Творец и его тень: биография, мифы, наследие

Булгаков:дьяволиада, морфий и Понтий Пилат

Михаил Булгаков — самый загадочный русский писательXX века. При жизни его травили критики, запрещали пьесы, не печатали романы. Онумер в 1940 году, не зная, что «Мастер и Маргарита» станет главным романомстолетия для миллионов читателей. Он был врачом, морфинистом, театральнымдраматургом, человеком, который разговаривал со Сталиным по телефону и непобоялся отказать ему в переезде в МХАТ. Его жизнь — это дьяволиада, написаннаяим самим. И её главный герой — не Воланд, не Мастер, не Иешуа. А сам Булгаков,который смотрел на советскую Москву 1920‑х годов и видел в ней сцену для вечнойбитвы добра со злом, где зло всегда смешно, а добро — всегда обречено.Он родился в 1891 году в Киеве, в семье профессораДуховной академии. Учился на медицинском факультете. В 1916 году, во времяПервой мировой войны, работал земским врачом в Смоленской губернии — вёлприёмы, оперировал, боролся с эпидемиями. Именно тогда он попробовал морфий.Врачи кололи его, чтобы снять боль после дифтерита. Булгаков быстро подсел.Потом пытался бросить — и описывал этот ад в рассказе «Морфий», который сталодной из самых страшных исповедей в русской литературе.Его герой, доктор Поляков, ведёт дневник: «Перваяминута: ощущение прикосновения к шее. Это прикосновение становится тёплым ирасширяется. Во вторую минуту внезапно проходит холодная волна под ложечкой, авслед за этим начинается необыкновенное прояснение мыслей и взрывработоспособности. Абсолютно все неприятные ощущения прекращаются. Это высшаяточка проявления духовной силы человека. И если б я не был испорчен медицинскимобразованием, я бы сказал, что нормально человек может работать только послеукола морфием». Булгаков знал, о чём писал. Он прошёл через ломку, через ложьблизким, через «я знаю: это смесь дьявола с моей кровью». И через страшноепризнание: «У морфиниста есть одно счастье, которое у него никто не можетотнять, — способность проводить жизнь в полном одиночестве. А одиночество — этоважные, значительные мысли, это созерцание, спокойствие, мудрость…» Но он сумелбросить. В 1920‑х, переехав в Москву, он больше не кололся. Но опыт зависимостинавсегда остался в нём — как знание бездны, куда может уйти человек. И какпонимание того, что «предыдущие строки написаны во время воздержания, и в нихмного несправедливого». Это умение пересматривать свои же слова — одна изглавных черт Булгакова.Москва 1920‑х годов встретила его голодом,коммуналками и литературной травлей. Он писал фельетоны для газет, потомповести — «Дьяволиада», «Роковые яйца», «Собачье сердце». Последнюю запретилисразу. Прототип Шарикова — выскочка, который становится чиновником и начинаеткомандовать жизнями, — был слишком узнаваем. Булгакову сказали: «Вы не можететак писать о революции». Он молчал. И продолжал писать. В 1925 году начал «Белуюгвардию» — роман о гражданской войне в Киеве, о том, как рушится мир, когдабрат идёт на брата. Роман напечатали с купюрами, пьесу «Дни Турбиных» поставиливо МХАТе — и она имела бешеный успех. Сталин ходил на неё пятнадцать раз. Нокритика называла Булгакова «белогвардейским отродьем». Он отвечал молчанием иновыми рукописями.