- -
- 100%
- +
Глава 1. Сними платье моей матери
За восемь месяцев после смерти Нины Ланской её квартира успела приобрести тот особенный запах, который появляется только в жилищах, оставленных человеком навсегда, но ещё не отданных окончательно ни времени, ни новым хозяевам. Пыль здесь была ещё не настоящей, не старческой, не той серой мукой, которая годами копится на шкафах и подоконниках, если никто не открывает окна. Вера приезжала раз в неделю, проветривала комнаты, поливала два упрямых материнских фикуса и почему—то протирала кухонный стол, хотя за ним уже никто не завтракал. Она могла открыть холодильник и выбросить давно просроченную банку горчицы, могла собрать старые журналы возле дивана, могла даже переложить стопку лекарств из ванной в пакет, предназначенный для утилизации, но стоило добраться до спальни, как порядок заканчивался. Там всё оставалось почти так, как было в последние недели жизни Нины: халат на внутреннем крючке шкафа, флакон духов с золотистой крышечкой возле зеркала, книга на тумбочке, очки в жёстком красном футляре и маленькая керамическая тарелочка, куда мать имела привычку складывать серьги перед сном. Вера прекрасно понимала, что однажды всё это придётся разобрать. Просто это «однажды» всякий раз оказывалось не сегодня.
Роман знал об этом лучше любого другого человека. В конце концов, он сам несколько месяцев после похорон обходил материнскую квартиру осторожно, словно боялся потревожить покой хозяйки, которая вот—вот могла вернуться из соседней комнаты и раздражённо спросить, почему все снова разговаривают шёпотом. При Нине он любил бывать здесь. Особенно когда они с Верой только поженились, а собственная квартира была маленькой, съёмной и до такой степени промерзала зимой, что лёд иногда появлялся на внутренней стороне кухонного окна. Нина тогда уже была Ниной Ланской для всей страны, женщиной с лицом на журнальных обложках и голосом, который узнавали даже те, кто не видел ни одного её фильма, но для Романа она довольно быстро стала Ниной Сергеевной, способной выставить его из кухни за попытку подсолить суп без разрешения, а через час попросить прочитать новый сценарий и до двух ночи спорить о какой—нибудь единственной сцене. Позже, когда Роман сам сделался известным режиссёром и перестал смотреть на её награды с мальчишеским благоговением, их споры стали жёстче. Потом они научились друг друга уважать. Во всяком случае, Вера всегда полагала, что научились.
В то утро Роман попросил о фотографии почти между делом. Он стоял у кухонного островка, пил кофе и читал что—то в телефоне, не снимая очков, которые последнее время всё чаще носил по утрам. Вера как раз складывала в сумку тетради двух взрослых учеников, потому что после обеда у неё были занятия в языковом центре, а дома она собиралась появиться только ближе к семи. Роман листал сообщения большим пальцем и выглядел настолько привычно, что Вере даже в голову не пришло всматриваться в его лицо. Седина у висков, тёмная рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей, часы на левой руке, маленькое кофейное пятнышко на столешнице, оставленное чашкой. Всё это составляло Романа Ярова не хуже его фильмов, интервью и фотографий с фестивалей. Тридцать лет совместной жизни превращают человека в разновидность домашнего пейзажа: ты знаешь, как он поднимает бровь, когда не согласен, как тяжело ставит пятку после старой травмы колена, в какой момент разговора потянется к переносице, если начинает раздражаться, и какой стороной положит ложку возле чашки. Вера знала всё это настолько хорошо, что необходимость однажды заметить что—нибудь новое давно перестала приходить ей в голову.
— Вер, ты сегодня всё равно будешь недалеко от маминой квартиры? — спросил Роман, продолжая смотреть в телефон, а потом, видимо, вспомнив, что Нина была всё—таки не его матерью, добавил: — От Нины Сергеевны, я имею в виду. Мне нужна одна фотография. Помнишь Канны, восемьдесят девятый, она там ещё в белом жакете стояла возле лестницы с Делоном и этими французами? Не официальная, другая. У неё ветер волосы на лицо бросил, и она смеётся.
— Не Канны, — автоматически поправила Вера, застёгивая сумку. — Монпелье. И не восемьдесят девятый, а девяностый. Белый жакет был в Каннах, а в Монпелье она носила серый.
