- -
- 100%
- +
Лариса поставила на стол вторую тарелку, посмотрела на неё несколько секунд и только потом вспомнила, что Артём предупреждал о поздней съёмке. Тарелка была белая, из старого сервиза, который они покупали ещё в начале двухтысячных, когда впервые смогли позволить себе вещи не потому, что они дешёвые, а потому, что нравятся. На краю давно появилась тонкая трещина, похожая на седой волос. Артём несколько раз предлагал выбросить весь комплект и купить новый, но Лариса каждый раз откладывала это на потом. Сервиз пережил три квартиры, ремонт, две разбитые чашки, один переезд и двадцать с лишним лет их семейной жизни, поэтому менять его только из-за маленькой трещины казалось ей какой-то совершенно бессмысленной расточительностью.
Она всё-таки оставила тарелку на столе. Если Артём вернётся голодным, разогреет мясо сам, а если нет, утром она уберёт всё в холодильник. Накрывать еду плёнкой прямо сейчас не хотелось: Лариса знала мужа достаточно долго, чтобы представлять, как он войдёт в квартиру, снимет ботинки возле двери и прежде, чем повесить пальто, заглянет на кухню. Потом обязательно скажет, что ничего не хочет, выпьет стакан воды, постоит у холодильника и минут через пять всё равно спросит, осталось ли что-нибудь поесть. Так происходило после каждой поздней съёмки, после эфиров, презентаций и выступлений. Артём утверждал, что перед камерой есть невозможно, потому что на полный желудок ему тяжело говорить, зато домой возвращался с таким аппетитом, будто весь день разгружал вагоны.
Телефон лежал возле сахарницы экраном вверх. Было без двадцати одиннадцать. Последнее сообщение от мужа пришло почти три часа назад: «Задерживаемся. Не жди». Лариса прочитала эти два слова снова, хотя прекрасно помнила их, и усмехнулась. Не ждать Артёма она так и не научилась. Иногда ложилась спать, конечно, особенно если утром нужно было рано вставать, но всё равно прислушивалась во сне к щелчку замка и просыпалась, когда он тихо проходил по коридору. За двадцать семь лет человек превращается в набор звуков, которые тело распознаёт лучше сознания: в характерный стук ключей о деревянную полку, тяжёлый шаг после долгого дня, шорох снятой куртки, кашель из ванной. Лариса могла не слышать грозу за окном, зато просыпалась, если Артём ночью открывал дверь холодильника.
На кухонном столе, возле второй тарелки, лежал список продуктов на завтра. Сыр, виноград, хлеб из пекарни на углу, две бутылки вина, минеральная вода и тот самый торт, который уже стоял на нижней полке холодильника в огромной картонной коробке. Пятьдесят лет Ларисе должно было исполниться завтра, хотя само число пока воспринималось чем-то вроде чужого возраста, который по ошибке приписали ей в документах. Сорок девять ещё каким-то образом сочетались с человеком, которого она видела в зеркале каждое утро. Пятьдесят звучало иначе. Солиднее, тяжелее и почему-то предполагало наличие ответов на вопросы, которые Лариса по-прежнему откладывала на потом.
Праздник они решили сделать маленьким. Артём в последние месяцы слишком уставал от людей, а Ларисе совершенно не хотелось превращать собственный день рождения в ещё одно мероприятие с фотографиями, тостами и знакомыми мужа, которые сначала спрашивают, как поживает именинница, а через две минуты начинают рассказывать, какое прекрасное выступление Артём провёл в Казани. Пригласили только нескольких друзей, двух Ларисиных коллег и семейную пару, с которой когда-то ездили отдыхать. Артём сам предложил отметить дома. Сказал, что хочет хотя бы один вечер провести не «Соколовым, которого все знают», а просто мужем Ларисы.
Она тогда засмеялась и ответила, что дома он прежде всего человек, разбрасывающий носки возле кровати. Артём обиделся понарошку, поцеловал её в висок и торжественно поклялся ради юбилея складывать носки исключительно в корзину для белья. Это было неделю назад. Обычный вечер, обычная кухня, обычный разговор людей, которые прожили рядом столько лет, что перестали замечать большую часть собственной близости.