В 1928 году он начал писать роман, который закончилчерез двенадцать лет, переписывал восемь раз, сжигал и восстанавливал попамяти. «Мастер и Маргарита» — это не просто роман о дьяволе в Москве. Этороман о власти, страхе, любви и трусости. Воланд со своей свитой приезжает встолицу СССР, чтобы наказать бюрократов, доносчиков и взяточников. Но главнаятема романа — не Воланд. Главная тема — Понтий Пилат, прокуратор Иудеи, которыйпослал на смерть философа Иешуа Га‑Ноцри, потому что испугался. Потому чтотрусость — самый страшный грех.Булгаков вложил в уста Воланда фразу, которая сталавизитной карточкой романа: «Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не толькокупила, но даже разлила. Так что заседание не состоится». Это магическийреализм высшей пробы: судьба мира решается из‑за разлитого масла, а дьяволговорит шёпотом, на кухне. В том же романе есть другая страшная фраза: «…самыйстрашный гнев, гнев бессилия». Это о Пилате, который не может спасти Иешуа. Этоо Мастере, который не может опубликовать свой роман. Это о самом Булгакове,который пишет в стол, зная, что при жизни ничего не увидит.Он был не один. Рядом с ним — Елена СергеевнаБулгакова, третья жена, его Маргарита. Она переписывала рукописи, хранилаархивы, после его смерти добилась публикации романа. О муже она говорила: «Этосовершенно особый писатель, хотя литература 20‑х годов у нас была оченьталантлива. Необычайный взлёт был у русской литературы. И среди всех былБулгаков, причём среди этого большого созвездия он стоял как‑то в стороне посвоей необычности, необычности темы, необычности языка, взгляда, юмора: всеготого, что, собственно, определяет писателя».Друг и соратник, театровед Павел Марков, добавлял: «Онбыл, конечно, очень умён, дьявольски умён и поразительно наблюдателен не тольков литературе, но и в жизни. И уж, конечно, его юмор не всегда можно былоназвать безобидным — не потому, что Булгаков исходил из желания кого‑либоунизить (это было в коренном противоречии с его сущностью), но его юмор поройпринимал, так сказать, разоблачительный характер, зачастую вырастая дофилософского сарказма». И ещё: «Булгаков смотрел в суть человека и зоркоподмечал не только внешние его повадки, гиперболизируя их в немыслимую, новполне вероятную характерность, но, самое главное, — он вникал впсихологическую сущность человека. В самые горькие минуты жизни он не терялдара ей удивляться, любил удивляться…»Константин Паустовский, который знал Булгакова поКиеву и Москве, вспоминал о его работоспособности: «Лёгкость работы Булгаковапоражала всех. Это та же лёгкость, с какой юный Чехов мог написать рассказ олюбой вещи, на которой остановился его взгляд, — чернильнице, вихрастоммальчишке, разбитой бутылке. Это — брызжущий через край поток воображения».Булгаков работал как одержимый, даже когда былсмертельно болен (в 1939 году у него развилась тяжёлая почечная недостаточностьна фоне нефросклероза — наследственной болезни почек). Он диктовал правки ЕленеСергеевне до последнего дня. 10 марта 1940 года он умер. Ему было сорок восемьлет.След Булгакова — это след человека, который показал,что сатира может быть философией, а дьявол — не страшным, а смешным исправедливым. «Мастера и Маргариту» впервые напечатали в 1966–1967 годах, черездвадцать шесть лет после смерти автора. Книгу передавали из рук в руки,перепечатывали на машинках, цитировали шёпотом. Для советского читателя онастала откровением: оказывается, можно смеяться над страхом. Оказывается, ПонтийПилат — это не древний исторический персонаж, а любой чиновник, который боитсяпринять решение. Оказывается, дьявол — это не враг, а иногда единственный, ктовосстанавливает справедливость.