Роман наконец оторвался от экрана, посмотрел на жену поверх очков и улыбнулся той самой улыбкой, благодаря которой лет двадцать назад ему прощали практически всё. Теперь она выглядела взрослее, уголки губ обозначились складками, кожа возле глаз стала тоньше, однако сам принцип остался прежним: Роман улыбался так, будто только что поймал другого человека на способности быть полезным.
— Вот именно поэтому мне нужна ты, — сказал он, снял очки и положил их рядом с чашкой. — Найди, пожалуйста. Я сам вчера минут двадцать копался в телефоне, но там только переснятые варианты. Оригинал вроде бы был в синем альбоме. Если сможешь, завези вечером в студию. Художник ждёт.
Вера хотела спросить, зачем художнику понадобилась именно эта фотография, но вопрос был слишком обычным, чтобы тратить на него утро. Про фильм о Нине Роман говорил уже несколько лет. Сначала осторожно, больше в виде красивой идеи, которая приходила ему в голову после очередной ретроспективы или телевизионного показа старой картины. При жизни мать относилась к замыслу без восторга. Она разрешала говорить о съёмках, о профессии, о людях, которых давно не было в живых, о собственных ошибках и даже о том, как тяжело актрисе переживать возраст, но стоило Роману заводить разговор о личных письмах, о Викторе Радееве или последних годах её первого брака, Нина прекращала дискуссию одним и тем же выражением: «Мои трусы зрителю без надобности». На этом художественный поиск обычно заканчивался. После смерти матери Роман вернулся к проекту с новой силой. Сценарий разрастался, появлялись встречи, какие—то фамилии, звонки по вечерам, бесконечные разговоры о том, что настоящий фильм должен показать живого человека, а не бронзовый памятник. Вера слушала всё это вполуха. Восемь месяцев были слишком маленьким сроком, чтобы она научилась думать о матери как о персонаже будущего фильма.
— Постараюсь, — сказала она. — Если не найду, будешь пользоваться телефонной копией. Я не хочу сегодня переворачивать все шкафы.
И не надо, — легко согласился Роман, уже снова потянувшись к телефону. — Синий альбом, нижняя полка в гостиной. Я почти уверен. В шесть у нас просмотр, так что если до этого времени доберёшься, будет идеально.
На прощание он поцеловал её в щёку. Вера почувствовала запах его лосьона после бритья, машинально поправила ворот рубашки, который завернулся внутрь, и только потом вышла. Этот жест позже вспоминался ей чаще всего. Не поцелуй, не просьба о фотографии и даже не то, как спокойно Роман пил кофе, зная то, чего ещё не знала она. Вспоминались собственные пальцы, совершенно буднично расправляющие ткань у его шеи. Тридцать лет она поправляла ему воротники, снимала нитки с пиджака, смахивала крошки с плеча перед интервью и однажды прямо перед премьерой оттирала влажной салфеткой пятно тонального крема, оставленное какой—то актрисой на лацкане. Странно, насколько долго тело продолжает исполнять супружеские обязанности после того, как другой человек уже успел внутренне отменить сам брак.
Последние два занятия после обеда отменились. Сначала позвонила женщина, которая уже третий месяц учила французский ради переезда дочери в Лион, и виновато сообщила, что застряла у стоматолога. Через пять минут администратор центра заглянула в аудиторию и сказала, что следующая ученица тоже не придёт: у той заболел ребёнок. Вера посмотрела на часы. Было без четверти три. До шести оставалось больше трёх часов, погода стояла неожиданно ясная, а тащиться домой, чтобы через час снова ехать через полгорода в студию, не хотелось. Она собрала тетради, убрала в сумку красную ручку и ненадолго задержалась возле окна. Внизу медленно ползли машины, люди переходили улицу, придерживая воротники от ветра, а у входа в кофейню курьер пытался закрепить на велосипеде огромную квадратную сумку. Обычный день. До той минуты он был настолько обыкновенным, что потом Вера несколько раз пыталась вспомнить, чувствовала ли что—нибудь заранее. Какой—нибудь неприятный холод, тяжесть в груди, пресловутое женское предчувствие, которым женщины в плохих фильмах всегда заранее узнают, что муж им изменяет. Ничего подобного не было. Ей хотелось кофе, немного ныла поясница после трёх часов за столом, и ещё она думала, что надо купить порошок для посудомоечной машины.
