Творец и его тень: биография, мифы, наследие
- -
- 100%
- +
«Будь мягким. Не позволяй мирусделать тебя жестоким. Не позволяйболи заставить тебя ненавидеть.»
Курт ВеннигутТРИ АКТА
АКТ ПЕРВЫЙ.Тело, боль, первый удар.
Винсент Ван Гог:ухо, Арль и брат Тео
23декабря 1888 года в Арле, на площади Ламартин, Винсент Ван Гог взял бритву иотрезал часть левой ушной раковины — не всю, как гласит легенда, а лишь нижнююи заднюю часть. Завернул в газету, пересёк город и протянул свёрток одной изженщин в борделе на улице Рис. Сказал: «Храни это как зеницу ока». Потомвернулся домой, лёг в кровать и потерял сознание. Ему было тридцать пять лет.За спиной — проваленная карьера проповедника, изгнание из семьи, несколькопсихических срывов и всего несколько проданных картин при жизни, самаяизвестная из которых — «Красный виноградник в Арле», проданный за 400 франков.Впереди — полтора года, которые изменят мировое искусство навсегда. Потом онвыйдет в поле, сядет под деревом и выстрелит в область груди или живота. Но неторопитесь с некрологом. История Ван Гога — это не история неудачника. Этоистория человека, чьё обострённое восприятие мира, усиленное страданиями,превратилось в новый художественный язык. Чем хуже ему было, тем ярчестановились его холсты.Винсентродился в 1853 году в голландской деревне Зюндерт. Первый ребёнок в семье,носивший то же имя — Винсент, — умер сразу после родов. Наш Винсент всю жизньжил в тени мертвеца: ходил на его могилу, видел своё имя на надгробии. Он небыл вундеркиндом. В шестнадцать лет начал работать в арт‑дилерской фирме «Гупиль»,сначала занимаясь оформлением и каталогизацией, а позже — продажей картин.Через шесть лет его уволили. Тогда он решил стать пастором, как отец. Поступилв семинарию, но не смог выучить латынь. Ему дали шанс: поезжай в шахтёрскийрайон Боринаж в Бельгии, проповедуй беднякам. Винсент отдал им свою одежду,спал на соломе, ходил в мешковине. Комитет по делам миссии уволил его зачрезмерный аскетизм, который, по мнению комитета, смущал местных жителей и несоответствовал сану священника. И только в двадцать семь лет — почти за десятьлет до смерти — Ван Гог взялся за карандаш. Решил рисовать. Никто не верил,говорили, что поздно. Брат Тео, который всю жизнь посылал ему деньги, верил.ВанГог написал Тео больше 650 писем. Это не «как дела, мама, я поел». Это ежедневнаястенограмма творческого кризиса. Он описывает цвета, которых никто до него невидел. Он рассказывает о припадках и о том, что чувствует, когда остаётся один.В одном из писем из Арля, 1888 года, он написал: «Вечером гулял по безлюдномуберегу моря. Это было не весело и не грустно — это было прекрасно». В этихсловах — весь Ван Гог. Он не ищет драмы. Он ищет правду. И находит её в тишине,где нет ни радости, ни печали, а есть чистое «прекрасно». Это умение видетькрасоту без сюжета, без повода — то, чему никто до него не учил. А заодиннадцать лет до этого, в 1878 году, совсем молодым, он написал Тео другое: «Человекунужно лишь неизменно любить то, что достойно любви, а не расточать своё чувствона предметы незначительные, недостойные и ничтожные, и он будет становиться всёсильнее и проницательнее». Он тогда ещё не был художником. Но уже знал главное:любовь — это не разбрасывание, а сосредоточение. Не растрата, а выбор. Вся егожизнь — история о том, как он учился не расточать себя на ничтожное. Даже когдамир казался ему ничтожным.Искусствоведыдо сих пор спорят, что именно с ним было. Современные исследователи склоняютсяк тому, что его состояние было вызвано сочетанием биполярного расстройства,интоксикации свинцом из красок и хронического алкоголизма, хотя точный диагнозостаётся предметом дискуссий. Важно другое: Ван Гог превратил свои судороги вкомпозицию. Он не писал, преодолевая болезнь. Он писал через неё. Когда мирраспадался на цветные пятна, он переносил это на холст. Его знаменитыеразмашистые мазки — не техника, не стиль. Это дрожь. Его звёздное небо — неночь, а то, как видит мир человек, у которого вот‑вот начнётся приступ.