Врубель: демоны,радужная плёнка и клиника

МихаилВрубель смотрел на мир так, как никто до него и никто после. Он видел гранитам, где другие видели гладкость. Он видел демонов там, где другие виделипустоту. И он платил за это зрение — сначала репутацией, потом рассудком, потомжизнью. Сегодня его картины висят в главных залах Третьяковки и Русского музея,а при жизни его травили критики, называли «дегенератом» и «шизофреником».Врубель не был ни тем, ни другим в медицинском смысле. Он был художником,который отказался смотреть как все. И это оказалось болезнью — для времени,которое не было готово.

Онродился в 1856 году в Омске, в семье военного юриста. Детство — переезды,казармы, одиночество. Рано потерял мать. Отец женился снова, и мачеха,пианистка, заметила в мальчике музыкальный дар. Но Врубель выбрал живопись.Учился в Петербургской Академии художеств — блестяще, легко, с ленцой.Преподаватели считали его талантливым лентяем, который мог больше, но не хотел.На самом деле он просто искал свой язык. И нашёл его в Византии.

В1884 году искусствовед Адриан Прахов пригласил Врубеля в Киев — восстанавливатьфрески Кирилловской церкви. Это была командировка, которая изменила всё.Врубель увидел византийскую мозаику, золотые фоны, строгие лики святых. Ивлюбился. Из Киева он написал Прахову: «Был я в Торчелло, радостно шевельнулосьна сердце — родная, как есть, Византия. Посмейтесь над человеком, находящимся встране Тициана. Что же делать: я и чай здесь пью больше для сердца, чем дляжелудка». Он пил чай для сердца. Это формула всего Врубеля. Он искал нетехнику, не моду, не признание. Он искал то, что заставит сердце шевелиться. Инашёл это в древних мозаиках, в резких линиях, в плоскостном письме, котороепозже назовут «врубелевским мазком» — крупным, нервным, будто рубленым топором.

Нонастоящий взрыв случился позже, в Москве, в усадьбе Абрамцево, куда Врубеляпригласил меценат Савва Мамонтов. Абрамцево было местом сбора русских гениев —Репин, Васнецов, Серов, Коровин. Врубель оказался среди них чужим. Он не писал «былинных»богатырей и не иллюстрировал народные сказки в том духе, какого ждали. Онсделал нечто странное: демона. «Демон сидящий» — юноша с нечеловеческимиглазами, сплетёнными пальцами, на фоне заката, который похож на пожар. Это недьявол, не сатана. Это тоска, которая не знает выхода. Это ум, который запертсам в себе. Врубель писал демона не как злого духа, а как падшего ангела,который помнит небо и не может вернуться. Это был автопортрет. И все этовидели. Критики ополчились с дикой яростью. Врубеля называли «декадентскимвыродком», «душевнобольным», «претенциозным безумцем». Он не отвечал. Онработал.

Задесять лет, с 1890 по 1900, Врубель создал главные вещи: «Демона сидящего», «Демоналетящего», «Демона поверженного», «Пана», «Царевну‑Лебедь», «Сирень», «К ночи».Он работал как одержимый — по шестнадцать часов в сутки, переписывал одно и то жепо двадцать раз. Его мазок становился всё жёстче, цвета — всё нереальнее.Радужная плёнка — его фирменный приём — появляется именно тогда: иризация,перелив, как на крыле стрекозы или на луже бензина. Он писал не то, что видел,а то, что видел между реальностью и бредом.

В1901 году у него родился сын Савва. Ребёнок появился на свет с заячьей губой —уродством, которое Врубель воспринял как проклятие. Он начал пить, скандалить,ломать вещи. В 1902 году он написал «Демона поверженного» — картину, которую переписывалдаже на выставке, прямо в зале, поднимаясь на стремянку, меняя лицо демонакаждое утро. Посетители приходили и видели новый вариант. Художники шептались.Критики писали, что это конец.

Врубельнаписал письмо Савве Мамонтову. В нём — голос человека, который ещё держится: «Пораубедиться, что только труд и умелость дают человеку цену вопреки даже егопрямым намерениям; вопреки же его намерениям он и заявит себя в труде, лишённомискательных внушений. И когда мы ополчились против этой истины? Когда всеотрасли родной жизни вопиют, когда всё зовёт вернуться к повседневнойарифметике, к простому подсчёту сил. Эта истина впервые засверкала, когда обруку с ней человек вышел из пещеры в историю». Труд и умелость. Не вдохновение,не гений, не припадок. Арифметика. Простой подсчёт сил. Врубель боролся. Но арифметикапереставала работать.

В1902 году его поместили в психиатрическую клинику. В моменты просветленияхудожник узнавал окружающих, общался с ними, пытался рисовать. Уже во времяболезни он создал полотна «Шестикрылый серафим», «Роза в стакане», «Жемчужину»— маленький шедевр, сделанный почти вслепую. В 1906 году Врубель ослеп.Последние годы жизни он провёл на попечении жены и старшей сестры. Умер 14апреля 1910 года в клинике, в полной темноте. Перед смертью сказал: «Я большене могу работать». Это было его последним словом. Не «прощайте», не «больно». «Ябольше не могу работать».