Лариса взяла со стола его чашку и понесла к мойке. На дне остался тёмный след утреннего кофе. Артём снова поставил её рядом с раковиной, а не внутрь посудомоечной машины, хотя Лариса раз сто объясняла ему, что чудесных домашних существ, переносящих чашки самостоятельно, в их квартире не водится. Она открыла машину, поставила чашку к остальной посуде и почувствовала знакомое раздражение, настолько привычное и домашнее, что оно даже успокаивало. Вот такие вещи и составляли брак после двадцати семи лет: не только фотографии на годовщины, поездки к морю и слова о любви, но и чужая чашка возле раковины, которую ты молча переставляешь туда, куда человек мог бы поставить её сам.
Детей в этой картине никогда не было. Когда-то отсутствие ребёнка занимало слишком много места между ними, потом постепенно перестало занимать вообще какое-либо. Были врачи, надежды, одна беременность, закончившаяся настолько рано, что Лариса долго не знала, имеет ли право считать её потерей, а затем ещё несколько лет попыток. В какой-то момент Артём первым сказал, что устал смотреть, как каждый новый месяц превращает её лицо в ожидание, а затем в горе. Они сидели примерно на этом же месте, только кухня была другая, маленькая, с жёлтыми шкафчиками и холодильником, который гудел по ночам. Артём тогда взял её за руки и сказал, что семья не становится ненастоящей только потому, что в ней двое.
Лариса плакала у него на плече, потом они долго учились не воспринимать каждую чужую коляску как напоминание о собственной неудаче. Прошло время. Боль действительно отступила, хотя иногда возвращалась совершенно неожиданно, например, когда какая-нибудь молодая коллега жаловалась на бессонные ночи с ребёнком и тут же виновато замолкала, вспомнив, с кем разговаривает. Лариса давно не завидовала этим женщинам. По крайней мере, ей хотелось так думать.
Она выключила свет над плитой, оставив только маленькую лампу над столом. За окном шёл мелкий мартовский дождь, превращавший двор в блестящую чёрную поверхность. Машины стояли вдоль дома мокрыми рядами, редкие прохожие перебегали от подъезда к подъезду, прикрывая головы капюшонами. Завтра синоптики обещали мокрый снег. Лариса специально проверила прогноз утром и подумала, что погода вполне соответствует пятидесятилетию: уже не зима, но весной пока даже не пахнет.
Телефон завибрировал, и она тут же повернула голову. Сообщение оказалось не от Артёма, а от Татьяны из ЗАГСа. Та прислала фотографию огромного букета, который они зачем-то спрятали в подсобке ещё сегодня, и подписала: «Ты ничего не видела». Лариса улыбнулась, ответила изображением закрытых глаз и уже собиралась убрать телефон, когда услышала звук ключа в замке.
Он вернулся на двадцать минут раньше, чем она ожидала.
Лариса выглянула в коридор. Артём вошёл, осторожно прикрыл дверь и некоторое время возился с мокрым пальто. Обычно, заметив жену, он сразу что-нибудь говорил: жаловался на погоду, рассказывал о дороге, спрашивал, почему она не спит. Теперь же он просто снял ботинки, поставил их ровно возле стены и повесил пальто на вешалку. Даже шарф не бросил на тумбу, как делал почти всегда, а аккуратно свернул и положил сверху.
— Ты чего такой тихий? — спросила Лариса, прислонившись плечом к дверному косяку, и только после этого заметила, что он не смотрит на неё. — Опять эфир переделывали до последней минуты?
— Немного затянулось, — ответил Артём и провёл ладонью по волосам, приглаживая влажные пряди. Он выглядел усталым, но не так, как после съёмок: обычно усталость делала его шумнее, заставляла жаловаться и требовать еды, а сейчас в нём чувствовалась странная собранность. — Ты не спишь.
— Как видишь, обладаю удивительной способностью находиться в сознании после десяти вечера, — сказала Лариса и отошла от двери, пропуская его дальше. — Там мясо осталось. Я не стала убирать, потому что знала, что сейчас начнётся твоё обычное «я совершенно не голоден», а через пять минут ты будешь искать хлеб.
Раньше Артём непременно улыбнулся бы. Иногда именно такие маленькие фразы выдёргивали его из рабочего состояния быстрее всего. Сегодня он только кивнул и пошёл за ней на кухню.
