Золотой Рог

Пролог

**Апрель 1204-го. Константинополь, дворец Вуколеон. Глазами Ирины.**

Воздух спёкся от гари и ладана — эту горькую, неотвязную смесь город втягивал уже третью седмицу, как испорченное вино, которое нельзя выплюнуть, но нельзя и проглотить. Сперва занялся квартал у Золотого Рога — там вспыхнули склады кожевников, и ветер понёс смрад палёной шерсти, — потом дым переполз на форум Константина, где веками судили живых и мертвых, а к исходу второй недели апреля он растворил в себе всё: обугленное дерево от сгоревших сводов, прогорклый жир из расколотых амфор с оливковым маслом, человеческий пот, тягучую кровь и тот приторный, липкий, почти сладковатый ужас, каким пламя высасывает из живой человеческой плоти то, что при жизни не отдавали по доброй воле — ни врагу, ни Богу, ни самой смерти.

Ирина Склирена стояла у высокого, узкого окна в восточных покоях императрицы — уже не императрицы, а бывшей, двоюродной бабки Анны, которую узурпатор Алексей V Мурзуфл, взявший трон в январской смуте, повелел запереть под домашний арест, оставив ей лишь этот угол дворца и право молиться на старые иконы. За мутным, давно не мытым стеклом открывалось Мраморное море — свинцовое, рябое, с зелёным отливом, будто больной бронзой. По бурой, маслянистой глади ещё скользили редкие паруса: высокие латинские каравеллы генуэзцев, коренастые нефы пизанцев, несколько лёгких ромейских хеландий с косыми вёслами. Все уходили. Все, кому было куда, и те, кому просто повезло найти место на палубе — за мешок серебра или за последнюю фамильную брошь. Город выдыхал их, как воздух из пробитых лёгких.

— Не гляди туда, девочка. Смотри внутрь, — сказала Анна с низкого ложа, где сидела неподвижно — грузная, в тёмном плате с вышитыми золотыми львами, чьи глаза давно выцвели до тусклой желтизны. — Сейчас улица страшней моря. Море — оно Божье. Улица — человечья. А человек в осаде страшней любой бури.

Ирина промолчала. Её взгляд, упрямый и сухой, вглядывался в дальнюю точку на рейде — высокую мачту под венецианским стягом с крылатым льном, что полоскался на ветру, как вывернутая наизнанку душа. Она знала: на той галере, скорее всего, стоит Марк Веньер, молодой арбалетчик, дважды приносивший ей письма от дожа Энрико Дандоло — слепого старца, который не видел неба, но видел золото там, где другие видели святыни. «Прими мою защиту, kyria Ирина», — вывел он по-гречески корявыми, неуклюжими буквами, похожими на царапины когтя. Оба послания она сожгла в светильнике, глядя, как синий огонь пожирает сургуч и тонкий папирус. Не от страха — от нежелания помнить его светло-карие глаза, которые смотрели на неё с той же жадной нежностью, с какой латиняне смотрели на константинопольские мощи.

— Ваше величество, — она медленно повернулась к Анне, и голос её прозвучал глухо, как камень, упавший в сухой колодец, — почему город не сдаётся? Флота больше нет — он сожжён у стен, и ветер разносит пепел кораблей. Стена пробита в двух местах: у монастыря Пантепопта и у Влахерн, где наши отбивались целую ночь, а на рассвете просто разошлись, как псы, уставшие лаять. А Мурзуфл бежал прошлой ночью — через Золотые ворота, в женском платье, говорят, чтобы не узнали.

— Не Мурзуфл бежал, — Анна медленно, с тягучей размеренностью перебирала кедровые чётки, и стук бусин отдавался в тишине, как редкие капли дождя по сухому дереву. — Бежал страх. И осел в каждом доме, в каждой щели, под каждой половицей. Я видела своими глазами, как вчера аристократы, чьи деды бились при Манцикерте, снимали со стен фамильные иконы — золото, эмаль, драгоценные камни — и закапывали в садах, в цветниках, под корнями старых кипарисов, будто это не лики святых, а краденые монеты. Латинянам всё едино, чью кровь топтать — Христа или Юстиниана. Им святыни — не помеха. Им помеха лишь наши засовы, а засовы мы сами им открываем.

