Солёный зов

Глава 1. Белая тень.

Самолёт коснулся взлётной полосы с тем особенным, глухим гулом, который всегда кажется Мелиссе звуком окончательного приговора. Шасси ударились о бетон, где-то в хвосте зааплодировали неопытные туристы, а она лишь сильнее вжалась в кресло, глядя в иллюминатор на дрожащее марево над асфальтом. Двадцать пять лет. Ей двадцать пять, а она чувствует себя так, будто прожила уже две жизни, и обе — чужие.

Она поправила выбившуюся из небрежного пучка тёмную прядь и глубоко вздохнула, пытаясь сбросить с плеч липкую усталость перелёта. Соседнее кресло пустовало, и это было к лучшему. Ей не хотелось ни с кем говорить, не хотелось улыбаться и поддерживать вежливую беседу о погоде на курорте. Хотелось только одного — тишины. Той самой, глубокой, ватной тишины, в которой не слышно ни обвинений, ни сплетен, ни собственного внутреннего голоса, без конца прокручивающего одни и те же сцены.

Аэропорт встретил её душной волной южного воздуха, пропитанного запахом солярки и цветущего олеандра. Она вышла из здания терминала, волоча за собой маленький чемодан на колёсиках — всё её имущество, уместившееся в ручную кладь. Остальное осталось там, в Москве, в квартире, которую она когда-то считала семейным гнездом. Теперь это гнездо принадлежало прошлому, и Мелисса не взяла оттуда почти ничего. Только документы, несколько любимых книг и шёлковый платок, который когда-то принадлежал маме, — единственная вещь, не пропитанная ложью.

Таксист, пожилой грек с обветренным лицом и выгоревшими на солнце бровями, всю дорогу что-то рассказывал на ломаном английском, но Мелисса не слушала. Она смотрела в окно на проплывающие мимо оливковые рощи, белые кубики домов с синими ставнями и бесконечную, ослепительно-бирюзовую полосу моря на горизонте. Море. Она выбрала этот крошечный остров именно из-за него. Ей казалось, что только такая огромная, равнодушная стихия способна поглотить её боль, растворить её в своей солёной бездне.

Впервые она увидела море в шесть лет. Родители привезли её в Анапу, и маленькая Мелисса, забежав по колено в воду, закричала от восторга. Ей казалось, что море — живое, что оно дышит и разговаривает с ней пенным шёпотом. Тогда она пообещала себе, что когда-нибудь будет жить у моря. Но жизнь распорядилась иначе. Появился Герман, а с ним — Москва, съёмная квартира на окраине, потом ипотека, работа, бесконечные планы, которые никогда не сбывались. Море осталось лишь фотографией в телефоне и смутным воспоминанием о детстве.

Бунгало оказалось именно таким, как на фотографиях в интернете: крошечным, выкрашенным в цвет топлёного молока, с голубыми ставнями и крошечной верандой, увитой бугенвиллией. Оно стояло на отшибе, в стороне от главного корпуса отеля, и это было прекрасно. Никаких соседей, никаких детей, визжащих в бассейне, никаких пар, целующихся на шезлонгах. Только море в двадцати шагах, старая олива у крыльца и цикады, звенящие так оглушительно, что закладывало уши.

Мелисса бросила чемодан у порога и, не раздеваясь, вышла на пляж. Песок был горячим, почти обжигающим, но ей это нравилось. Она сбросила босоножки и пошла босиком, чувствуя, как мелкие крупинки впиваются в ступни. Море вблизи оказалось ещё прекраснее, чем из окна такси. Оно было глубокого, сапфирового цвета у горизонта и прозрачно-изумрудного у берега. Волны накатывали лениво, неспешно, будто и правда дышали.

Она села прямо на песок, обхватила колени руками и впервые за долгое время позволила себе просто смотреть. Никуда не бежать, ничего не решать. Просто быть.

— Ты совершила ошибку, девочка, — сказала Валерия. Она сидела в кресле, закинув ногу на ногу, и её голубые глаза смотрели на Мелиссу с выражением ледяного превосходства. Миниатюрная, почти невесомая, с копной платиновых волос, она напоминала фарфоровую куклу, которую зачем-то наделили даром речи. — Ты думала, что сможешь его удержать? Такой мужчина, как Гера, не создан для брака с простушкой.

Мелисса стояла посреди гостиной их квартиры, сжимая в руке телефон с открытой перепиской. Откровенные сообщения. Фотографии, от которых к горлу подкатывала тошнота. И подпись: «Лейла». Её бывшая подруга.