Нодо того, как всё рухнуло, был ещё молодой Врубель. Тот, кто писал сёстрамдлинные, ироничные, умные письма. В 1873 году, ещё студентом, он написал сестреАнне из Одессы: «Более масляного письма мне удаются фантазии карандашом, надостоинство которых мне указал один недавний наш знакомый Клименко, большойзнаток в искусствах, весельчак и, что нераздельно в русском человеке сэстетическими наклонностями, порядочный гуляка; это последнее и ещё кое‑что не нравитсямногим, в том числе и мне. Но не знаю, как тебе, а мне кажется, что моральнаясторона в человеке не держит ни в какой зависимости эстетическую: Рафаэль иДольче были далеко не возвышенными любителями прекрасного пола, а между темникто не воображал и не писал таких идеально‑чистых мадонн и святых. Рассуждаятаким образом, я решил верить в его эстетическую критику, тем более что онкритикует не так, как у нас берётся критиковать произведения искусствабольшинство, — на основании вкуса, о неосновательности коего критериума гласитпословица: „О вкусах не спорят“…». Ему было семнадцать. Он уже знал главное:мораль и эстетика — разные вещи. Грязный человек может написать чистую мадонну.Грешник — святого. Это знание спасло его от лицемерия.

СледВрубеля странный и неочевидный. Он не создал школы, у него почти нет прямыхучеников. Но без него не было бы русского символизма. Без него не было бы «Авроры»Лентулова, «Чёрного квадрата» Малевича (который спорил с Врубелем через всюжизнь), «Купания красного коня» Петрова‑Водкина. Он научил русское искусство небояться деформации, не бояться выглядеть «неправильно».

Аещё — он стал персонажем. Сергей Эйзенштейн хотел снимать о нём фильм. ВладимирНабоков оставил его след в «Даре». Врубелевский мазок живёт в современнойанимации — от «Сказки о царе Салтане» до «Ёжика в тумане». И конечно, демон.Врубелевский демон — не лермонтовский, не библейский. Это художник, который неможет закончить картину. Это человек, который видит слишком много. Это самВрубель, сидящий на корточках перед «Демоном поверженным» в выставочном зале, скистью в руке, с безумными глазами, переписывающий лицо в шестой раз за утро.Он не закончил. Он не мог закончить. Потому что демон — это и естьнезаконченность.

Чайковский: музыкаболи и танца

Пётр Ильич Чайковский — самыйисполняемый русский композитор в мире. Его мелодии знают те, кто никогда не былв опере и не открывал нотную тетрадь. Первый концерт для фортепиано соркестром, «Лебединое озеро», «Щелкунчик», «Евгений Онегин», «Пиковая дама» —это не просто музыка. Это глобальный бренд русской грусти. Но за каждым вальсоми каждой арией стоит человек, который ненавидел свою жизнь почти так же сильно,как любил музыку. Чайковский был гением, который боялся собственной тени. Онбоялся разоблачения (его гомосексуальность в царской России означала ссылку илитюрьму), боялся провала, боялся смерти, боялся, что его музыка — пустышка. Ипри этом он написал «Патетическую» симфонию — предсмертное письмо, котороеслушают уже полтора века.

Начнём с самого странного романа вистории музыки. В 1876 году богатая вдова Надежда фон Мекк написала Чайковскомуписьмо. Она обожала его музыку, хотела поддержать материально и попросиларазрешения присылать ему ежегодную субсидию в 6 000 рублей (огромные деньги).Условие было одно: они никогда не встретятся. Только письма. Только переписка.И Чайковский согласился. Четырнадцать лет, 1 200 писем — это самый подробныйдневник композитора, который у нас есть. Он писал ей о самом сокровенном. В томчисле о смерти матери. 23 ноября 1877 года он признался: «Я, несмотря напобедоносную силу моих убеждений, никогда не помирюсь с мыслью, что моя мать,которую я так любил и которая была таким прекрасным человеком, исчезла навсегдаи что уж никогда мне не придётся сказать ей, что после 23 лет разлуки я всё также люблю её… Мать моя скончалась в 1854 году от холеры. Она была превосходная,умная и страстно любившая своих детей женщина». Травма ранней потери матери —это нота, которая звучит во всей его музыке. В «Патетической» симфонии, в арииЛенского, в финале «Пиковой дамы». Он всю жизнь искал материнскую фигуру инашёл её в женщине, с которой никогда не встретился.

