Развод: Сними Платье Моей Матери!

Этого хватило.

— Понятно.

— Мы обсуждали будущее. Да.

— Моё тоже?

— Вера…

— Где я буду жить, например?

— Нет!

— Она спрашивала?

— Это не её дело.

— Но мой муж оказался её делом.

Роман раздражённо оттолкнул чашку.

— Вот именно такого разговора я и боялся.

— А я вчера боялась, что мама умрёт ещё раз, когда увидела Полину в её платье. У каждого свои проблемы.

Роман помолчал, потом заставил себя продолжить:

— Я не хочу, чтобы ты думала, будто собираюсь оставить тебя без ничего.

Вера медленно повернула голову.

— Без ничего?

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Нет.

— Дом, счета, всё, что у нас есть. Я не буду устраивать грязный раздел.

— Как благородно.

— Прекрати.

— Ты хочешь вручить мне половину моей собственной жизни как прощальный подарок?

— Я хочу поступить по—человечески.

— Начинать надо было в апреле.

Роман сжал зубы так сильно, что на скулах выступили желваки.

— Хорошо. Если тебе легче считать меня последним ублюдком, считай.

— Ты опять помогаешь мне с чувствами.

— Я просто не понимаю, чего ты хочешь от меня сейчас!

Вера задумалась.

И действительно не знала.

Раскаяния? Возможно. Но если Роман сейчас упадёт на колени и начнёт плакать, исчезнет ли ночь, когда она сидела на полу кухни у матери и звонила ему, пока он был с Полиной? Нет.

Признания, что он подонок? Это было бы приятно минуты две.

Просьбы простить? Она не хотела её слышать.

— Правды, — сказала Вера. — Наверное, хотя бы её.

Роман посмотрел на неё устало.

— Я тебе говорю правду.

— Тогда не объясняй, почему имел право. Просто говори, что сделал.

Он помолчал.

— Я изменил тебе.

— Да.

— У меня отношения с Полиной.

— Да.

— Я люблю её.

Вот теперь Вера вздрогнула.

Это слово оказалось неожиданным.

Не «отношения». Не «связь». Не «мы сблизились».

Люблю.

Она посмотрела на Романа и поняла, что он впервые за весь разговор действительно волнуется. Пальцы лежали на столе неуверенно, взгляд больше не был режиссёрским. Возможно, именно эту часть он считал самой важной.

— Любишь, — повторила Вера.

— Да.

— Давно?

— Я не знаю, когда это стало любовью.

Вера кивнула.

— А меня?

Роман закрыл глаза.

— Ответ пришёл раньше слов.

— Я тебя люблю по—другому.

Вера рассмеялась тихо и горько.

— Какая удобная формулировка.

— Но это правда.

— Конечно. Меня любят по—родственному, её — как женщину. Ты ведь это хотел сказать?

— Примерно.

— Отлично.

Он поморщился.

— Ты смеёшься, но в этом нет ничего смешного.

— Мне пятьдесят пять, Роман. Если сейчас не смеяться, придётся швырнуть в тебя кофейник.

Он бросил быстрый взгляд на кофейник.

Вера это заметила и впервые за утро улыбнулась почти искренне.

— Не бойся. Мама учила меня уважать посуду.

Небольшая пауза каким—то образом сняла остроту разговора, но ненадолго. Роман снова сел ровнее.

— Я хочу попросить тебя об одной вещи.

Вера откинулась на спинку стула.

— Началось.

— Это важно.

— Для кого?

— Для всех нас.

— Тогда особенно интересно.

Он пропустил насмешку.

— Пока не говори никому о Полине.

Вера даже не удивилась.

— Почему?

— Потому что проект уже в работе. Если сейчас история выйдет наружу, все разговоры будут не о Нине и не о фильме. Будет дешёвый скандал: режиссёр бросил жену ради молодой актрисы и дал ей главную роль.

— А что в этом неправда?

Роман прикрыл глаза.

— Вот поэтому я и прошу.

— Потому что правда звучит плохо?

— Потому что она звучит примитивно.

— Бедная правда. Ей опять не хватает художественной сложности.

— Вера, прошу тебя.

— Нет.

Роман напрягся.

— Подумай хотя бы.

— Я уже подумала.

— Ты хочешь уничтожить фильм?

— Я пока вообще не думаю о твоём фильме.

— А придётся.

— Почему?

— Потому что это фильм о твоей матери.

