты погорячилась…

— Тебя штормит, — вздыхаю, — но иначе, чем меня, — хмыкаю, — у нас выходит очень интересная ситуация. Не только я тебя потеряла, но ты и сам себя.

Молчание.

Вот оно что.

Мы оба потеряли Виктора.

— Мы тут будем оговаривать твои границы? — тихо уточняет он.

Что это? Он напрашивается на чай?

Сердце пропускает удар.

Я хочу ухватится за этот момент, как за иллюзию того, что сегодняшняя ночь может толкнуть нас друг другу.

Нет.

Я обещала, что не приму его и не стану даже думать в этом направлении.

А еще он приехал ко мне в дом от другой женщины. Не настолько я жалкая, чтобы сейчас впускать его в дом на чай и разговор.

— Я тебе пришлю на и-мейл письмо, — взгляда не отвожу.

— Тогда спокойной ночи.

Скрипит калитка, и Виктор выходит за территорию дома.

Почему мне сейчас кажется, что я должна остановить его? Что сейчас именно та ситуация, когда я могу перетянуть его к себе?

Если он потерял себя, то разве я не должна помочь ему найти себя?

Эти годы мы держались вместе, друг друга направляли, и все полетело к чертям, когда он решил в одиночку справится с сомнениями и растерянностью в жизни, в которой ему почти сорок лет.

Слышу, как машина за калиткой уезжает, тихо шурша шинами обо асфальт.

И вот я готова уже подняться по крыльцу, как на меня налетают обрывки воспоминаний, в которых Виктор вечерами выпадал из реальности.

Не так часто и не посреди разговоров, но… бывало, что сидел и смотрел перед собой отсутствующим взглядом.

Когда я или дочки выдергивали его из этого состояния, то его ответ “Я что-то задумался. Да так, ничего важного” меня удовлетворял, потому что затем он вновь был собой. Улыбался, смеялся и…

Играл роль.

Он играл роль.

— Хватит, — прижимаю кулаки к вискам. — Он сам принял решение ничего мне не говорить. И все это сейчас — не мое дело. Не мое.

Я не хотела думать, что у моего мужа есть проблемы, в которых я бы сама растерялась?

Я могу выдержать безденежье, несколько работ, жесткую экономию и старые дырявые сапоги.

А апатию? Муторное чувство неудовлетворенности, когда все хорошо? Борьбу с демонами, которые отравляют душу привычкой, серостью и тоской по прошлому, в котором кровь бурлила, глаза горели и смотрели только вперед?

Я захожу в дом. Девочки опять стоят на лестнице, смотрят на меня и молчат.

— Спать идите. И я вас утром только один раз толкну, — распахиваю халат, в котором мне жарко и тяжело дышать. — Не проснетесь, то это ваши проблемы.

— Мам…

— Я не буду с вами сейчас вести разговоры! — повышаю голос. — Не буду! И терпеть ваши капризы! Я очень надеюсь, что вы в своей жизни не столкнетесь с подобным, чтобы вы поняли в каком я сейчас состоянии! Есть вещи, которые можно понять только на своей шкуре, но не дай бог! Не дай бог, девочки!

— Пошли, — Лиза разворачивается и поднимается по ступенькам.

Даша и Надя поджимают губы и следуют за ней. Хрупкие, худенькие, но с яростной надеждой в груди, что все можно исправить, если постараться.

— Я люблю вас…

Оглядываются.

Если эта надежда потухнет, то после нее на всю жизнь останутся ожоги и рубцы.

— И вы сейчас должны немедленно ответить, что тоже любите мамулечку, — недобро щурюсь я.