До материнского дома Вера добралась примерно за двадцать минут. Старый кирпичный дом стоял в тихом переулке, где деревья разрослись настолько, что летом почти закрывали окна первых этажей. Нина поселилась здесь ещё в девяностых, когда могла позволить себе квартиру в новом элитном доме, но из упрямства выбрала старую сталинку с высокими потолками, широкими подоконниками и лифтом, который трясся при каждом подъёме так, будто собирался вытряхнуть пассажиров между этажами. Консьержка внизу знала Веру с детства, хотя сама работала здесь не больше десяти лет, и каждый раз встречала её одинаково сочувственным выражением лица. Сегодня за стойкой сидела другая женщина, незнакомая, поэтому Вера просто кивнула и прошла к лифту, чувствуя неожиданное облегчение от того, что никто не сказал ей: «Как вы? Держитесь?»
В лифте пахло металлической пылью и чужими духами. Вера смотрела, как медленно сменяются цифры этажей, и думала о синем альбоме. Она точно знала, где он лежит. Не на нижней полке гостиной, как полагал Роман, а в шкафу возле кабинета, куда Нина перенесла старые фотографии после ремонта. На снимке действительно были французские актёры, только никакого Делона там не было, и мать смеялась не из—за ветра. Кто—то за кадром сказал ей что—то настолько неприличное, что Нина потом отказалась пересказывать дочери, но каждый раз, увидев фотографию, снова начинала улыбаться. Вере вдруг захотелось взять снимок не только ради Романа, а просто посмотреть на него. Мать на нём была моложе нынешней Веры почти на десять лет. Тогда это казалось глубокой зрелостью, а теперь пятьдесят пять выглядели возрастом, в котором ещё так много всего должно было продолжаться.
Дверь квартиры оказалась заперта. Вера вставила ключ, повернула один замок, потом второй и услышала внутри какой—то короткий глухой звук. Сначала ей показалось, что это упало что—нибудь с полки. Квартира иногда жила собственной жизнью: рассыхалось дерево, щёлкали батареи, сквозняк двигал неплотно прикрытую дверь. Но когда она вошла в прихожую, звук повторился, и на этот раз Вера безошибочно распознала человеческий смех. Женский. Негромкий, приглушённый, с попыткой не рассмеяться в полный голос.
Она замерла, держа ключи в руке.
Материнская квартира не должна была смеяться женским голосом.
Первой мыслью были Соня или Лариса Нечаева. У Сони оставался ключ, хотя она почти никогда не приходила сюда одна, а Лариса иногда помогала Вере разбирать вещи. Но обувь у двери разрушила обе версии. На коврике стояли мужские тёмные ботинки, которые Вера узнала сразу. Роман покупал их в Милане перед фестивалем и долго потом жаловался, что подошва слишком жёсткая. Рядом лежали женские сапоги на высоком каблуке, совершенно незнакомые, светло—бежевые, с тонкой молнией сбоку.
Вера посмотрела на ботинки мужа так, словно ожидала, что они сами объяснят происходящее. Роман должен был находиться в студии. По крайней мере, утром он собирался именно туда. Впрочем, квартира принадлежала матери Веры, а Роман бывал здесь сотни раз и сохранил запасной ключ ещё с тех времён, когда Нина иногда уезжала на несколько недель. Ничего невозможного в его присутствии не было. Он мог приехать с художником, помощницей, костюмером, кем угодно. Наверное, так и было. Женский смех мог принадлежать любой сотруднице. Вера даже успела раздражённо подумать, что Роман опять не предупредил её о чужих людях в квартире, хотя прекрасно знал, как она к этому относится.
Она сняла пальто, повесила его на крючок и положила сумку на банкетку. Из глубины квартиры доносился голос Романа, но слов было не разобрать. Потом снова заговорила женщина.
— Она точно не рассердится? — спросила незнакомка.
Голос показался Вере смутно знакомым. Молодой, низковатый, чуть хриплый. Она наверняка слышала его по телевизору или где—нибудь на премьере. Роман ответил не сразу. Послышался шелест ткани, затем щелчок, похожий на звук застёжки.
— На что ей сердиться? — произнёс он. — Мы ничего не портим.