— Это не ваше дело, — сказала Мелисса тогда. Голос дрожал, но она старалась держаться прямо.

— Моё, — Валерия улыбнулась. Улыбка у неё была тонкая, как лезвие. — Я его вырастила. Я вложила в него всё. Каждый его успех, каждая черта, которая тебе в нём нравилась, — это моя работа. Ты просто пришла и забрала готовое, думая, что имеешь право. Но ты ошиблась.

— Он меня любит.

— Он любит комфорт. И Лейла, поверь, гораздо комфортнее тебя. Она понимает его амбиции. А ты... — Валерия обвела её взглядом, полным брезгливой жалости, — ты просто девочка, которая слишком рано выскочила замуж и решила, что жизнь — это сказка. Но сказки заканчиваются.

Мелисса зажмурилась, отгоняя воспоминание. Оно всё равно осталось — липкое, ядовитое, как дым от сырых дров. Валерия. Эта женщина была её личным демоном. Она появилась в жизни Германа задолго до Мелиссы и ни на минуту не оставляла их вдвоём. Звонки по вечерам, «случайные» визиты, советы, которые Гера впитывал с благоговением послушника. Она всегда говорила тихо, мягко, почти нежно, но каждое её слово било точно в цель. Мелисса долго не могла понять, почему эта миниатюрная беловолосая женщина вызывает у неё такой ужас. А потом поняла: потому что Гера смотрел на Валерию не как на крёстную. Он смотрел на неё так, как должен был смотреть на жену. И Валерия это знала. Больше того — она это поощряла.

Герман был старше Мелиссы на четыре года, но внутри оставался мальчишкой. Он не принимал решений без одобрения Валерии. Он советовался с ней по любому поводу, от выбора галстука до планирования отпуска. Мелисса сначала терпела. Ей было девятнадцать, она была влюблена, и всё казалось неважным. Но с годами терпение иссякло. Она пыталась говорить, пыталась бороться, но каждый раз натыкалась на одну и ту же стену:

— Ты просто не понимаешь. Она мне как мать.

— Она тебе не мать, — Мелисса смотрела на мужа и не узнавала его. — Она женщина, которая хочет, чтобы ты принадлежал только ей.

— Ты ревнуешь? К Валерии? — он смеялся. Смеялся искренне, от души, и от этого было ещё больнее. — Она замужем, у неё дети. Ей сорок шесть, Мелли. Что ты выдумываешь?

Мелисса не выдумывала. Она видела. Она чувствовала. Но доказать ничего не могла, потому что Валерия была умна. Она никогда не переступала черту открыто. Она просто всегда, каждую минуту, каждую секунду была рядом. Даже на расстоянии.

Лейла появилась через четыре года после свадьбы. Сначала просто как «старая знакомая», с которой Гера случайно встретился на каком-то мероприятии. Потом — как подруга, с которой «удобно обсуждать дела». Мелисса не придала значения. У неё самой были подруги, и она не видела ничего странного в том, что у мужа есть женская дружба. Она даже обрадовалась, что Гера нашёл кого-то, кроме Валерии, кому можно довериться. Ирония судьбы заключалась в том, что именно Валерия и подтолкнула его к Лейле.

— Она перспективная, Гера. Не то что твоя Мелисса, которая сидит дома и ждёт, когда ты принесёшь зарплату. Лейла — деловая женщина. Она понимает, что такое амбиции. — Валерия говорила это за ужином, в ресторане, куда Мелиссу не пригласили. Гера потом пересказал ей этот разговор, искренне не понимая, почему жена побледнела. — Крёстная считает, что Лейла может помочь с моим проектом.

— Крёстная считает, что ты должен спать с ней, — тихо сказала Мелисса.

Он тогда обиделся. А через два месяца она нашла переписку. Грязную, откровенную, с фотографиями. И поняла, что проиграла. Не Лейле — Валерии. Лейла была лишь инструментом, пешкой, которую та передвинула по доске. Настоящим врагом, настоящим соперником всегда была эта маленькая беловолосая женщина с голубыми глазами.

Волна лизнула её ступни, вырывая из воспоминаний. Мелисса вздрогнула и опустила взгляд. Вода была прохладной, ласковой, и она вдруг почувствовала дикое, почти животное желание зайти глубже. Прямо сейчас, в одежде, не думая ни о чём. Окунуться, смыть с себя этот день, этот год, эту жизнь.