За стеной глухо ухнуло — тяжёлый камень, вырванный из кладки, рухнул вниз, и земля дрогнула под ногами. Потом пронзительный взвизг — детский, тонкий, режущий слух, как осколок стекла, входящий в живое тело. Ирина вздрогнула, пальцы судорожно вцепились в мраморный подоконник, но от окна не отступила — будто хотела запомнить этот звук навсегда.

«Ему было двадцать два, — промелькнуло в голове, и сердце сжалось, как от старой, незаживающей раны, которую тревожат мокрым пальцем. — Всего двадцать два. И он всерьёз полагал, что дружбу можно купить, как амфору вина из Хиоса или связку шёлка из Фив: назначь цену — и получишь верность, прозрачную и бесспорную, как отсвет на воде».

Она говорила ему в последний раз в январе, когда ещё можно было что-то переломить, когда стены ещё не пали, а латиняне стояли лагерем за городскими рвами, но не решались на штурм. В пустом триклинии Дафны, где с мозаичного потолка взирали апостолы из золотой и синей смальты — вперемежку с белыми, перламутровыми камнями, — Ирина стояла перед императором Алексеем IV Ангелом и почти кричала, срывая голос, теряя достоинство, которого её учили с детства.

— Kyrie, крестоносцы не уйдут. Вы пообещали им двести тысяч марок серебром. В казне нет и двадцати — мы опустошили церковную утварь, сняли оклады с икон, переплавили чаши. Вы отдали им Большой дворец на постой, и они спят в ваших опочивальнях, а ваши слуги моют их сапоги! Они вырубили распятие из алтарной преграды Святой Софии, чтоб сколотить осадную башню — Христа из алтаря, kyrie, Христа!

Алексей сидел на низком табурете, поджав ноги по-варварски: трон не любил, жаловался, что холодный, мраморный, отдаёт сыростью склепа, — и жевал засахаренный инжир, обмакивая его в мёд. Глядел на неё с ленивой, чуть брезгливой снисходительностью, какой взрослые смотрят на детей, требующих невозможного.

— Ирина, милая, ты ничего не смыслишь в политике. Бонифаций Монферратский — мой друг. Дандоло — почти дед, я целовал ему руку, когда он прибыл в гавань. Они подождут. Город устанет от моего отца — слепого Исаака, который днями молится в часовне и не выходит к народу, — и полюбит меня. Меня, понимаешь? Я молодой, красивый, я говорю на их языке. А я полюблю их. У нас общий враг — дьявол. И общая цель — Гроб Господень. Разве это не прекрасно?

— У венецианцев общая цель — ваши деньги, а не Гроб. У маркиза Монферратского — фракийские земли, которые он уже мысленно поделил между своими рыцарями. А вы им отдаёте ещё и Церковь — всё, что строили семь веков. Подчинение Риму, kyrie. Вы подписали это? Пальцем, кровью, печатью — подписали?

Он отправил в рот новый кусок инжира, медленно прожевал, облизнул липкие пальцы — по-мальчишески, по-нецарски, будто не император, а мальчик с рыбного рынка, стащивший сладость с лотка. Светлые, тонкие волосы падали на глаза, и он отбросил их небрежным движением.

— Тысячу лет Церковь спорила о филиокве, — сказал он, и голос его стал вдруг усталым, почти старческим. — Ещё тысячу поспорит, ей не привыкать. А нам сейчас нужны мечи, а не догмы, не эти ваши синоды и соборы. — Он наклонился к ней, так близко, что она ощутила сладкий запах инжира и мёда на его дыхании, почти коснулся губами её уха. — Ирина, ты хорошая девушка. Умная, честная, славная. Но ты торгуешь шёлком, а не империями. Ты знаешь цену парче, но не знаешь цены предательства. Иди, переведи Дандоло письмо о поставках зерна для его флота. Это твоя война — счёты, амфоры, меры веса. Не моя.

Она тогда вышла, хлопнув медной дверью так, что сорвался бронзовый засов и упал на мозаичный пол с гулким, печальным звоном, словно колокол по покойнику. И долго рыдала в саду императрицы, где не цвели деревья — был холодный, сырой январь, и земля отдавала смертным холодом, и ветер шевелил голые ветви, как пальцы мертвецов.

Теперь, в апреле, плакать она не могла. Слёзы кончились где-то на третью неделю осады — иссякли, как высохший колодец. Осталась лишь горечь на языке — солёная, едкая, как та ржаная соль, которую жуют каторжницы на галеры, чтобы не падать в обморок от голода и боли. Она стояла у окна и чувствовала эту соль на губах — и не могла её смахнуть.