Вфеврале 1888 года Ван Гог приехал в Арль на юге Франции. Он искал солнце, цвет,ясность. Нашёл жару, ветер «мистраль» и полное одиночество. За время жизни вАрле (более года) он написал около 200 картин и рисунков — темп, немыслимый длябольшинства художников. «Подсолнухи» — для гостевой комнаты Гогена, которыйпообещал приехать. «Ночное кафе» — как он сказал: «Я пытался выразить, что кафе— это место, где можно сойти с ума». «Звёздная ночь над Роной» передаёт ночноенебо более спокойно, без тех вихревых движений, которые появятся в его поздней «Звёзднойночи». Гоген приехал осенью. Они жили вместе два месяца. Ссорились обискусстве, пили, рисовали друг друга. За день до того, как Ван Гог отрезал ухо,Гоген заявил, что уезжает. Есть версия: они поссорились у борделя, Винсентбросился на Гогена с бритвой, тот его остановил, и тогда Ван Гог перенаправилагрессию на себя. Ухо отправили проститутке не как подарок — как знак: «Яранен, забери мою кровь». Гоген уехал на следующий день. Они больше никогда невиделись.Послеинцидента с ухом жители Арля подписали петицию — «Ван Гог опасен». Его забралив клинику. Он лечился, срывался, рисовал в палате. Самые пронзительные вещисделаны там: «Ирисы», «Пшеничное поле с кипарисами», «Автопортрет сперевязанным ухом». В мае 1889 года он сам попросил перевести его в лечебницуСен‑Поль‑де‑Мозоль в Сен‑Реми. Добровольная ссылка. Окна с решётками. Рядом —пшеничное поле. Именно там он написал свою самую знаменитую «Звёздную ночь»:небо, которое дышит как живое, деревья, которые растут вверх быстрее, чем этовозможно.Последниедва месяца он провёл в Овере‑сюр‑Уаз, под Парижем. Лечился у доктора Гаше.Писал по картине в день. «Пшеничное поле с воронами» — тёмное небо, жёлтаяпшеница, чёрные птицы. Дорога уходит в никуда. Долгое время считалось, что этопоследняя картина. Это не так. Одной из последних его работ стала картина «Корнидеревьев», где он пытался запечатлеть то, что не даётся: уход в землю.27июля 1890 года он вышел в поле и выстрелил в себя. Пуля прошла мимо сердца. Онсам дошёл до гостиницы, где через два дня, 29 июля, скончался. Тео Ван Гог,поддерживавший брата всю жизнь, умер 25 января 1891 года, через полгода послесмерти Винсента, от прогрессирующего психического расстройства. Его похоронилирядом. На могиле Винсента — плющ, который посадила его невестка Йоханна. Она жепродала картины. Она сделала его гением.Прижизни Ван Гог продал несколько картин, самая известная из которых — «Красныйвиноградник в Арле» за 400 франков. Через сто лет «Портрет доктора Гаше» ушёл смолотка за 82,5 миллиона долларов. Ирония? Да. Но не главная. Главная — что онизменил то, как мы смотрим. До Ван Гога живопись изображала мир правильно:перспектива, светотень, гладкие мазки. Ван Гог показал, что можно писатьчестно. Можно оставить следы кисти — видимые, нервные, как шрамы. Можно накладыватькраску так густо, что холст начинает напоминать рельефную карту. Можно сделатьнебо зелёным, а лицо — жёлтым, если ты так видишь.ВанГог заложил основы экспрессионизма и повлиял на таких художников, как ЭдвардМунк, Эмиль Нольде, а позже — на абстрактных экспрессионистов вроде ДжексонаПоллока. Фрида Кало взяла у него смелость превратить больное тело в искусство.Все современные художники, которые не боятся, что их работа выглядит «непрофессионально»,— все они его ученики. А ещё Ван Гог стал персонажем: песни Дона Маклина («Starry,starry night…»), «Доктор Кто» с монстром в ухе, бесконечные мемы «как Ван Гогвидел мир». Его жизнь превратилась в миф, который продаётся лучше картин. Иэто, пожалуй, единственное, что он бы возненавидел. Он не хотел быть святым. Онхотел, чтобы его краски видели.