Она встала и сделала шаг. Ещё один. Вода уже доходила до колен, намокший подол платья облепил бёдра. Мелисса остановилась, глядя на горизонт. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона, и море, ещё недавно сапфировое, теперь отливало расплавленным серебром. Было тихо. Только шум волн, только крики чаек где-то вдалеке.

— Красиво, правда?

Голос раздался неожиданно близко, и Мелисса вздрогнула, резко обернувшись. В двух шагах от неё стоял мужчина. Она не слышала, как он подошёл, — ни шагов по песку, ни шороха одежды. Просто возник, словно соткался из воздуха.

Ему было около тридцати, может, чуть больше. Высокий, широкоплечий, с тёмными вьющимися волосами, которые трепал вечерний бриз. Белая рубашка, расстёгнутая до середины груди, льняные брюки, закатанные до колен. Босиком. И глаза — яркие, пронзительные, цвета аквамарина. Они смотрели прямо на неё, и в их глубине плясали искры закатного солнца.

— Я не хотел вас напугать, — он улыбнулся, и улыбка эта была такой открытой, такой обезоруживающей, что Мелисса невольно расслабилась. — Просто увидел, как вы стоите в воде в платье, и подумал: либо вы очень смелая, либо очень печальная. Или и то, и другое.

— Скорее, второе, — сказала она, и собственный голос показался ей чужим. — А вы кто?

— Алекс, — он сделал лёгкий поклон, полушутливый-полусерьёзный. — Морской археолог. Изучаю затонувшие корабли. Ищу сокровища. Спасаю прекрасных незнакомок.

— Я не тону, — Мелисса невольно улыбнулась. — По крайней мере, пока.

— Пока — это ключевое слово, — Алекс сделал шаг ближе, и теперь между ними оставалось не больше метра. От него пахло солью и чем-то ещё, едва уловимым, похожим на аромат свежевскрытой раковины. — Вы здесь одна?

— Да, — она не знала, зачем отвечает, но слова выходили сами собой. — Одна. Отдыхаю.

— От чего?

Слишком прямой вопрос. Слишком личный. Но в его голосе было столько искреннего участия, что Мелисса не нашла в себе сил отмахнуться.

— От жизни, — сказала она честно. — От мужа. Бывшего. От его крёстной. От всего.

— Серьёзный список, — он усмехнулся. — Знаете, это место отлично подходит для того, чтобы начать всё заново. Море... оно всё смывает. Нужно только позволить ему.

— Я как раз пытаюсь, — Мелисса кивнула на мокрый подол. — Но, кажется, получается не очень.

— Получится, — Алекс посмотрел на неё так, будто знал что-то, чего не знала она. — Я обещаю.

Солнце почти скрылось за горизонтом, и небо из розового стало тёмно-синим. Вода вокруг её ног казалась теперь чёрной, маслянистой, и в ней отражались первые звёзды. Мелисса вдруг почувствовала странное головокружение — не неприятное, но какое-то зыбкое, как будто мир вокруг слегка покачнулся. Она списала это на усталость и долгий перелёт.

— Мне пора, — сказала она, выбираясь на берег. — Приятно было познакомиться.

— Взаимно, Мелисса, — Алекс улыбнулся снова, и только когда она уже подходила к бунгало, до неё дошло: она не называла ему своего имени.

Она обернулась, но пляж был пуст. Только волны накатывали на песок, стирая следы босых ног, и ветер доносил откуда-то издалека странный звук, похожий на тихий, утробный зов.

Глава 2

Глава 2. Эхо прошлого

Мелисса вернулась в бунгало, когда сумерки уже окончательно сгустились в бархатную южную ночь. Она закрыла за собой дверь и на мгновение прижалась спиной к прохладному дереву, пытаясь унять сердцебиение. Этот мужчина, Алекс, возникший из ниоткуда и исчезнувший в никуда, оставил после себя странное, тревожное послевкусие. Она не называла ему своего имени. Не называла. Он произнёс его так легко, словно знал её всю жизнь — или, по крайней мере, наблюдал за ней гораздо дольше, чем она могла предположить.

Она подошла к маленькому столику у окна, где оставила телефон, и машинально проверила экран. Никаких уведомлений, кроме спама от оператора. С тех пор как бракоразводный процесс официально завершился, переписки с Германом и его семьёй прекратились, оставив после себя гулкую, звенящую пустоту. Мелисса поставила чайник, найденный в крошечной кухонной нише, и села на край кровати, обхватив плечи руками. Тишина снаружи была почти неестественной — даже цикады внезапно умолкли, и слышался лишь мерный, гипнотический шум прибоя.