Вера медленно сняла туфли. Даже не потому, что собиралась подкрасться. Просто мать терпеть не могла уличную обувь в комнатах, и привычка оказалась сильнее внезапно возникшего беспокойства. Ступни почувствовали холод паркета через тонкие колготки. Она прошла по коридору, миновала гостиную и заметила на низком столике две чашки. Не материнские старые с зелёным кантом, а хорошие фарфоровые из шкафа, которые Нина доставала для гостей. В одной оставалось немного кофе. На белом краю темнел отпечаток розовой помады.
В спальне горел свет.
Дверь была приоткрыта примерно на ладонь. Вера остановилась возле неё и вдруг очень ясно услышала собственное дыхание. Никакой тревожной музыки, никакого предчувствия, ничего из того, что предупреждает героя фильма перед страшным открытием. Просто воздух входил через нос, выходил чуть теплее, а сердце билось быстрее обычного и отчего—то тяжело. Она могла сейчас окликнуть Романа. Могла специально кашлянуть или пройти дальше громким шагом. Позже Вера не раз пыталась понять, почему не сделала этого. Наверное, потому что уже услышала достаточно, чтобы испугаться ответа.
Женщина снова тихо рассмеялась.
— Ром, оно же настоящее. Я боюсь дышать.
— Дыши, — ответил он совсем близко. — Нина Сергеевна в нём даже танцевала, ничего ему не будет.
У Веры похолодели ладони.
Она толкнула дверь.
Первым она увидела зеркало. Огромное, старое, с тёмной деревянной рамой и маленьким пятном в левом верхнем углу, где серебрение начало портиться ещё лет пятнадцать назад. В этом зеркале мать красилась перед премьерами, Вера в шестнадцать лет тайком примеряла её серьги, а маленькая Соня когда—то рисовала пальцами сердечки на запотевшем стекле после ванны. Теперь перед ним стояла молодая женщина с поднятыми волосами, обнажёнными плечами и длинной светлой шеей. Спиной к двери.
На ней было серебристое платье Нины Ланской.
Вера сначала узнала платье, а уже потом женщину.
Ткань состояла из мелких серебряных пластинок, пришитых настолько близко друг к другу, что при движении они перекатывали по себе свет подобно рыбьей чешуе. В талии платье было узким, ниже расходилось свободнее, а спина оставалась открытой почти до поясницы. Нина получила его от какого—то французского дома перед большой церемонией, потом носила всего два раза и всю жизнь хранила в длинном тканевом чехле. Вера сама месяц назад проверяла платье, когда перекладывала вещи от моли. Оно пахло лавандовой пропиткой и едва заметно — материнскими духами, потому что запах каким—то чудом держался на внутренней подкладке.
Роман стоял за молодой женщиной и застёгивал последнюю маленькую застёжку на её спине.
Потом наклонился и поцеловал её в обнажённое плечо.
— Не случайно. Не дружески, не театрально и не так, как режиссёр может поправить актрисе костюм, неудачно оказавшись слишком близко. Его губы задержались на коже. Женщина чуть повернула голову к нему, улыбнулась тому отражению Романа, которое видела в зеркале, и расслабленно положила руку поверх его ладони.
Вера знала своего мужа тридцать лет.
Она знала, как он целует.
Несколько секунд никто не двигался. Молодая женщина смотрела в зеркало, и улыбка на её лице исчезла первой. Роман заметил изменение её выражения, поднял глаза и увидел в отражении жену.
Его лицо изменилось гораздо меньше.
Вот это Вера запомнила.
Не страх. Не вина. Не паника человека, которого поймали на предательстве. Роман просто замер, будто неожиданно обнаружил проблему, которой сегодня не должно было существовать. Лишь потом его пальцы медленно отпустили застёжку платья. Молодая женщина повернулась. Теперь Вера узнала её окончательно.
Полина Светлова.
Тридцать один год, если Вера ничего не путала. Несколько популярных сериалов, две заметные роли в кино, одна премия, полученная то ли за короткометражку, то ли за какой—то фестивальный фильм. Роман упоминал её в последние месяцы. Говорил, что девчонка способная, только зажата телевидением, что у неё редкое современное лицо и что настоящий режиссёр способен достать из неё гораздо больше, чем привыкли продюсеры. Вера даже видела Полину на одной премьере. Тогда та была в чёрном брючном костюме, смеялась рядом с какой—то певицей и казалась просто одной из множества молодых актрис, вокруг которых постоянно толпятся фотографы.