Анна нарушила тишину — медленно, весомо, будто бросала в воду груз:

— Его убили не латиняне, знаешь? Свои. В тюрьме Анема. Удавили шнуром от облачения, которым он сам же и благословлял паству в Рождество. — Она часто, мелко перекрестилась узкой, бледной ладонью, и тени от светильника заплясали на её морщинах. — Был императором сорок дней после переворота. Сорок. Господь даёт сорок дней пустыне на покаяние. Ему не дал. Даже сорока не вышло — тридцать восемь, кажется, или тридцать девять. Кто считал?

— Я знаю, — тихо, почти беззвучно отозвалась Ирина, и её голос сорвался на последнем слоге, будто наткнулся на невидимую стену. — Отец видел тело.

Феодор Склирен, купец с шёлкового ряда, торговавший багряницей для сенаторов, был приставлен к Анемской тюрьме смотрителем провизии — не по своей воле. Его принудили. Мурзуфл, тогда ещё не император, а просто удачливый заговорщик, сказал коротко: «Или ты, или жена твоя пойдёт в катакомбы с голодными крысами, которых там развелось больше, чем христиан». И Феодор пошёл — согнулся, постарел за ночь, но пошёл. Вернулся белый как известка, осушил полкувшина неразбавленного фракийского вина, даже не закусив, и прошептал дочери, глядя в стену, будто там, за штукатуркой, было что-то страшное:

— Висел на крюке, как баран в мясной лавке. Голубые штаны, помнишь, с жемчугом, которые Дандоло подарил на Рождество, — всё в слизи и крови, жемчуг почернел. Глаза открыты. Но не глядели никуда. Будто уже ничего не видел… даже Бога. Будто Бог сам отвернулся от него в тот миг.

Ирина не спала три ночи после этих слов. Лежала на жёстком ложе, глядела в тёмный потолок и всё вспоминала — как впервые увидела Алексея. Лето 1203-го, когда после двухмесячной осады, выжженных предместий и голодного бунта крестоносцы наконец ворвались в Золотой Рог, и их корабли встали у самых стен, как стая хищных рыб. Алексей въехал в город через ворота Хрисополиса на белом коне, в парадной лорике с золотыми львами, и солнечный свет играл на его доспехах. Улыбался всем — нищему у обочины, сенатору в шёлковой хламиде, женщине с младенцем на руках — всем без разбора, будто каждому был должен по монете. Кричал, поворачиваясь в седле: «Ромеи, я ваш царь! Я привёл латинян не врагами, а братьями! Мы возьмём Иерусалим вместе, и я разделю с вами славу!»

Ему никто не поверил. Город молчал, как побитая собака. Улыбались из вежливости, кланялись — и прятали глаза. А она, Ирина, вдруг поверила. Потому что он напоминал ей святого Георгия с материнской вышитой иконы, что висела в детской: такой же молодой, безрассудно смелый, с ясным взглядом и золотым ореолом волос, ещё не тронутых сединой или страхом.

Потом мать скосила чума, занесённая венецианскими матросами с их грязных галер — умерла за три дня, распухшая и чёрная, не успев исповедаться. Потом отец стал смотрителем тюрьмы и перестал улыбаться. Потом сгорел квартал у Золотого Рога, и дым не выветривался неделями. Потом Алексей IV Ангел умер на крюке в Анеме.

А потом — сегодня, 12 апреля 1204 года, в день, когда город пал окончательно, — крестоносцы проломили внутреннюю стену, и крики «Santo Stefano!» и «San Marco!» смешались с колокольным звоном и плачем. Ирина стояла у окна, глядя на уходящие корабли, и чувствовала, как её собственная жизнь сворачивается в тугую, горячую точку, готовую исчезнуть в этом чаду, как исчезает утренний туман над морем.

За спиной Анна шептала псалом, и кедровые чётки стучали — мерно, бесконечно, как капли воды, падающие в пустоту.