Она закрыла глаза — и память, предательская и острая, тут же выдернула её из этого уютного убежища и швырнула обратно в прошлое. В тот самый день, когда она окончательно поняла, что война против неё ведётся не в открытую, а тихой сапой, под маской родственных улыбок.

Это случилось прошлой осенью. Герман улетел в командировку в Казань — всего на пять дней, но эти пять дней стали для Мелиссы настоящим адом. Она осталась в их московской квартире одна, если не считать периодических визитов свекрови, которые та анонсировала с неизменной, почти издевательской заботой: «Мелли, детка, ты там не скучаешь? Я завезу тебе пирожков, Гера просил присмотреть за тобой». Антонина Сергеевна — или просто Тоня, как она предпочитала, чтобы её называли, — приходилась Герману матерью, а Валерии — старшей сестрой. Природа, казалось, разделила между ними роли с безжалостной иронией: Лере досталась миниатюрная фарфоровая красота, платиновые локоны и ледяной блеск голубых глаз, а Тоне — мягкая полнота, рыжеватые волосы, уложенные в неизменный пучок, и манера говорить приторно-ласково, словно она беседовала с тяжелобольным ребёнком.

В тот вечер Мелисса получила от Тони сообщение в мессенджере. Оно начиналось с сердечка и неизменного «Привет, солнышко». Свекровь интересовалась, как у неё дела, не нужно ли чего купить, и между делом, как бы невзначай, уронила фразу: «Герочка звонил, жаловался, что устал. Ты бы его поберегла, когда вернётся, а то он так много работает, а ты всё дома». Это было типично для Тони — обернуть колкость в обёртку материнской заботы. Мелисса прочитала сообщение несколько раз, чувствуя, как внутри закипает раздражение, но сдержалась. Она ответила нейтрально, поблагодарила за заботу и пообещала «поберечь» мужа.

Через минуту после того, как её ответ ушёл, телефон завибрировал снова. На этот раз сообщение пришло от Валерии. «Добрый вечер, дорогая. Как ты там? Не скучаешь? Мы с Тоней только что говорили о тебе. Она переживает, что ты слишком давишь на Геру. Он очень чувствительный мальчик, ты же знаешь». Под текстом стоял улыбающийся смайлик, от которого у Мелиссы почему-то похолодели пальцы.

Странное совпадение. Тоня переписывалась с ней — и буквально в ту же минуту Лера уже знала содержание разговора. Мелисса не сразу поняла механику этого заговора, но интуиция, женская, обострённая годами брака, забила тревогу. Она не стала отвечать Валерии, вместо этого открыла ноутбук и зашла в социальную сеть. Её догадка требовала подтверждения, и она его получила — совершенно случайно, благодаря тому, что в их общем семейном чате, куда входили Тоня, Лера, Герман и она сама, кто-то по ошибке скинул скриншот. Это была Тоня. Скриншот её переписки с Мелиссой — той самой, только что закончившейся, — улетел в личные сообщения к Валерии, но из-за дрогнувшей руки свекрови на секунду высветился в общем окне, прежде чем его удалили.

Мелисса успела прочитать. И то, что она увидела, заставило её мир пошатнуться.

Под скриншотом Тоня написала сестре: «Смотри, как она мне отвечает. Делает вид, что всё в порядке. Гера звонил сегодня, чуть не плакал — говорит, она его совсем заела. Ни готовить толком не умеет, ни в доме уюта. А туда же — права качает». Лера ответила мгновенно: «Я тебе давно говорила: она ему не пара. Крашеная сука, строит из себя невинность. Ты видела её корни? Отросшие, как у дворняжки. А я, между прочим, крашусь, потому что мне положено — у меня статус, муж, выходы в свет. А она что? Сидит дома, и то за собой следить не может». Дальше шёл смеющийся смайлик и короткое, зловещее: «Ничего, Тонечка. Скоро всё изменится. Я уже работаю над этим». И следом — подмигивающий эмодзи, от которого у Мелиссы мороз пробежал по коже.

Она не знала тогда, что это значит. Не знала, что «работаю над этим» — не пустые слова, а продуманный план, который уже приведён в действие. Имя, которое вскоре разорвёт её жизнь на «до» и «после», ещё не прозвучало. Мелисса пока не знала, что где-то на горизонте уже появилась женщина, которой суждено стать орудием её разрушения. Она увидит её позже — случайно, в неподходящий момент, и эта встреча ударит с такой силой, что земля уйдёт из-под ног. Но пока что перед ней лежала только переписка двух сестёр, которые, посмеиваясь, решили её уничтожить.