Лариса почувствовала беспокойство не сразу. Сначала решила, что муж опять поссорился с кем-нибудь из редакторов или недоволен записью. Артём плохо переносил дни, когда считал собственную работу неудачной, хотя никогда не показывал этого людям. Перед камерой мог спокойно рассуждать об ошибках как естественной части человеческой жизни, а дома по два часа вспоминал неверно построенную фразу и доказывал себе, что нужно было сказать иначе. Лариса привыкла к этим состояниям и знала главное правило: первые полчаса не спрашивать ничего серьёзного.
Она достала из холодильника контейнер с мясом.
— Греть? — спросила она, подняв крышку, и посмотрела через плечо на мужа. — Я всё-таки угадала или сегодня случилось чудо и ты действительно не голоден?
— Не надо, — ответил Артём и сел за стол. Он положил телефон рядом с собой экраном вниз, а затем медленно сцепил пальцы, словно собирался вести сложный разговор с человеком, которого плохо знает. — Лар, сядь, пожалуйста.
Она замерла возле холодильника.
Вот теперь беспокойство пришло сразу.
Не сильное, ещё не похожее на страх, но достаточно неприятное, чтобы кожа между лопатками похолодела. Артём называл её Ларой постоянно, но это «сядь, пожалуйста» прозвучало совершенно чужим. Так он разговаривал с людьми на консультациях, если хотел перейти к тому месту, где простого разговора уже недостаточно.
Лариса закрыла холодильник.
— Ты меня пугаешь, — сказала она, возвращаясь к столу. — Что случилось? У тебя проблемы?
— Со мной всё нормально, — ответил Артём и поднял на неё глаза. Он выдержал взгляд, и именно это оказалось хуже всего. — Я должен тебе кое-что сказать.
Лариса села напротив, но не на своё обычное место. Почему-то выбрала стул сбоку, тот самый, на котором завтра должна была сидеть Света. За спиной осталась столешница, рядом лежал список продуктов, а между нею и мужем стояли две тарелки. Артём посмотрел на них и почти незаметно поморщился.
— Если ты сейчас скажешь, что завтра опять куда-нибудь улетаешь, я тебя убью, — произнесла Лариса, пытаясь усмехнуться. — Я уже купила торт на восемь человек, и половину его мне придётся доедать самой.
Артём не улыбнулся.
Он отвёл взгляд на окно, потом снова посмотрел на неё. Несколько секунд молчал. Лариса услышала, как на кухне гудит холодильник, как вода проходит по трубе где-то этажом выше и как собственный ноготь тихо царапает край стола. Она не замечала, что делает это, пока звук не стал раздражать.
— У меня есть другая женщина, — сказал Артём.
Ноготь перестал двигаться.
Лариса посмотрела на мужа. Слова были совершенно понятны по отдельности. «У меня». «Есть». «Другая женщина». Ни одного сложного выражения. Артём специально построил фразу настолько просто, насколько мог, но смысл почему-то не складывался. Она даже подумала, что речь может идти о клиентке, сотруднице, новой ведущей — о чём угодно, потому что человеческий разум, наверное, именно так и защищается от вещей, которые не помещаются внутрь него с первого раза.
— Что? — переспросила она и почувствовала, что голос прозвучал нормально. Это удивило её больше самих слов.
Артём не потянулся к ней. Не попытался взять за руку. Просто сидел напротив.
— Я встречаюсь с другой женщиной, — повторил он. — Уже давно.
Лариса перевела взгляд на его телефон. Экран оставался чёрным. Она неожиданно вспомнила, как последние месяцы Артём всё чаще носил телефон с собой даже в ванную, но тут же рассердилась на собственную память. Ещё минуту назад эта привычка ничего не значила. Теперь мозг торопливо перебирал последние полтора года, вытаскивал из них опоздания, командировки, отключённый звук, неожиданно появившийся новый пароль и пытался собрать картину задним числом.
— Насколько давно? — спросила она и зачем-то поправила край скатерти. Ткань сдвинулась на сантиметр, одна из тарелок поехала вместе с ней, и Лариса вернула её обратно. — Артём, я спросила, насколько давно.
— Полтора года.
Она перестала касаться скатерти.