В серебристом платье Нины она выглядела иначе.
Не похожей на мать. Именно это отчего—то стало первой ясной мыслью Веры. Черты лица другие, фигура более хрупкая, плечи уже, даже цвет волос не тот. Но кто—то старательно уложил ей волосы волнами, как носила Нина в молодости, и сделал похожий макияж с вытянутой линией глаз. На туалетном столике лежала фотография матери. Та самая знаменитая фотография с церемонии, где она стояла в этом платье возле лестницы, держа награду обеими руками.
Рядом валялась помада Полины.
— Вера, — сказал Роман.
Его голос прозвучал удивительно обычно.
Вера посмотрела на него.
— Что? — спросила она.
Роман открыл рот, но впервые за очень долгое время не нашёл следующую фразу мгновенно. Он был человеком, для которого слова давно стали частью профессии. Мог разговаривать с разгневанным продюсером, успокаивать актёра перед сложной сценой, стоять перед залом в тысячу человек и без бумажки рассуждать о природе памяти, страха или любви. Сейчас он просто смотрел на жену.
Полина первой попыталась прикрыть грудь ладонью, хотя платье ничего там не открывало.
— Вера Андреевна, я… — начала она и тут же запнулась.
— Замолчи, — сказала Вера.
Голос оказался спокойнее, чем она ожидала. Даже слишком спокойным. Внутри происходило что—то совершенно другое: кровь как будто ушла из рук и ног, живот неприятно свело, а где—то под рёбрами появилось тупое давление. Вера понимала всё, что видела, но смысл увиденного не хотел укладываться вместе с привычным устройством мира. Роман целовал другую женщину. Другую женщину, одетую в платье её матери. Две вещи существовали одновременно и почему—то вторая пока причиняла почти большую боль, чем первая.
Роман сделал шаг к ней.
— Давай только без…
Он не закончил.
— Без чего? — спросила Вера.
Роман остановился. Полина смотрела то на него, то на Веру. На молодом лице появился испуг, но в нём пока было больше неловкости, чем настоящего раскаяния. Вера подумала, что, вероятно, именно так чувствует себя человек, который разбил чужую дорогую вазу и уже понял стоимость, но ещё не понял, что дело было не в деньгах.
— Без крика, — наконец сказал Роман. — Пожалуйста. Я понимаю, как это выглядит.
Вера посмотрела на его губы.
Только что они касались голого плеча Полины.
— А как это выглядит, Рома?
— Вера…
— Я правда не понимаю. Объясни мне. Как это выглядит?
Он выдохнул через нос и провёл рукой по волосам. Тот самый жест. Так Роман делал перед тяжёлым разговором, когда пытался упорядочить мысли. Вера знала жест и вдруг почувствовала к нему такое отвращение, что на мгновение забыла про боль. Даже сейчас он собирался организовать происходящее. Распределить реплики, определить правильную интонацию, объяснить двум женщинам, в какой сцене они оказались.
— Мы должны были поговорить, — сказал он. — Я собирался. Не так, конечно.
— Не так?
— Не здесь. И точно не сейчас.
— А когда?
Роман бросил короткий взгляд на Полину. Вера поймала этот взгляд и впервые поняла ещё одну вещь: они уже обсуждали её. Муж и любовница сидели где—нибудь вдвоём и разговаривали о том, когда рассказать жене. Возможно, Полина спрашивала, как Вера отреагирует. Возможно, Роман объяснял, что жена разумная, взрослая, истерик не устраивает. Возможно, они даже посмеялись над тем, как всё сложно в зрелых отношениях.
— Полина, оставь нас, пожалуйста, — сказал Роман.
Полина кивнула почти с облегчением и сделала шаг к ванной.
Серебряные пластинки на платье тихо зашелестели.
Этот звук подействовал на Веру сильнее всего остального.
— Нет, — сказала она. — Она никуда не пойдёт.
Полина остановилась.
— Вера, не надо, — Роман нахмурился. — Это наш разговор.
— Почему? Она уже участвует.
— Я не хочу, чтобы вы сейчас…
— Чтобы мы что?
Роман стиснул челюсть.
— Унижали друг друга.