Глава 1

**Июнь 1202 года. Венеция, дворец дожей. За год до осады.**

Венеция в июне пахла илом, смолой и перегретой медью — солнце стояло в зените над лагуной, и вода в каналах казалась жидким оловом, по которому скользили тяжёлые баржи, гружённые камнем, лесом, железными кольцами для будущих стенобитных машин. Дворец дожей, сложенный из розового и белого мрамора, высился над пиаццеттой, как корабль, застывший на якоре веков, но внутри, в зале Большого совета, царил полумрак — высокие стрельчатые окна выходили на канал, но плотные византийские занавеси, привезённые ещё при доже Себастьяно Зиани, гасили свет, превращая солнечный день в сумерки. Мраморный пол, натёртый до зеркального блеска, отражал редкие факелы, и от этого всё вокруг казалось двойным, призрачным — как сама венецианская власть, всегда готовая перетечь из одной формы в другую.

— Тысяча двести двадцать лет Римской империи — и всё впустую? Чтобы какой-то белобрысый мальчишка выпрашивал у латинян подаяние?

Энрико Дандоло не повышал голоса. Никогда. За шестьдесят лет его жизни, из которых почти тридцать он был слеп, он усвоил одну истину: крик выдаёт слабость, шёпот — власть. Он говорил почти бесшумно, с лёгким сиплым придыханием, будто каждое слово выходило из глубины высохшей груди, и от этого каждое его слово впивалось в мрамор, точно гвоздь, забиваемый медленным, уверенным молотом. Он сидел в резном кресле с высокой спинкой, обитой потёртым малиновым бархатом, и его сухие, жилистые пальцы лежали на подлокотниках, как когти старого ястреба, который уже не охотится, но помнит каждую схватку.

Собеседник — Бонифаций Монферратский, долговязый, с рыжей, тронутой первой сединой бородой и глубоким шрамом через бровь, рассекающим лоб до самой переносицы, — стоял у окна на канал, отодвинув край занавеси, и глядел вниз, где у причала грузили камни для стенобитных машин. Там, на мокрых плитах, оборванные мальчишки таскали гранитные глыбы, а надсмотрщики с хлыстами покрикивали на них по-венециански, перемежая брань с площадными шутками. Бонифаций, граф и маркиз, привыкший к виду крови и осадных орудий, тем не менее поморщился — не от жестокости, а от шума и суеты, которые так не вязались с величием замысла, что зрел в его голове.

— Тысяча двести двадцать лет, Энрико, — согласился он, повернувшись к дожу, и голос его прозвучал чуть гулко в просторной, полупустой зале, где по стенам висели портреты прежних дожей, и каждый из них смотрел на сегодняшних с холодной, всезнающей укоризной. — Но он — внук Мануила Комнина. Царская кровь. Не какая-нибудь выскочка из армянских наместников или болгарский князёк. Комнины, Энрико, держали империю, когда наши корабли ещё не доходили до Леванта. Вернём ему престол — и получим всё: серебро, корабли, солдат для Египта. А папа Иннокентий, которого ты так ловко обвёл вокруг пальца с Задаром, простит нам этот маленький грех. У него нет выбора — он нуждается в нашем флоте больше, чем мы в его благословении.

Дандоло медленно, с едва уловимой, почти змеиной грацией повернул голову в сторону собеседника. Его веки, тонкие, с редкими седыми ресницами, были опущены, прикрывая мёртвые глаза — те самые, что выжгло копьём на переговорах в Константинополе в семьдесят первом году, когда ему было уже под шестьдесят, и он считал, что худшее позади. Но слепота не помешала ему видеть — не глазами, а той обострённой памятью, которая запоминает не цвета, а тоны голосов, шорохи одежд, колебания воздуха. Он слышал, как Бонифаций переминается с ноги на ногу, как его сапоги скрипят на мозаике, как рыцарь то и дело касается пальцем шрама на брови — верный признак волнения. И Дандоло улыбнулся — тонко, едва заметно, одними уголками губ.

— Задар мы взяли не ради папы, Бонифаций, — сказал он, и в голосе его послышалась лёгкая, почти ласковая насмешка, какую старые охотники позволяют себе над молодыми псами, ещё не знающими вкуса крови. — Мы взяли его, потому что мне нужен был порт. Порт, а не покаяние. Твои рыцари резали христиан на рассвете, когда город ещё спал — я слышал их вопли через воду, даже здесь, в Венеции. Они кричали на всех языках, какие только есть у Бога: по-венгерски, по-хорватски, по-латыни. И теперь ты хочешь тащить весь наш флот к Константинополю ради юнца, у которого за душой ни гроша, ни флорина, ни даже праха отцовского наследства?

Бонифаций усмехнулся, обнажив жёлтые, крепкие зубы, и шагнул к столу, бросив на полированную дубовую поверхность свиток, перевязанный шнуром с серебряными кистями.