Достоевский:Петербург, эпилепсия и проклятые вопросы
ВПетербурге есть места, которые помнят шаги Раскольникова. Если встать у дома наСтолярном переулке, где жил сам Достоевский, и пройти триста метров до каналаГрибоедова, то окажешься у дома, который считают домом старухи‑процентщицы.Раскольников поднимался по этой лестнице. Он слышал, как звенит колокольчик. Онударил топором не один раз. Достоевский не выдумывал географию — он жил в ней.Его Петербург не парадный, не имперский. Это город доходных домов, жёлтых стен,узких лестниц и грязных каналов. Город, где в одной комнате живёт семьяМармеладовых, а рядом, за стеной, танцуют на балу. Униженные и оскорблённыесоседствуют с парадными, но не пересекаются. Это не просто фон. Это двигательсюжета. Достоевский считал, что город давит на человека, ломает его психику,толкает к преступлению. Раскольников не родился убийцей. Он стал им, потому чтозадыхался в своей каморочке, похожей на гроб. «У всякого свои шаги», — напишетДостоевский в «Преступлении и наказании». У Раскольникова шаги были сначалавверх, к старухе, а потом — вниз, к Соне, к признанию. Весь роман — это маршрутпо настоящему Петербургу, который можно пройти за полтора часа. И до сих пор наСенной площади чувствуешь эту тяжесть.Достоевскийсам знал, что такое задыхаться. В молодости его приговорили к расстрелу заучастие в кружке Петрашевского. Инсценировка казни — его вывели на Семёновскийплац, зачитали приговор, троим уже завязали глаза. В последний момент объявилипомилование. Он никогда не забыл этих минут. Потом были четыре года каторги вОмске, в «Мёртвом доме», как он назовёт свои воспоминания, — кандалы, блохи,тайные перепиливания досок, холод, унижения. Там у него впервые случилсяприпадок эпилепсии. С тех пор они повторялись периодически. Описывая припадкикнязя Мышкина в «Идиоте», Достоевский писал из собственного опыта. За секундудо судороги он чувствовал невероятную ясность, гармонию, вспышку смысла. Апотом — провал, темнота, разбитое тело. «Я не был влюблён… я… был счастливиначе», — говорит Мышкин. Это счастье эпилептика — невозможное, запретное,краткое. Достоевский превратил болезнь в метод письма. Его романы устроены какприпадок: накопление напряжения, взрыв, очищение. Читатель чувствует эторитмически — длинные, давящие диалоги, потом сцена убийства, сцена признания,потом тишина. Эпилепсия не мешала ему писать. Она научила его видеть мир награни разрыва.СледДостоевского оказался страшнее и глубже, чем он мог предположить. «Преступлениеи наказание» прочитал Фридрих Ницше. Он нашёл в Раскольникове своегопредшественника — человека, который попытался встать «по ту сторону добра и зла».Идея сверхчеловека, имеющего право на преступление, во многом выросла из этогочтения. Ницше тоже сошёл с ума — через десять лет после смерти Достоевского, втуринской комнате, обнимая забитую лошадь. Зигмунд Фрейд, другой великийчитатель Достоевского, увидел в нём не философа, а клинический случай. Оннаписал статью «Достоевский и отцеубийство», где связал эпилепсию, каторгу ироманы с комплексом Эдипа. Для Фрейда «Братья Карамазовы» — это замаскированноепризнание: «Я убил своего отца». И хотя это слишком смелое упрощение, онопоказывает главное: Достоевского нельзя читать как обычного психолога. Он самбыл пациентом. «Так, когда мы несчастны, мы сильнее чувствуем несчастие других;чувство не разбивается, а сосредоточивается…» — пишет герой «Белых ночей». Этоключ ко всему Достоевскому. Его сострадание рождается из собственной боли. Онне жалеет Раскольникова, Мармеладова, Мышкина, Дмитрия Карамазова — онпроживает их. И поэтому читатель проживает тоже.