Несколько секунд Вера просто смотрела на него, а затем коротко рассмеялась. Смех вышел неправильным, сухим, больше похожим на кашель. Полина вздрогнула. Роман нахмурился сильнее, явно услышав в этом начало той самой истерики, которой надеялся избежать.
— Унижали, — повторила Вера. — Какая забота.
— Я не это имел в виду.
— А что ты имел в виду, Рома?
— То, что произошло между нами, не имеет отношения к Полине как к актрисе.
Теперь Вера замолчала уже потому, что не сразу поняла смысл фразы.
— Что?
Роман снова провёл ладонью по волосам.
— Я говорю о фильме.
Вера перевела взгляд на Полину. Молодая женщина стояла в платье Нины, и вдруг всё, что до этого выглядело чудовищно, приобрело ещё одну форму. Фотография на столике. Волосы, уложенные под молодую Нину. Макияж. Роман говорил о фильме.
— Она играет маму? — спросила Вера.
Никто не ответил сразу.
Вот тут сердце наконец ударило по—настоящему сильно. Один тяжёлый толчок, за ним второй. Вера почувствовала собственный пульс в горле.
— Рома, — повторила она медленно. — Она играет мою мать?
— Полина утверждена на роль Нины в молодости, — сказал он.
Слова прозвучали деловито. Будто всё происходящее наконец дошло до той территории, где Роман чувствовал себя уверенно.
Полина опустила глаза.
— Мы пока не объявляли окончательно, — добавил Роман. — Хотели сначала провести нормальные пробы с материалом.
— С каким материалом?
— Вера, давай не будем сейчас смешивать всё в одну кучу.
— С каким материалом?
Роман посмотрел на неё тяжело.
— С семейным.
Вера почувствовала, как пальцы сами сжимаются в кулак.
— Семейным.
— Фотографии. Записи. Домашнее видео. Ничего, что могло бы тебе навредить.
— Мне?
— Тебе, памяти Нины Сергеевны, кому угодно. Я не собираюсь делать дешёвую сенсацию.
Вера снова посмотрела на Полину. Та стояла неподвижно, стараясь даже не шевелиться, будто серебристое платье превратилось в ловушку. Вера заметила на её левом плече красное пятнышко. След от губ Романа или просто прилив крови к коже — понять было невозможно.
— Поэтому ты привёл её сюда?
— Да.
— В мамину спальню.
— Ей нужно почувствовать человека.
— Человека?
— Среду, в которой Нина Сергеевна жила, — Роман заговорил быстрее, потому что наконец оказался на знакомой территории и мог объяснять. — Не декорацию, Вер. Понимаешь? Мы можем построить комнату один в один, найти мебель, снять размеры, но актриса должна понимать, как человек существовал в собственном пространстве. Где она сидела, где красилась, что видела утром, подходя к окну. Это не фетишизм и не какая—то мерзость, которую ты сейчас себе воображаешь. Это работа.
Вера слушала его и постепенно ощущала, как шок отступает. На его место приходило другое. Не спокойствие, нет. Что—то более холодное и гораздо более пригодное для того, чтобы стоять на ногах.
— Ты её трахал тоже для роли?
Полина зажмурилась.
Роман побледнел.
— Не надо.
— Что не надо?
— Не разговаривай так.
— Как?
— Ты прекрасно понимаешь.
— Нет, Роман. Сегодня я вообще очень многое перестала понимать. Поэтому расскажи. Это метод? Она должна была почувствовать, как мама жила в этой квартире, а ты решил показать ей спальню подробнее?
— Вера! — резко бросил он.
Вот теперь в его голосе появилась злость.
Вера почти обрадовалась ей. Раздражённый Роман был гораздо привычнее растерянного. Его можно было узнать, а значит, становилось проще дышать.
Полина наконец заговорила:
— Вера Андреевна, пожалуйста. Я понимаю, что мне сейчас лучше вообще молчать, но… Я не хотела, чтобы вы узнали так.
Вера повернулась к ней.
— А как ты хотела?
Полина открыла рот.
— Я…
— Нет, правда. Мне интересно. Ты надела платье моей матери, стоишь в её спальне с моим мужем, который только что тебя целовал. Какой вариант тебе казался более удачным? Чтобы я узнала в ресторане? По телефону? Или Роман должен был посадить меня дома на диван и сообщить, что теперь спит с женщиной, которая будет играть мою мать?