На этот раз смысл пришёл мгновенно.
Полтора года.
Лариса посмотрела на мокрое окно и попыталась вспомнить, что происходило полтора года назад. Октябрь? Нет, если считать от марта, получится примерно прошлый сентябрь. Они тогда ездили в Калининград на четыре дня. Артём ругался на ветер, они ели копчёную рыбу возле моря, а вечером в гостинице Лариса обнаружила, что забыла дома зарядку. Артём отдал свою и потом смеялся, что если телефон разрядится у него, страна переживёт отсутствие одного семейного психолога в интернете.
Полтора года.
Получается, тогда она уже была.
— Кто? — спросила Лариса.
Артём чуть сильнее сжал пальцы.
— Кира.
Имя оказалось знакомым. Конечно, знакомым. Лариса видела Киру раз пять или шесть. Молодая женщина из команды Артёма, темноволосая, очень стройная, всегда в брючных костюмах и огромных серьгах. Она приходила на презентацию прошлой книги, один раз была у них дома вместе с остальной командой, когда после съёмок все приехали пить шампанское. Лариса ещё тогда заметила, как легко Кира смеётся над Артёмовыми шутками, но не придала этому никакого значения, потому что над его шутками постоянно смеялись молодые женщины.
— Твоя Кира? — спросила она и услышала что-то неприятное в собственном голосе. — Продюсер?
— Исполнительный продюсер проекта, — автоматически поправил Артём и тут же нахмурился, понимая, насколько неуместно прозвучало уточнение. — Да. Она.
Лариса коротко рассмеялась. Не потому, что ей было весело. Просто именно сейчас уточнение должности любовницы показалось таким нелепым, что другого звука из неё не вышло.
— Очень важно, — произнесла она, глядя мужу в лицо. — Исполнительный. Хорошо, что уточнил.
— Я понимаю, как это звучит, — сказал Артём и наконец потянулся к ней через стол. Лариса убрала руку прежде, чем его пальцы успели коснуться её запястья. Он замер, затем медленно вернул ладонь к себе. — Я не собираюсь оправдываться. То, что произошло, моя ответственность.
— Произошло? — переспросила Лариса. — Что именно произошло, Артём? Полтора года тебя насиловал исполнительный продюсер?
Он прикрыл глаза.
— Не надо так.
— Как?
— Ты прекрасно понимаешь.
Лариса снова посмотрела на вторую тарелку. На ней отражался жёлтый свет маленькой лампы. Ещё двадцать минут назад она думала, будет ли муж есть мясо. Теперь перед ней сидел человек, который полтора года встречался с другой женщиной и предупреждал, что разговаривать с ним нужно правильно.
— Нет, — тихо сказала Лариса и подняла взгляд. — Кажется, я как раз ничего не понимаю. Поэтому давай ты мне объяснишь. Полтора года — это что? Раз в месяц? Каждую неделю? Командировки? Ты уходил с работы и ехал к ней, а потом возвращался сюда?
Последний вопрос оказался тяжелее предыдущих. Она почувствовала это ещё до ответа. Артём тоже почувствовал и несколько секунд молчал.
— Да, — сказал он наконец. — Иногда.
Лариса представила входную дверь. Его ключ. Пальто. Ботинки возле стены. Короткий поцелуй в щёку. «Устал ужасно». Душ. Постель.
В животе что-то болезненно сжалось.
Она встала так резко, что стул отъехал назад и ударился о шкаф.
— Лара…
— Не называй меня так сейчас, — попросила она и подошла к мойке. Там ничего не нужно было делать, но сидеть напротив мужа стало невозможно. Она включила воду, тут же выключила и упёрлась ладонями в край столешницы. — Ты приходил от неё домой?
Артём поднялся.
— Да.
— И ложился со мной?
Он снова замолчал.
Лариса обернулась.
— Артём.
— Да, — повторил он уже тише. — Такое было.
Она смотрела на него, ожидая, что сейчас произойдёт что-нибудь соответствующее этой информации. Возможно, станет трудно дышать. Возможно, захочется кричать. В фильмах женщины бросали бокалы, били по лицу или сползали по стене. Лариса ничего такого не чувствовала. Только неприятный холод в пальцах и желание немедленно вымыть руки, хотя они были чистыми.