СегодняДостоевский — самый цитируемый русский писатель в мире. Его ставят в театрахНью‑Йорка и Лондона, его обсуждают в подкастах, его цитируют политики исерийные убийцы (один из них, Андрей Чикатило, носил с собой «Преступление инаказание»). Это страшное наследство. Достоевский писал о насилии, чтобы егопредотвратить. Но иногда кажется, что он дал ему язык.Былли он пророком или больным человеком, который просто очень точно записывал своигаллюцинации? Скорее второе. Но именно поэтому — первое. Потому что настоящиепророки не те, кто смотрит в будущее. А те, кто смотрит внутрь себя такглубоко, что оттуда видно всех. Достоевский смотрел в свою эпилептическую тьму— и увидел нас. «У всякого свои шаги». У него были шаги по каторжной земле, попетербургским мостовым, по краю припадка. Мы до сих пор идём за ним. Не потомучто он дал ответы. А потому что он задал вопросы, от которых нельзя убежать:можно ли убить ради идеи? Есть ли Бог, если есть страдание? Что делать счеловеком, который хуже зверя? На эти вопросы нет ответов. Есть толькоДостоевский. И его Петербург, где до сих пор звенит колокольчикстарухи‑процентщицы.
Фрида Кало: боль, корсет и мексиканская кровь
ФридаКало — самая знаменитая женщина‑художница в истории. Её лицо с сросшимисябровями, цветами в волосах и пронзительным взглядом стало иконой. Её дом вМехико — музей, куда едут паломники со всего мира. Её жизнь превратилась в миф,который питает моду, кино, феминизм и поп‑культуру. Но за этим мифом стоитженщина, чьё тело было полем боя. Восемь лет в гипсе и корсетах. Три выкидыша.Тридцать пять операций. Ампутация ноги. И одна фраза, которую она выцарапала всвоём дневнике: «Дерево надежды, стой прямо».Онародилась 6 июля 1907 года в пригороде Мехико, в районе Койоакан. Отец —немецкий еврей, фотограф. Мать — мексиканка, индейского происхождения. В шестьлет Фрида переболела полиомиелитом — правая нога стала тоньше левой, на всюжизнь осталась хромота. Но она прятала дефект длинными юбками, занималасьбоксом, боролась. Она не хотела быть жертвой. Судьба решила иначе.17сентября 1925 года автобус, на котором Фрида ехала домой из школы, столкнулся страмваем. Позже она скажет: «В моей жизни было две аварии: одна — когда автобусврезался в трамвай, другая — это Диего». Первая случилась в тот день.Металлический поручень проткнул её тело насквозь — вошёл в бедро и вышел черезвлагалище, раздробив таз и позвоночник. Тройной перелом позвоночника, тройной переломтаза, одиннадцать переломов правой ноги, раздробленная стопа, переломы ключиц ирёбер. Врачи не верили, что она выживет. Она выжила. Год в постели вортопедическом корсете. Боль стала её постоянной спутницей.Именнотогда, лёжа на спине, глядя в зеркало, прикрученное к балдахину кровати, онаначала рисовать. Отец принёс краски. Она написала первый автопортрет — себя,закутанную в одеяло, с длинными пальцами и глазами, которые смотрят в упор.Позже она объяснит: «Я пишу автопортреты, потому что много времени провожу водиночестве и потому что являюсь той темой, которую знаю лучше всего». Она нерисовала сны. Её часто причисляли к сюрреалистам — и сам Андре Бретон считал еёсвоей. Фрида злилась: «Они думали, что я сюрреалист, но я не была. Я никогда нерисовала сны. Я рисовала мою реальность». Эта реальность была страшнее любогокошмара.В1929 году, в двадцать два года, она вышла замуж за Диего Риверу. Ему было сороктри. Он был знаменитым монументалистом, коммунистом, толстяком, бабником. Еёотец сказал: «Это слон и голубка». Фрида ответила: «Я знаю. Но я очень люблюего». Ривера был второй аварией. Он изменял ей со всеми — с натурщицами, с еёсестрой Кристиной. Фрида отвечала ему тем же — крутила романы с мужчинами иженщинами, включая Льва Троцкого, который жил в их доме в 1937 году. Но самымстрашным ударом стала не измена. Самым страшным стало материнство, которого неслучилось.