После Развода: Алиби для Предателя

— Хорошо.

— И ещё одно.

— Какое?

— Если я увижу, что ты снова становишься его женой вместо адвоката, скажу прямо.

— Я больше не его жена.

— На бумаге — два года. В голове люди разводятся дольше.

Я почувствовала раздражение.

— Ты согласился работать или проводить психотерапию?

— Работать. Но в этом деле твоя слабость — часть процессуального риска.

— Моя слабость?

— Дарья.

Я замолчала.

Павел попал точно.

Не Вадим.

Не прошлое.

Дочь.

— Именно поэтому ты здесь, — сказала я.

— Тогда едем.

В изолятор нас пропустили после шести.

Вадима привели в ту же комнату, где мы разговаривали утром. Увидев Павла, он сразу нахмурился.

— Я просил Марину.

— А получила меня в комплекте, — ответил Павел, садясь.

— Мы не договаривались.

— Мы вообще пока ни о чём не договорились, — сказала я.

Вадим посмотрел на меня внимательнее.

— Значит, ты всё-таки решила.

— Я решила предложить условия.

— Какие ещё условия?

— Те, на которых возьму дело.

— Марина, меня обвиняют в убийстве. Это не коммерческий договор.

— Именно поэтому всё должно быть определено заранее.

Павел положил на стол проект соглашения.

— Я буду вторым защитником, — сказал он. — При возникновении конфликта интересов продолжу дело самостоятельно.

— Какого конфликта? — спросил Вадим.

— Например, если выяснится, что Марина стала потерпевшей по финансовому эпизоду или свидетелем обстоятельств, связанных с убийством.

Вадим перевёл взгляд на меня.

— Ты уже говорила следствию о документах?

— Нет.

— Дарья говорила?

— Я не обсуждаю её показания.

— Ты её мать.

— А Сергей Орлов — её адвокат.

— Сергей Орлов? — переспросил Вадим. — Почему не кто-то из компании?

— Потому что интересы компании, твои интересы и интересы Дарьи могут не совпасть.

— Это моя дочь.

— Именно поэтому тебе должно быть важно, чтобы её защищал независимый человек.

— Мои адвокаты не стали бы вредить Дарье.

Павел посмотрел на него.

— Ваши адвокаты обязаны защищать вас. Если появится версия, снимающая подозрение с вас и переводящая его на другого человека, они будут её рассматривать.

— Не на мою дочь.

— Тогда это будет первым условием, — сказала я.

Вадим нахмурился.

— Каким?

— Мы не строим защиту на обвинении Дарьи. Не используем её визит, кровь и первоначальную ложь как самостоятельную версию убийства без прямых доказательств.

— Она солгала?

Вопрос прозвучал слишком быстро.

— Дарья сама расскажет тебе то, что сочтёт нужным.

— Что произошло в доме?

— Я не её адвокат и не имею права передавать детали.

— Но знаешь.

— Знаю часть.

— И скрываешь от меня?

— Устанавливаю границы.

Он откинулся назад.

— Хорошо. Я не собираюсь обвинять Дашу.

— Это должно относиться и к корпоративным юристам, — сказал Павел. — Они не делают заявлений, не передают сведения прессе и не формируют альтернативную версию без согласования с нами.

— Я прикажу.

— Не прикажете, а подпишете соглашение о стратегии защиты, — поправила я.

Вадим посмотрел на меня с прежним раздражением, которое появлялось всякий раз, когда я требовала оформить письменно то, что он считал достаточным пообещать.

— Дальше, — произнёс он.

— Ты полностью раскрываешь обстоятельства отношений с Кристиной, — сказала я. — Не только события последнего вечера. Возможный развод, финансовые разногласия, её участие в компании, конфликты с Сазоновым, угрозы и любые документы.

— Я уже рассказал всё.

— Нет.

— Что именно ты считаешь скрытым?

— Это мы выясним при проверке.

— У тебя снова привычка считать меня виновным заранее.

— У меня привычка не верить клиенту на слово.

— Я не просто клиент.

— Если подпишем соглашение, для меня ты будешь именно клиентом.

Он посмотрел на Павла, будто ожидал поддержки.

Тот спокойно листал бумаги.

— Нормальное условие, — сказал он. — Ложь адвокату почти всегда заканчивается плохо для обвиняемого.

— Я не лгу.

— Отлично. Значит, условие вас не затруднит.

— Дальше, — повторил Вадим.

— Компания прекращает использовать моё имя в публичных заявлениях, — сказала я. — Никакого «семья объединилась», «бывшая жена верит в невиновность» и «трагедия вернула близких друг другу».