Вера почувствовала, как внутри снова поднимается холод.

— Вот именно.

Роман сразу понял, что выбрал не тот аргумент.

— Я имею в виду, что скандал ударит и по её имени.

— Нет. По её имени ударило то, что ты привёл любовницу в её квартиру и одел в её платье.

— Никто об этом не знает.

— Пока.

Роман посмотрел на неё жёстко.

— Ты собираешься рассказать?

— Не знаю.

— Вера.

— Что?

— Не делай этого на эмоциях.

— Ещё один приказ.

— Это просьба.

— Плохая.

Он замолчал. Потом заговорил мягче:

— Дай мне хотя бы несколько недель. Мы спокойно объявим, что расходимся. Без грязи. Без взаимных обвинений. Мы прожили вместе почти тридцать лет, неужели это ничего не значит?

Вот теперь Вера почувствовала настоящий гнев.

Он поднимался медленно, без прежней боли. Пожалуй, поэтому оказался гораздо опаснее.

— Значит.

— Тогда…

— Именно поэтому я не понимаю, почему ты вспоминаешь эти тридцать лет только сейчас, когда они могут пригодиться тебе для фильма.

— Это несправедливо.

— Возможно.

— Я не хочу превращать нашу жизнь в публичное побоище.

— А я хочу?

— Не знаю. Вчера ты была готова…

— Что я была готова вчера?

Роман остановился.

— Ничего.

— Нет, скажи.

— Ты была очень зла.

— И?

— Я не знаю, что ты можешь сделать в таком состоянии.

Вера медленно поднялась.

Теперь она видела всё.

Не только измену.

Не только Полину.

Роман приехал сюда не затем, чтобы попросить прощения или хотя бы признать, что разрушил их брак. Он приехал вернуть управление. Его беспокоило, что Вера может рассказать правду, забрать архив, отказаться помогать фильму, испортить правильно подготовленное расставание. Даже предложение оставить ей квартиру было частью того же разговора: будь разумной, получишь спокойную жизнь, не разрушай то, что для меня важно.

Вера подошла к столу и взяла своё кольцо.

Роман следил за её рукой.

Она надела кольцо на палец.

Он удивился.

Потом Вера сняла его снова.

Медленно.

Последний раз.

Положила на ладонь, ощутила знакомый вес и вдруг вспомнила день их свадьбы. Маленький зал, мать в тёмно—синем платье, Роман с длинными тогда ещё волосами, Соня появится только через год. Они стояли друг напротив друга и смеялись, потому что Роман дважды перепутал нужный палец, когда надевал кольцо. Нина потом сказала, что мужчина, который даже кольцо не способен надеть правильно, наверняка станет ужасным мужем. Все смеялись.

Он не был ужасным мужем.

Вот в чём заключалась самая подлая часть происходящего.

Много лет он был хорошим.

Вера помнила это и не собиралась лгать самой себе ради удобной ненависти.

Но хорошее прошлое не имело права требовать от неё плохого будущего.

Она положила кольцо рядом с его кольцом.

— Собери вещи, — сказала Вера.

Роман нахмурился.

— Какие?

— На первое время. Одежду, лекарства, ноутбук, всё, что тебе нужно.

— Прямо сейчас?

— Да.

— Вера, мы можем не делать резких движений.

— Можем. Но я хочу сделать.

— Это и мой дом.

— Я знаю.

— Тогда ты не можешь просто выставить меня.

— Не могу. Поэтому я не выставляю. Я прошу тебя пожить отдельно, пока мы не разберёмся со всем остальным.

Роман посмотрел на неё, и Вера заметила, что он по—настоящему обижен.

Именно обижен.

Будто она нарушила некий негласный договор, согласно которому после его признаний должна была расплакаться, выслушать объяснения, попросить время, но никак не начать принимать практические решения сама.

— Ты даже не хочешь попробовать ничего сохранить? — спросил он.

Вера почувствовала почти физическую усталость от этого вопроса.

— Что?

— Нас.

— Ты любишь Полину.

— Я говорю не об этом.

— А о чём?

— Тридцать лет нельзя просто выбросить за сутки.

— Я их не выбрасываю.

— Выглядит именно так.

— Тридцать лет уже прожиты, Роман. Они никуда не денутся. Ты был моим мужем, мы растили дочь, хоронили родителей, жили здесь, ездили куда—то, ругались, мирились. Всё это было. Но я не обязана добавлять к этим тридцати годам ещё десять или двадцать только потому, что прошлое получилось длинным.