Из‑затравм таза Фрида не могла выносить ребёнка. Она беременела трижды. Каждый раз —выкидыш. В 1932 году в Детройте она потеряла ребёнка в больнице Генри Форда.Через несколько недель она написала картину «Госпиталь Генри Форда» — первую вистории мирового искусства работу, посвящённую потере нерождённого ребёнка. Наполотне — её тело, плачущее на больничной койке, кровь, пуповина и шестьсимволов, парящих вокруг: младенец (тот, кого не будет), улитка (медленноевремя страдания), таз (сломанный), орхидея (женственность), механизм(жестокость медицины) и гипсовый слепок её собственного тела. Она не рисоваламетафоры. Она рисовала факты.В1939 году, после того как Диего переспал с её сестрой, Фрида подала на развод.В том же году она написала «Двух Фрид» — одну из самых известных своих картин.Две женщины сидят рядом, держатся за руки. У одной сердце разорвано, онаистекает кровью, которую не может остановить. У другой — сердце цело, и в рукеона держит миниатюрный портрет Диего ребёнком. Это Фрида до и после. Фрида,которую любил Диего (в мексиканском костюме), и Фрида, которую он отверг (вевропейском платье). Они соединены веной, которая идёт от сердца к сердцу. Ноодна из них умирает.Ониснова поженились через год. Диего признавался: «Фрида кислая и нежная, твёрдая,как сталь, нежная и тонкая, как крыло бабочки. Очаровательна, как красивая иглубокая улыбка, и жестока, как горечь жизни». Он любил её. Он мучил её. Оналюбила его. Она мучила себя.К1944 году здоровье Фриды ухудшилось настолько, что она была вынуждена пятьмесяцев носить стальной корсет. В том же году она написала «Разбитую колонну» —возможно, самую пронзительную картину в истории искусства. На ней Фридаобнажена по пояс, её тело рассечено трещиной. Внутри трещины — разрушеннаяионическая колонна вместо позвоночника. Тело утыкано гвоздями. Лицо — в слезах.Вокруг — пустыня под грозовым небом. И только в каждом зрачке — крошечный белыйголубь, символ мира. Картина стала иконой боли и стойкости. Позже, когдаЖан‑Поль Готье создавал костюм Лилу для фильма «Пятый элемент», он вдохновлялсяименно «Разбитой колонной».Вдневнике, который Фрида вела с 1944 года до самой смерти, она оставила слова,которые стали её манифестом. После очередной операции, когда врачи сказали, чтоона больше никогда не будет ходить, она написала: «Ноги, зачем я хочу их иметь,если у меня есть крылья, чтобы летать?». О боли и Диего: «Я пыталась утопитьсвои печали, но эти ублюдки научились плавать». О своём искусстве: «Живописьнаполнила мою жизнь. Живопись заменила мне всё».В1953 году, за год до смерти, ей ампутировали правую ногу выше колена — началасьгангрена. В том же году в Мехико открылась её первая персональная выставка народине. Фрида не могла прийти — она лежала в больнице. Но она приехала. Накарете скорой помощи. Её внесли на носилках и уложили в центре зала. Онаулыбалась, в волосах — цветы, в руке — сигарета. Она шутила, пила текилу, пела.На вопрос, не больно ли ей, она отвечала: «Доктор, если вы позволите мне выпитьтекилы, я обещаю не пить на своих похоронах». Она превратила собственную смертьв спектакль.Картину«Viva la Vida» («Да здравствует жизнь») она написала за восемь дней до смерти.Арбузы, яркие, сочные, режущие глаз. И надпись: «Я весело жду ухода и надеюсьникогда не возвращаться. Фрида». 13 июля 1954 года она умерла. Официально — оттромбоэмболии лёгочной артерии. Ходили слухи о самоубийстве — передозировкеснотворного. В её дневнике осталась запись: «Я надеюсь, что уход будет радостными я никогда не вернусь».