Переписка с фон Мекк была не толькоисповедью, но и терапией. Он рассказывал ей о пустяках — и о катастрофах. 7марта 1879 года из Берлина: «Из всего, что я видел в Берлине, всего более мнепонравился здешний аквариум. Вчера я присутствовал при кормлении крокодилов, асегодня будет кормление змей и удавов, и мне хотелось бы сходить и посмотреть,но я боюсь впечатления, производимого удавами, когда им дают живых кроликов.Однажды мне случилось это видеть, и зрелище это произвело на меня ужасноевпечатление. Если Вы остановитесь в Берлине, посетите аквариум, милый друг!»Этот страх перед жестокостью — не случайность. Чайковский был физическинеспособен видеть страдание. Его музыка, при всей её трагичности, никогда небывает жестокой. Даже смерть Ленского в «Онегине» звучит как прощание, а не какпытка.

А потом случилось убийство царяАлександра II. 1 марта 1881 года народовольцы бросили бомбу в карету.Чайковский был за границей. 3 марта он написал фон Мекк: «Ко мне явился одинрусский знакомый моряк, сообщивший страшное известие о трагической смертигосударя. Известие это так поразило меня, что я едва не заболел. В такие ужасныеминуты всенародного бедствия, при таких позорящих Россию случаях тяжелонаходиться на чужбине. Хотелось перелететь в Россию, узнать подробности, быть всреде своих, принять участие в сочувственных демонстрациях новому государю ивместе с другими вопить о мщении. Неужели и на этот раз не будет вырвана скорнем отвратительная язва нашей политической жизни? Ужасно подумать, что, бытьможет, последняя катастрофа ещё не эпилог всей этой трагедии». Чайковский былмонархистом. Не потому что верил в царя, а потому что боялся хаоса. Для негоРоссия держалась на порядке — даже если этот порядок был жестоким. Музыка былаего порядком. Политика — ужасом.

После убийства царя Чайковский оказалсяв тяжёлом финансовом положении. Фон Мекк помогала, но денег всё равно нехватало. И тогда он сделал невероятное — написал Константину Победоносцеву,обер‑прокурору Святейшего синода, человеку, который позже станет серымкардиналом империи. 19 мая 1881 года: «И вот меня осенила мысль дерзнутьпросить государя, чтобы он повелел из казённых сумм выдать мне три тысячирублей серебром заимообразно, то есть так, чтобы долг мой казне постепеннопогашался причитающейся мне из Дирекции императорских театров поспектакльнойплатой». Он просил у государства в долг. Как простой чиновник. Это письмо —лучшее доказательство того, что Чайковский никогда не считал себя гением. Онсчитал себя ремесленником, который должен платить по счетам.

И при этом он мог быть смешным,человечным, почти гротескным. 9 марта 1892 года он написал своему издателюПетру Юргенсону: «Голубчик! Потрудись распорядиться, чтобы в таможне получили24 бутылки превосходнейшей водки, посланной мне гофратом Поллини. Боюсь, чтопридётся чертову сумму по тарифу заплатить, но делать нечего». Двадцать четыребутылки водки. Чайковский пил много, но не был алкоголиком. Он пил, чтобы снятьтревогу. Тревога была его постоянным состоянием.

Кульминацией всей жизни стала Шестая симфония,«Патетическая». Он написал её в 1893 году, за несколько месяцев до смерти. Этомузыка, которая начинается с вздоха и заканчивается тишиной. Последняя часть —не финал, не победный аккорд, а медленное угасание. Виолончели опускаются всёниже, ниже, ниже — и замолкают. Чайковский дирижировал премьерой за девять днейдо смерти. Публика не поняла. Они ждали привычного бравурного финала, аполучили похоронный марш. Критики писали, что симфония «мрачная и невнятная».Чайковский молчал. Он знал, что это его прощание.

6 ноября 1893 года он умер. Официально —от холеры, выпив сырой воды в ресторане. Но существует версия, что это былосамоубийство: он выпил мышьяк по приговору «суда чести» выпускников Училищаправоведения, которые узнали о его романе с племянником и потребовали, чтобы онушёл, чтобы не позорить учебное заведение. Документов нет. Только слухи иписьма. Но «Патетическая» симфония — это документ. Она звучит как человек,который принял решение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.