Роман смотрел на неё молча.

— Ты сейчас в шоке, — сказал он наконец.

Вера усмехнулась.

— Очень удобная болезнь. Можно не воспринимать мои слова всерьёз.

— Я не это…

— Знаю. Ты никогда не это имеешь в виду.

Он встал.

— Хорошо.

Вера ожидала продолжения, но Роман просто вышел с кухни. Через несколько секунд послышались его шаги в спальне, затем открылась дверца шкафа. Она осталась одна.

Странно, но теперь ей стало страшнее, чем во время разговора.

Роман действительно собирал вещи.

До этого всё ещё можно было представить бесконечной ссорой. Сейчас открывались ящики, двигались вешалки, закрывались молнии дорожной сумки, и каждый звук превращал произошедшее в материальную реальность. Муж уезжал из их общего дома не на съёмки, не в командировку и не к больному родственнику. Он собирал одежду потому, что спал с другой женщиной и сказал жене, что любит её.

Вера села обратно.

На столе лежали два кольца.

Она взяла сахарницу и переставила её дальше, чтобы кольца не касались.

Через двадцать минут Роман вернулся с тёмной дорожной сумкой. На плече висел портплед. В другой руке он держал ноутбук и маленькую сумку с документами. Выглядело всё удивительно буднично, словно он отправлялся на фестиваль на три дня.

— Остальное потом, — сказал он.

— Хорошо.

— Я остановлюсь пока в квартире при студии.

Вера кивнула.

— Как хочешь.

Роман поставил сумку возле двери и вернулся на кухню. Он посмотрел на собственное кольцо, лежавшее возле сахарницы, потом взял его.

Несколько секунд держал между пальцами.

Потом положил в карман.

Вера наблюдала.

— Соне я скажу сам, — произнёс он.

— Нет.

— Почему?

— Потому что она моя дочь тоже.

— Я не собираюсь тебя очернять.

— Какое счастье.

— Вера.

— Мы поговорим с ней вместе.

Роман покачал головой.

— В таком состоянии это плохая идея.

— В каком?

— Ты всё ещё очень зла.

— А ты всё ещё очень виноват. Получается, никто не подходит.

Он снова сжал челюсти.

— Я не хочу, чтобы Соня оказалась между нами.

— Тогда не ставь её туда.

— Именно поэтому я и хочу сначала поговорить один.

— Вера посмотрела на него.

Теперь она понимала.

Роман хотел быть первым.

Первым объяснить дочери, что родители давно отдалились. Что отец поступил неправильно, но жизнь сложнее. Что Полина появилась уже в почти мёртвом браке. Что мама сейчас потрясена и может говорить слишком резко.

Он ещё ничего этого не произнёс, но Вера уже слышала его будущий рассказ.

— Нет, — повторила она.

Роман нахмурился.

— Ты не можешь запретить мне говорить с собственной дочерью.

— Не могу.

— Тогда о чём мы спорим?

— Ни о чём.

Он понял, что Вера больше не будет обсуждать.

Роман надел пальто. Уже в прихожей остановился возле зеркала, машинально поправил воротник и вдруг замер. Обычно это делала Вера. Она стояла в нескольких шагах и видела, как его пальцы сами разглаживают ткань.

Несколько секунд они смотрели друг на друга через отражение.

— Я не хотел, чтобы всё получилось так, — сказал Роман.

Вера прислонилась плечом к стене.

— А как хотел?

— Спокойно.

— То есть я должна была согласиться.

— Нет.

— А что значит спокойно?

Он устало вздохнул.

— Без ненависти.

Вера подумала.

— Я тебя не ненавижу.

Роман посмотрел на неё с явным недоверием.

— Правда.

— Тогда что ты чувствуешь?

Вера не сразу нашла ответ.

— Пока не знаю.

Он кивнул, будто это показалось ему хорошим знаком.

— Думаю, когда пройдёт первый шок…

Вера невольно улыбнулась.

Вот он.

Настоящий Роман.

Человек, который знал, как будет развиваться её собственное чувство дальше.

Когда пройдёт шок, Вера успокоится.

Когда успокоится, вспомнит хорошее.

Когда вспомнит хорошее, начнёт разговаривать разумно.

Потом согласится не устраивать скандал.