— Это пиар-стратегия.

— Теперь она закончилась.

— Общественное мнение важно.

— Тогда пусть компания рассказывает о доказательствах, когда они появятся. Моей личной жизнью вы больше не торгуете.

— Марина, если публика увидит, что даже ты меня защищаешь…

— Именно это она и увидит. Адвокат защищает клиента. Не жена спасает мужа.

— Для большинства людей разницы нет.

— Значит, объясним.

— Ты всегда недооценивала эмоции аудитории.

Я улыбнулась без радости.

— Именно на эмоциях аудитории ты уничтожил мою репутацию два года назад. Второй раз не получится.

Вадим отвёл взгляд.

— Хорошо.

— Андрей Колесников не руководит защитой, — добавил Павел. — Корпоративный департамент передаёт нам документы, но не определяет позицию.

— Андрей знает компанию.

— Поэтому будет полезен как источник, — сказал я. — Но не как руководитель.

— А Кирилл?

— Сазонов не участвует в наших совещаниях, — ответила я.

Вадим напрягся.

— Почему?

— Потому что Кристина называла его в связи с финансовыми нарушениями.

Он внимательно посмотрел на меня.

Я не раскрыла ничего нового: об этом сказала Дарья, а не Вадим.

— Даша слышала? — спросил он.

— Да.

— Что именно?

— Подробности получим процессуальным путём, если следствие приобщит её показания.

— Ты играешь со мной в адвоката.

— Я и есть адвокат.

— Ты моя…

Он остановился.

Я ждала.

— Бывшая жена, — закончил Вадим.

— Наконец-то правильно.

Павел придвинул соглашение ближе.

— Последнее условие. Если интересы Марины вступят в конфликт с вашей защитой, она выходит из дела. Я продолжаю.

— Я не понимаю, какой конфликт может быть у неё со мной.

— Кристина говорила о документах на имя Марины, — ответил Павел. — Если выяснится, что её подпись использовали незаконно, она может стать потерпевшей. Если следствие решит, что она участвовала в операциях, — потенциальным обвиняемым. В обоих случаях представлять вас она не сможет.

— Никаких документов против Марины нет, — быстро сказал Вадим.

Я посмотрела на него.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она не имела отношения к компании после развода.

— Кристина утверждала обратное.

— Кристина многое говорила.

— Значит, нам нужно выяснить, что именно.

— Я не использовал твои документы.

Фраза прозвучала слишком конкретно для человека, которому не задавали такого вопроса.

Павел тоже это заметил.

— Хорошо, — спокойно сказал он. — Тогда конфликт не возникнет.

Вадим взял ручку.

— Какой гонорар?

Павел назвал сумму.

Бывший муж даже не изменился в лице.

— Переведут сегодня.

— Не компания, — сказала я. — Оплата из твоих личных средств.

— Какая разница?

— Большая. Клиент — ты, а не строительная группа.

— Хорошо.

Он подписал соглашение сначала с Павлом, затем со мной.

Когда я поставила свою подпись, внутри ничего не изменилось.

Не стало торжественно.

Не появилось ощущения, что я вернулась в прежнюю жизнь.

Только юридический факт.

С этого момента Вадим Сергеевич Воронцов стал моим доверителем.

Человеком, чьи законные интересы я обязалась защищать.

Не мужем.

Не мужчиной, который предал меня.

Клиентом.

Я закрыла папку.

— Теперь рассказываешь всё с начала, — сказала я. — И на этот раз без попыток решить за меня, какие детали важны.

Вадим посмотрел на часы на стене.

— Сегодня?

— Сейчас.

— Я уже рассказывал утром.

— Павел не слышал.

— Ты можешь пересказать.

— Не могу. Содержание предварительной консультации защищено, но нам важно зафиксировать твою версию уже после вступления в дело. Кроме того, я хочу услышать, изменится ли она.

— Не изменится.

— Отлично.

Он устало провёл ладонью по лицу.

— Хорошо. Кристина позвонила мне около девяти…

Вадим снова рассказал о сообщении, поездке, ссоре, воде и внезапной слабости. Павел задавал короткие вопросы, иногда возвращаясь к одной детали через несколько минут.

На имени Сазонова Вадим остановился.

— Кристина считала, что Кирилл выводит деньги через подрядчиков, — сказал он.

— Она показывала доказательства? — спросил Павел.

— Нет.

— Вы знали о таких операциях?

— Нет.

— Никогда не утверждали схемы с аффилированными компаниями?

— В строительстве сотни подрядчиков. Я не проверяю каждого.