СледФриды Кало — это не только след в искусстве. Это след в том, как мы смотрим набольное тело. До неё женщины‑художницы писали цветы, портреты, детей. Фриданаписала кровь, корсет, ампутированную ногу, выкидыш. Она сделала больпубличной. Она превратила страдание в стиль. Сегодня её лицо — на футболках,сумках, кружках. Её образ — фем‑поп‑икона. Её стиль — в коллекциях АлександраМаккуина, Жан‑Поля Готье, Валентино. Но за каждой иконой стоит реальная Фрида,которая писала: «Ты заслуживаешь любовника, который любит тебя растрёпанной, совсеми причинами, заставляющими тебя резко просыпаться, и со всеми демонами,которые не дают тебе спать».Онане была святой. Она была революционеркой — в политике (коммунисткой, носившейкольцо с серпом и молотом), в искусстве (создавшей свой собственный язык), вгендере (брившей волосы и щеголявшей в мужских костюмах). Она пила, ругаласьматом, крутила романы, курила трубку. И при этом каждое утро вставала с кровати— если могла встать. И рисовала. «Я рисую себя, потому что я — это тот человек,которого я хорошо знаю. Я — муза самой себя».ДиегоРивера, который пережил её на три года, сказал после её смерти: «Я слишкомпоздно понял, что самым удивительным в моей жизни была моя любовь к Фриде».Возможно, это правда. Но Фрида уже не услышала. Она ушла — с улыбкой, ссигаретой, с арбузами. С последним словом: «Viva la Vida».
«Эдвард Мунк:крик, который услышали все»
Существует картина, которую знает даже тот, ктоникогда не был в музее. Силуэт на мосту, безволосый, с овальным ртом, руками,зажатыми у ушей. Небо кроваво‑красное, фьорд изгибается как спина змеи. Фигуране кричит — она сама превратилась в крик. «Крик» Эдварда Мунка — самаяузнаваемая икона тревоги в истории искусства. Её цитируют в рекламе, в кино («Крик»Уэса Крэйвена взял образ маски отчасти под влиянием образа с картины Мунка), вмемах, в эмодзи. Но мало кто знает, что Мунк написал четыре версии «Крика» (двев темпере, две в пастели, одну литографию), что он был не безумцем, а одним изсамых продуманных художников своего времени, и что этот крик звучал в его семьеза десятилетия до того, как он взялся за кисть.Эдвард Мунк родился в 1863 году в Лётене, Норвегия,в семье военного врача. Мать умерла от туберкулёза, когда ему было пять.Старшая сестра Софи умерла от той же болезни, когда ему было четырнадцать.Отец, религиозный фанатик, читал детям страшные истории о привидениях, а потомзапирался в комнате и молился о смерти. Ещё один брат умер вскоре послесвадьбы. Сестра Лаура попала в психиатрическую лечебницу. Сам Мунк всю жизньбоялся безумия — и наследственного, и своего собственного. Он говорил: «Болезнь,безумие и смерть были чёрными ангелами, которые стояли у моей колыбели». Это неметафора. Это отражение его жизненного опыта.В двадцать два года Мунк поступил в Школу рисованияв Христиании (так тогда назывался Осло). Потом уехал в Париж, увиделимпрессионистов, потом постимпрессионистов — Ван Гога, Гогена, Тулуз‑Лотрека.От них он взял цвет, плоскость, нерв. Но Мунк пошёл дальше: он решил писать нето, что видит, а то, что чувствует. «Объяснить картину невозможно, — писал онпозже. — Она и возникает‑то именно от неспособности художника найти иной способвыражения. Всё, что здесь можно сделать, — это лишь слегка подтолкнуть зрителяв правильном направлении, намекнуть на ход мыслей художника». Мунк не объяснял.Он кричал.«Крик» был написан в 1893 году. В дневнике Мункоставил запись, которая стала ключом ко всей его жизни: «Я шёл по дороге сдвумя друзьями. Солнце садилось. Небо стало кроваво‑красным. Я почувствовалдуновение грусти — смертельную усталость. Я остановился, прислонился к перилам— моя кровь стучала в жилах — я смотрел на пылающие облака над сине‑чёрнымфьордом. Мои друзья ушли, я остался один, дрожа от страха. И я услышалбесконечный, пронзительный крик природы». Это не галлюцинация. Это моментэкзистенциального ужаса, который Мунк запечатлел с хирургической точностью. Онне изображал человека, который кричит. Он изобразил человека, который слышиткрик. И этот крик — внутри.