Мелисса сидела перед экраном, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. «Крашеная сука». Это сказала Валерия — женщина, чьи платиновые локоны были результатом многочасовых трудов дорогого колориста. Женщина, которая при каждой встрече целовала Мелиссу в щёку и говорила: «Как я рада, что ты у нас есть». И Тоня — мать Германа, женщина, которая называла её «солнышком» и «деткой», — пересылала сестре их личную переписку, чтобы вместе посмеяться над снохой. Это было не просто предательство. Это была холодная, расчётливая травля, ведущаяся теми самыми людьми, которые должны были стать её семьёй.

Она не выдержала и позвонила единственному человеку в этой семье, кто относился к ней с искренним теплом, — Виктору Семёновичу, отцу Германа. Он взял трубку после третьего гудка, и его голос, усталый и глуховатый, звучал так, словно он говорил из бункера, окружённого врагами.

— Мелли? Что-то случилось? Ты плачешь?

Она действительно плакала, сама того не замечая. Слёзы текли по щекам, оставляя солёные дорожки. Мелисса попыталась объяснить, сбивчиво и путано, но Виктор понял. Он всегда понимал.

— Тише, дочка, тише, — он называл её дочкой с самого первого дня, и это слово сейчас резало сердце острее ножа. — Я знаю. Знаю, что они там плетут. Тонька и Лерка — они всю жизнь такие. Им лишь бы языками чесать. Ты не принимай близко к сердцу.

— Но они хотят, чтобы Гера ушёл от меня! — выкрикнула Мелисса. — Они что-то замышляют! Вы понимаете? Они разрушают мой брак!

В трубке повисло тяжёлое молчание. Потом Виктор вздохнул — так вздыхает человек, который давно смирился со своим бессилием.

— Я пытался говорить с Тоней, Мелли. Несколько раз. Она меня не слушает. А Лера... ты же знаешь Леру. Она как танк. Если что в голову вбила — не выбьешь. Она Герку с пелёнок растила как своего. Я ей говорил: «Лера, оставь мальчика в покое, у него жена, ему свою жизнь строить надо». А она мне: «Ты ничего не понимаешь в воспитании». — Он горько усмехнулся. — Я в собственном доме никто, дочка. У меня нет права голоса. Тоня с сестрой всё решают вдвоём, а я так... приложение к дивану.

— Но вы же отец! — Мелисса всхлипнула. — Вы можете повлиять на Геру!

— Я пробовал, — в голосе Виктора послышалась боль. — Он меня не уважает. Он смотрит на мать и на крёстную как на оракулов. А я для него — пустое место. Прости меня, девочка. Я бы забрал тебя от них, если бы мог. Но я старый, уставший человек. Всё, что я могу, — это молиться, чтобы у тебя всё наладилось. И ещё — если тебе станет совсем невмоготу, уходи. Не держись за Герку. Он не стоит твоих слёз.

Тогда Мелисса не поняла его. Ей казалось, что за брак нужно бороться до конца. Но теперь, сидя в бунгало на берегу чужого моря, она понимала: Виктор был прав. Он был единственным, кто любил её искренне, но его любовь не могла защитить её от тех двух женщин. Они были системой, спаянным десятилетиями союзом двух сестёр, которые делили одного мужчину на двоих — не Виктора, а Германа. Виктор был лишь тенью в этой семье, отцом по паспорту, чьё мнение ничего не весило. И Мелисса, такая же чужая, как и он, не имела против них ни единого шанса.

Воспоминание схлынуло так же внезапно, как накатило, оставив после себя горький осадок. Мелисса открыла глаза и поняла, что за окном что-то изменилось. Чайник давно вскипел и отключился, а она даже не заметила. Ночь стала ещё темнее, луна скрылась за облаками, и только море продолжало дышать — тяжело, влажно, словно огромный спящий зверь.

Она встала и подошла к окну. Пляж был пуст, но у самой кромки воды что-то светилось. Мягкое, голубоватое свечение, похожее на фосфоресцирующий планктон, только ярче и призрачнее. Оно пульсировало, подрагивало, и Мелиссе вдруг показалось, что оно зовёт её. Не голосом — ощущением, похожим на лёгкое прикосновение к затылку.

Она уже взялась за ручку двери, чтобы выйти, но остановила себя. Завтра. Всё завтра. Сегодня она слишком устала, слишком взвинчена, и встреча с незнакомцем, который знал её имя, только добавляла тревоги. Она отошла от окна, выключила свет и легла в постель, надеясь, что утро принесёт ясность.