— У него есть обещание, — сказал он, ткнув пальцем в пергамент. — Двести тысяч марок серебром, десять тысяч бойцов, признание римской церкви — он подпишет всё, что мы попросим, даже филиокве, даже личную унию, даже соборную грамоту о том, что папа — наместник Христа на земле. И поход в Святую землю, Энрико. Иерусалим, Гроб Господень, весь Левант — он обязуется снарядить армию и флот, лишь бы мы надели ему венец на эту белобрысую голову. Всё — за венец. Тысяча лет империи — за железный обруч.

Дандоло не взял свиток. Он не читал тридцать лет — глаза выжгло калёным железом, и с тех пор ни один писец, ни один монах не могли вернуть ему ни буквы, ни строчки. Но он помнил всё, что ему читали вслух, и держал в памяти счета, даты, имена и цифры острее любого клирика. Он знал, что в свитке наверняка написаны цветистые обещания, но цена им — медяк на базаре.

— Мальчонке двадцать, — сказал дож, и голос его стал жёстче, как корка старого хлеба. — Бежал из тюрьмы, где его держал дядя Алексей Третий, на пиратской посудине — говорят, вёсла крал у рыбаков. Жил у сестры в Германии, в захолустном замке, где его кормили объедками. Шлялся по Вероне, Милану, Венеции — с протянутой рукой, как нищий. Сейчас ночует в гостинице «Святой Марк», в каморке под самой крышей, и ждёт ответа, как пёс ждёт кость. Скажи, Бонифаций, ты вправду веришь, что этот изнеженный царевич, ни дня не правивший, ни разу не державший меча в настоящей битве, раздобудет двести тысяч в разорённой, обобранной его же родней стране? Там казна пуста — Мурзуфл ещё не явился, но уже есть кому грабить.

— Он обещал, — повторил Бонифаций, и в его голосе послышалась лёгкая тень сомнения, которую он попытался скрыть за напускной бодростью. — Мальчишка горд, Энрико. Он не лжёт — он верит в свои слова, как дети верят в сказки. Иногда это опаснее лжи.

— А я обещал жене жемчуг из Александрии — и не привёз, — отрезал Дандоло. — Обещания — ветер, Бонифаций. Они шумят, но не греют. Я видел тысячи обещаний: крестоносцы клялись не грабить христиан и грабили, купцы клялись не мухлевать с мерами и мухлевали, папы клялись в святости и посылали наёмников резать своих же. Обещания — это пыль, которую сдувает первый же штурм.

Бонифаций усмехнулся снова — но на этот раз усмешка была кривой, почти печальной. Он любил Дандоло, как любят старого волка, который уже не может бежать, но зубы его всё ещё способны перекусить стальной наконечник копья. Любил со страхом и восхищением, смешанным с лёгкой брезгливостью, которую вызывают у живых те, кто слишком близко видел смерть.

— Тогда зачем ты принял его послов, Энрико? — спросил он, наклоняясь ближе, так, что свет факела упал на его шрам, и он стал похож на вторую улыбку, перекошенную болью. — Зачем допустил, чтобы мальчишка дошёл до твоего порога? Ты мог вышвырнуть его ещё в мае, когда он впервые появился у ворот. Но ты не вышвырнул. Ты ждал. Я знаю тебя — ты никогда не ждёшь просто так.

Дандоло поднялся. Короткий, сгорбленный, с выгнутой спиной, как у старого грифона, он вскочил с кресла с такой стремительностью, что деревянные ножки скрипнули по мрамору, будто живое существо. В его груди, казалось, ещё билась пружина, заведённая в молодости, когда он ходил в послы к императору Мануилу и стоял на коленях перед троном, вымаливая милость для венецианских купцов. Теперь он не вымаливал — он брал.

— Константинополь, Бонифаций — горло мира, — сказал он, и голос его, хоть и не повысился, вдруг наполнил всю залу, отражаясь от высоких сводов, от бронзовых паникадил, от холодных лиц портретов. — Кто держит Босфор, тот держит шёлк, хлеб, рабов и святыни. Кто держит пролив, тот решает, кому плыть на Восток, а кому гнить на Западе. Я ждал повода сорок лет. Сорок, Бонифаций. Ещё с семьдесят первого, когда Мануил, этот хитрый лис, велел перебить всех венецианцев в столице — женщин, детей, стариков, не щадил никого. Я был там. Я видел, как нашего купца Антонио, моего друга, резали прямо на причале, а тело сбросили в воду, и рыба обглодала его лицо до неузнаваемости. Мне глаз выколол не араб, не норманн, не турок — ромей, простой слуга императора, пока я на коленях просил пощады для остальных. Я помнил это сорок лет. И теперь их царевич сам ползает на коленях у моего порога. Судьба, Бонифаций. Не Бог, не дьявол — судьба, которую я ковал своими руками.