Мунк прожил долгую жизнь — восемьдесят лет. И почтивсё это время он работал. Писал, гравировал по дереву, делал литографии,офорты. Он создал «Фриз жизни» — цикл картин о любви, страхе, ревности, смерти.В него вошли «Танец жизни», «Мадонна», «Вампир», «Ревность» и, конечно, «Крик».В отличие от Ван Гога, который умер в нищете, Мунк дожил до признания. Егоназывали «отцом экспрессионизма». Нацисты объявили его искусство «дегенеративным»и сняли с выставок 82 его работы. Мунк не бежал из Норвегии, хотя мог. Онзамкнулся в своём доме в Эккели, под Осло, и работал в одиночестве. Пил. Боялсяженщин. Боялся жениться. Боялся передать своё безумие детям.В последние годы жизни, в 1940‑х, к нему пришланеожиданная поздняя радость. Как пишет биограф, пожелание Луизы Шифлерисполнилось: 1942 и 1943 годы действительно были счастливыми для Мунка какхудожника. Случилось это не в последнюю очередь благодаря его «последней модели»— студентке, которая впоследствии попросила не упоминать её имени. Она изучалаюриспруденцию, и ей нужны были деньги. Весной 1942 года она постучалась в дверьМунка и предложила свои услуги в качестве натурщицы. Мунк согласился и написалряд картин, по большей части эскизов, с этой юной особы, а также несколькоизящных, стремительно набросанных акварельных ню. Закончил он только однукартину — «Флирт в парке». Восьмидесятилетний художник, который всю жизньбоялся женской близости, нашёл утешение в работе с юной моделью. Не в любви — вискусстве.Но самыми сильными своими моделями Мунк считал тех,кого знал с молодости. Биргит была его натурщицей до начала 1930‑х годов.Биограф пишет: «Наверно, лучшим её изображением следует признать гравюру подереву, сделанную Мунком, скорее всего, в 1930 году и известную под названием„Готическая девушка“. Это вообще одна из лучших его графических работ». Мункумел видеть в человеке не черты, а состояние. «Готическая девушка» — это непортрет. Это тревога, застывшая в дереве.За несколько лет до смерти Мунк составил завещание.Оно было простым, на одну машинописную страницу. Сестре Ингер — 100 000 крон иправо выбрать 100 графических работ. Андреа — 40 000 крон. Фонду наследниковмалоимущих художников — 30 000 крон. «Остальное — картины, рисунки,ксилографии, литографии, офорты, а также литографические камни, деревянные имедные формы — передавалось коммуне Осло, которой отошло также всё литературноенаследие Мунка; решение же о его публикации оставлялось „на усмотрениеэкспертов“«. Коммуна построила Музей Мунка, который открылся в 1963 году — кстолетию художника. Биограф пишет, что Мунк завещал всё городу не из ненавистии не из страха. Скорее из «мальчишеского желания подчеркнуть своё первенство идобиться должного почтения к своему искусству». Он хотел, чтобы «Фриз жизни»был представлен как целое — как огромный роман в картинах.Эдвард Мунк умер 23 января 1944 года в своём доме вЭккели, за год до окончания войны. Норвегия была оккупирована нацистами. Егокартины прятали друзья. Он уходил медленно, после воспаления лёгких. Последниеслова, записанные сиделкой: «Я не боюсь. Я только очень устал».След Мунка — это след человека, который научил мирслышать собственный страх. До него тревога была частным делом. После него —публичным. Каждый раз, когда вы видите рекламный плакат с разорванным лицом,кадр из хоррора, где герой зажимает уши, или смайлик 😱 в сообщении — вы видите наследство Мунка. Его «Крик»стал универсальным символом невыразимой боли. Но сам Мунк был не только криком.Он был тишиной. Он был работой. Он был восьмидесятилетним стариком, которыйрисовал студентку, пришедшую за деньгами, и находил в этом счастье. «Объяснитькартину невозможно», — говорил он. Но он и не объяснял. Он показывал. И мы досих пор смотрим.