— Кто проверяет?

— Финансовый директор и Кирилл.

— Кристина имела доступ к отчётности?

— К части. Она отвечала за публичные коммуникации и отношения с инвесторами.

— Почему специалист по коммуникациям полез в финансовые документы?

— В последние месяцы она хотела больше влиять на компанию.

— Вы конфликтовали из-за этого?

— Иногда.

— Собирались разводиться?

Вадим резко посмотрел на Павла.

— Нет.

— Были разговоры?

— У всех супругов бывают разговоры.

— О расторжении брака?

— Кристина несколько раз угрожала уйти.

— Почему?

— Ревновала.

— К кому?

Вадим мельком посмотрел на меня.

— К прошлому.

— Конкретнее, — потребовал Павел.

— Её раздражало, что Марина сохранила фамилию. Что Дарья не воспринимала её как часть семьи. Что часть партнёров продолжала обращаться ко мне через Марину.

— Они обращались? — спросила я.

— Несколько человек звонили тебе по старой памяти.

— Я перенаправляла их в компанию.

— Кристина считала иначе.

— Она ревновала к моему профессиональному имени?

— Она считала, что ты продолжаешь присутствовать в моей жизни.

— Я присутствовала в жизни нашей дочери.

— Для неё это не имело значения.

— Поэтому она готовила новое интервью?

Вадим замолчал.

— Ты знал? — спросила я.

— Она упоминала.

— И поддерживал?

— Я не видел финального текста.

— Это не ответ.

— Считал, что Кристина имеет право рассказать свою версию.

— В которой я использовала болезнь дочери, чтобы удерживать тебя?

Он нахмурился.

— Не знаю, что именно она собиралась говорить.

— Дарья знала.

— Поэтому поехала к ней?

— Да.

Вадим откинулся на спинку стула.

— Она не должна была вмешиваться.

— Как и я не должна была вмешиваться в твои проблемы? — спросила я.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Устанавливаю контекст. Кристина собиралась публично обвинить меня, Дарья попыталась её остановить, а теперь твоя дочь оказалась в материалах дела.

— Я сказал, что её не будут обвинять.

— Твоего слова недостаточно.

Вадим посмотрел на подписанное соглашение.

— Поэтому ты здесь.

— Именно.

— Я знал, что ты согласишься.

Фраза прозвучала спокойно.

Без благодарности.

Без облегчения.

Как будто всё происходящее лишь подтвердило его расчёт.

— Не переоценивай себя, — сказала я. — Я согласилась ради защиты законных интересов.

— Конечно.

В его голосе появилась почти незаметная усмешка.

Я почувствовала раздражение.

— Что смешного?

— Ничего.

— Тогда говори прямо.

Вадим посмотрел сначала на Павла, потом на меня.

— Я знал, что ты не позволишь нашей дочери сесть вместо меня.

Комната погрузилась в тишину.

Он произнёс это как признание моей порядочности.

Почти как комплимент.

Но я услышала другое.

Не «я благодарен».

Не «я рад, что ты поможешь».

Он знал.

Знал, что достаточно поставить рядом с собой Дарью — и я вернусь. Не как жена, не как женщина, даже не как адвокат.

Как мать.

Как человек, который всю жизнь входил в горящее помещение, если внутри оставался кто-то близкий.

Вадим снова использовал не просьбу.

Рычаг.

Два года назад он заставил меня молчать ради дочери, убеждая, что публичный конфликт разрушит её отношения с отцом.

Теперь добился моего возвращения той же причиной.

Дарья.

Я посмотрела на подпись под соглашением.

Мою подпись.

Добровольную, юридически безупречную, поставленную после анализа рисков.

И всё равно в этот момент она показалась мне очередным доказательством того, насколько хорошо бывший муж помнил мои слабые места.

— Не ошибайся, Вадим, — сказала я. — Я вошла в это дело не для того, чтобы выбрать тебя вместо Дарьи.

— А для чего?

— Чтобы никто больше не выбирал между вами за мой счёт.

Он хотел ответить, но я уже открыла блокнот.

— Продолжай. Кристина говорила, где находятся документы?

Вадим подчинился.

Однако, пока он рассказывал, я продолжала слышать его фразу.

Я знал, что ты не позволишь нашей дочери сесть вместо меня.

Так он воспринимал моё решение.

Не как свободный выбор.

Как предсказуемую реакцию.

И впервые с момента подписания соглашения я поняла: самым опасным в этом деле может оказаться не обвинение в убийстве.

Самым опасным будет не позволить Вадиму снова убедить меня, что его жизнь — моя ответственность.