Он шагнул к двери, остановился на мгновение, обернулся — и даже слепые его глаза, казалось, смотрели прямо на собеседника с холодной, торжествующей ясностью.

— Позови его, — сказал он. — Но пусть войдёт один. Один, без свиты, без писцов, без этих его монахов в поношенных рясах. И пусть снимет сандалии. Я хочу слышать его шаги — по мрамору босиком. Тогда я пойму, трясётся он или вправду несёт свою дурь, как знамя.

Через четверть часа Алексей Ангел стоял на ледяном мозаичном полу залы Большого совета. Сандалии он снял — скомканные, потёртые, с лопнувшим ремешком, — и пальцы его, тонкие, аристократические, покраснели от стужи, потому что мрамор хранил весенний холод, хотя за окнами стоял июнь. Он был красив — по-гречески красив, той высокой, вылепленной, почти античной красотой, которую скульпторы любят изображать на фресках и монетах: тонкий, прямой нос, изогнутые губы, чистый овал лица, золотистые кудри, тщательно уложенные по моде константинопольских щёголей. Но в глазах, в этих больших, тёмных, с длинными ресницами глазах, плескался страх — тот особенный страх, который испытывают юнцы, впервые переступающие порог чужой власти, когда ещё не знаешь, убьют тебя или обласкают. И ещё кое-что, что уловил Дандоло по шороху его одежды: шёлк туники был дорогой, византийской работы, с золотым шитьём, но на локтях и на плечах он был потёрт до нитей, кое-где заштопан неловкой рукой. Мальчишка был беден. По-настоящему, безысходно беден, не по-царски, а так, как бедны разорившиеся аристократы, которые ещё носят бархат, но уже не могут заплатить за ночлег.

— Подойди, — сказал Дандоло по-гречески, с тягучим, чуть картавым венецианским выговором, который выдавал его происхождение даже через века службы. — Не бойся, я не кусаюсь. Не кусался даже когда глаз жгли калёным железом, а я кричать не мог — сжал зубы и терпел. Я стискиваю зубы и жду. Всю жизнь жду. Подойди, мальчик, не бойся — я слышу, как у тебя колотится сердце, и знаю, что ты дрожишь. Но дрожь — это не стыдно. Стыдно — трусить, когда нужно говорить. Ты пришёл говорить?

Алексей шагнул три раза — нетвёрдо, как слепой, хотя он видел всё: мраморные плиты, узоры, витые колонны, массивный стол, за которым сидел старик в тёмной мантии, похожий на хищную птицу, и фигуру Бонифация, застывшую у окна, словно рыцарь с картины. Он остановился в трёх шагах от дожа, перевёл дух — глубокий, судорожный вздох, который Дандоло услышал и оценил: мальчишка собирался с силами, а не просто выдыхал от страха.

— Светлейший дож, — начал Алексей, и голос его, молодой, чистый, пытался быть твёрдым, но на первых нотах сорвался на фальцет, и он откашлялся, чтобы скрыть дрожь. — Я пришёл не клянчить. Клянчат нищие, а я — наследник империи, чья земля простирается от Дуная до Сирии. Я пришёл предлагать — не просить. Моя держава — не пряная лавка, где можно торговаться за каждую монету. Она — щит Европы, Бонифаций уже говорил вам это. Если Константинополь падёт под тяжестью моего дяди Алексея Третьего — труса, казнокрада, продающего церковные должности и снимающего золото с икон ради своих любовниц, — следующий удар придётся по Венеции. Я не преувеличиваю. Сельджуки уже в Никее, в каких-то ста милях от столицы. Печенеги перешли Дунай и жгут болгарские села. Болгары сами подняли мятеж. Вы — остров, но остров, окружённый врагами, и море не вечно защищает вас. Я даю вам союзника на Босфоре. Настоящего, кровного, связанного клятвой и общим интересом. Не торговца, который продаст вас при первом же убытке, а императора, который будет помнить, кому обязан короной.