Потом, возможно, даст фотографии.

Потом объяснит Полине, как Нина курила, смеялась и двигала руками.

Роман знал её тридцать лет и потому был абсолютно уверен, что в конце концов Вера снова сделает то, что делала всегда: возьмёт случившийся беспорядок и приведёт его в человеческий вид.

— Что? — спросил он, заметив улыбку.

— Ничего.

— Я позвоню вечером.

— Не надо.

Он нахмурился.

— Почему?

— Я не хочу сегодня с тобой разговаривать.

— Хорошо. Завтра.

— Посмотрим.

Роман взял сумку.

— И всё—таки подумай о фильме. Я не прошу сейчас ничего решать. Просто не делай ничего резко, ладно? Там работает много людей, которые вообще не имеют отношения к тому, что произошло между нами.

Вера смотрела на него несколько секунд.

Даже у двери.

Даже с дорожной сумкой в руке.

Фильм всё равно оставался с ним.

— Уходи, Роман.

— Я просто попросил.

— Я услышала.

Он понял, что продолжать бесполезно. Открыл дверь и вышел.

Вера не закрыла её сразу.

Роман дошёл до лифта, нажал кнопку и поставил сумку на пол. Они находились всего в нескольких метрах друг от друга, но это расстояние уже казалось больше, чем всё, что разделяло их за предыдущие тридцать лет.

Лифт приехал.

Перед тем как войти, Роман обернулся.

— Ты всё равно успокоишься, Вер, — сказал он тихо, без насмешки и даже без раздражения. — Не сегодня. Я понимаю. Но потом мы поговорим нормально.

Вера ничего не ответила.

Двери лифта закрылись.

Она постояла ещё немного, потом заперла входную дверь и вернулась на кухню.

Там осталась его чашка с холодным кофе. На блюдце лежала ложка. На столе был едва заметный круг от мокрого дна чашки, а возле сахарницы лежало только одно кольцо — её собственное.

Вера взяла чашку Романа и вылила кофе в раковину.

Потом вымыла её.

Вытерла полотенцем.

Открыла шкаф и поставила синюю чашку на самую верхнюю полку, туда, где хранилась посуда, которой почти никогда не пользовались. Раньше она стояла внизу, справа, чтобы Роману было удобно доставать её каждое утро.

Теперь удобство Романа перестало быть частью кухонного порядка.

Вера закрыла дверцу шкафа и только после этого взяла со стола своё кольцо. На этот раз она не пыталась надеть его. Отнесла в спальню, открыла маленькую деревянную шкатулку, где хранились серьги, цепочки и несколько старых вещей Нины, положила кольцо внутрь и захлопнула крышку.

В зеркале напротив отражалась их кровать.

Половина Романа была аккуратно застелена.

Вера подошла и одним резким движением сняла его подушку. Наволочку бросила в корзину для белья, а саму подушку отнесла в гостевую комнату. Там, возле двери, всё ещё висел длинный чехол с серебристым платьем матери.

Она остановилась перед ним.

Вчера Роман привёл Полину в квартиру Нины.

Сегодня объяснил, что начал изменять Вере в те месяцы, когда она почти ежедневно сидела возле умирающей матери.

А через несколько минут после этого снова попросил подумать о фильме.

Вера медленно провела ладонью по чехлу.

— Ну что, мам, — произнесла она тихо, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Кажется, ты всё—таки была права насчёт режиссёров.

Она впервые за эти сутки заплакала по—настоящему.

Не красиво и не тихо, как плачут женщины в фильмах Романа. Вера села прямо на край гостевой кровати, закрыла лицо руками и долго не могла остановиться. Перед глазами снова возникала кухня Нины в конце апреля. Холодный пол. Ночник. Голос Романа в телефоне: «Поспи хоть немного, ты себя так угробишь». А где—то рядом с ним тогда находилась Полина.

Самое страшное заключалось даже не в том, что он солгал.

Самое страшное заключалось в том, что Вера ему поверила.

И утром, когда Роман приехал с круассанами, она ещё благодарила его за заботу.

За дверью гостевой комнаты тихо висело платье Нины. В квартире больше никто не разговаривал, не работал телевизор и не шумела вода. Вера сидела одна среди дома, который ещё вчера считала их общим, и постепенно понимала: Роман ошибся только в одном.

Она действительно когда—нибудь успокоится.

Но вовсе не для того, чтобы снова сделать ему удобно.