Но сон не шёл. Вместо этого в голове крутились обрывки фраз, и все они были о ней. «Крашеная сука», — шептал в памяти голос Валерии. «Ты слишком давишь на Геру», — вторил голос Тони. И поверх всего — мягкий, вкрадчивый баритон Алекса: «Море всё смывает. Нужно только позволить ему».

Где-то в глубине дома, под полом, что-то заскрипело — протяжно, влажно, словно дерево впитывало воду. Мелисса прислушалась, но звук не повторился. Только море, только ветер, только её собственное сердце, бьющееся гулко и неровно.

Она не заметила, как провалилась в тревожную дрёму. И в этой дрёме увидела бесконечную толщу воды, тёмную и безмолвную, а в ней — два аквамариновых глаза, горящих, словно фары в тумане. Они приближались медленно, неотвратимо, и в их свете не было ни тепла, ни угрозы — только обещание. Обещание, которое пугало и завораживало одновременно.

Утром она проснулась с солёным привкусом на губах и смутным ощущением, что кто-то стоял у её постели, пока она спала. Но в бунгало никого не было. Только на подоконнике, прямо посреди белого дерева, лежала маленькая, влажная раковина, переливающаяся перламутром. И пахло от неё морем, солью и чем-то древним, как сама земля.

Глава 3

Глава 3. Город, которого нет на картах.

Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на деревянном полу золотые полосы. Мелисса открыла глаза медленно, нехотя, всё ещё находясь во власти тревожных сновидений, которые ускользали из памяти, оставляя лишь солёный привкус на губах и смутное ощущение чьего-то присутствия. Она повернула голову к подоконнику. Раковина всё ещё лежала там — маленькая, перламутровая, влажно поблёскивающая в утреннем свете. Значит, это был не сон.

Она встала, накинула лёгкий халат и подошла к окну. Море сегодня было другим — спокойным, почти неподвижным, цвета расплавленной бирюзы. Никакого голубоватого свечения у кромки воды, никаких загадочных незнакомцев на пляже. Обычный курортный пейзаж, от которого веяло покоем и безмятежностью. Мелисса тряхнула головой, отгоняя остатки ночных страхов. «Ты просто устала, — сказала она себе. — Долгий перелёт, смена климата, нервы. Вот и мерещится всякое. А раковину могло принести ветром. Или птицей. Или её вообще здесь забыл предыдущий постоялец».

Эта рациональная версия её почти успокоила. Почти.

Через полчаса, приняв прохладный душ и надев лёгкое льняное платье кремового оттенка, Мелисса вышла из бунгало и направилась к главному корпусу отеля. Территория курорта утопала в зелени — оливковые деревья, кусты бугенвиллии, усыпанные алыми и фиолетовыми цветами, аккуратные дорожки, выложенные светлым камнем. Всё дышало уютом и той особой, чуть старомодной элегантностью, которую не могут имитировать современные сетевые отели. Чувствовалось, что это место строили с любовью — или, по крайней мере, с пониманием того, что такое настоящий покой.

Ресторан оказался просторной террасой под навесом из плетёного тростника. Столики были расставлены на почтительном расстоянии друг от друга, и в столь ранний час занятыми оказались лишь два или три. Пожилая пара где-то в углу тихо беседовала по-немецки, мужчина в льняной панаме читал газету, а больше никого и не было. Пахло свежей выпечкой, кофе и морем.

Мелисса выбрала столик у самого края террасы, откуда открывался вид на пляж, и села лицом к морю. Ей нравилось это ощущение — быть одной среди незнакомцев, никому ничего не объяснять, ни перед кем не отчитываться. Странное чувство свободы, смешанное с горечью, до сих пор не улеглось внутри, но по крайней мере здесь, на этом крошечном острове, оно не душило, а позволяло дышать.

— Доброе утро! — звонкий, мелодичный голос раздался так неожиданно, что Мелисса вздрогнула. Рядом со столиком стояла женщина — точнее, девушка, на вид чуть старше самой Мелиссы, может быть, двадцать семь или двадцать восемь. У неё было округлое, приветливое лицо с россыпью веснушек на носу, живые карие глаза и копна рыжевато-каштановых кудрей, собранных в небрежный пучок, из которого уже выбились непослушные пряди. Форменная белая блузка и тёмно-синий фартук выдавали в ней сотрудницу отеля. На бейджике, приколотом к кармашку, значилось: «Иви».