— Господи, — проговорила она и провела ладонью по губам. — Господи, какой же ты…
Слово не нашлось.
Наверное, существовало множество подходящих слов, но ни одно не соответствовало мужчине, которого она знала тридцать лет. «Предатель» звучало слишком книжно. «Сволочь» — слишком просто. «Ублюдок» вообще не сочетался с Артёмом в дорогом тёмном свитере, аккуратно сидящим напротив собственного холодильника.
— Я знаю, что сделал ужасную вещь, — сказал он, и голос впервые дрогнул. — Я не хочу сейчас просить тебя понять меня. И тем более не прошу простить.
— Как великодушно.
— Лариса, пожалуйста.
— Что «пожалуйста»? — она повернулась к нему всем телом. — Ты сейчас серьёзно просишь меня выбирать выражения?
— Нет. Я прошу дать мне договорить.
Лариса посмотрела на него и вдруг вспомнила его телевизионные программы. Артём всегда давал людям договорить. Даже если перед ним сидела истеричная женщина, перебивавшая всех в студии, он терпеливо ждал, а потом спокойным голосом говорил: «Теперь попробуем отделить эмоцию от того, что произошло». Женщины после этого плакали ещё сильнее, зрители писали в комментариях, какой Соколов мудрый, а Лариса испытывала гордость.
Ей захотелось ударить его именно за этот спокойный голос.
— Говори, — сказала она, снова села и сцепила ладони на коленях. — Раз уж ты готовился.
Артём вздрогнул.
Совсем немного, но Лариса заметила.
— Я не готовился.
— Конечно.
— Я несколько недель не понимал, как сказать.
— Полтора года понимал, как молчать, а последние несколько недель не понимал, как сказать. Теперь картина стала намного яснее.
— Ты имеешь право злиться.
Лариса подняла брови.
— Спасибо, Артём. Я боялась, что для злости тоже потребуется твоё разрешение.
Он сжал губы и впервые отвёл взгляд. Лариса знала это движение. Артём так делал, когда понимал, что спор сейчас станет только хуже, и сознательно отказывался отвечать на выпад. Раньше ей даже нравилось это качество мужа. Они могли поссориться из-за пустяка, она говорила что-нибудь резкое, а Артём не бросал в ответ первое попавшееся оскорбление. Он умел остановиться.
Теперь Лариса вдруг подумала: возможно, он просто всегда умел выбирать слова, которые выгоднее произнести.
— Ты её любишь? — спросила она.
Этот вопрос не собиралась задавать. Он появился сам и сразу же стал самым важным из всех.
Артём посмотрел ей в глаза.
— Да.
Ответ был быстрым.
Вот теперь что-то действительно заболело. Не там, где полагается разбиваться сердцам в красивых романах, а ниже, под рёбрами, словно Лариса слишком резко вдохнула холодный воздух. Она отвернулась и несколько раз моргнула. Плакать при нём не хотелось. Само желание не имело ничего общего с гордостью; просто слёзы показались слишком интимной вещью для человека, который полтора года приносил домой чужую женщину на своей коже.
— Она любит тебя? — спросила Лариса, когда смогла снова нормально говорить.
— Думаю, да.
— Думаешь?
— Говорит, что любит.
Лариса кивнула. Информация была важной, хотя она пока не понимала зачем.
— И что теперь?
Артём глубоко вдохнул.
— Я хочу уйти.
Лариса посмотрела на него.
Он сказал это почти шёпотом, но именно эти четыре слова окончательно превратили всё произошедшее из отвратительной ошибки в новую реальность.
— К ней?
— Не сразу, — ответил Артём. — Я поживу отдельно. У меня есть квартира возле студии, ты знаешь. Мне кажется, всем будет лучше, если мы какое-то время…
— Не говори «всем».
Он замолчал.
Лариса подняла ладонь.
— Нас здесь двое, Артём. Не «все». Ты и я. Кира сюда пока не переехала, надеюсь.
— Я не это имел в виду.
— Тогда говори за себя.
Он кивнул.
— Мне будет лучше пожить отдельно.
— Вот. Уже честнее.
Артём сел обратно. Лариса осталась стоять. Снизу, из двора, донёсся короткий автомобильный сигнал. Где-то за стеной засмеялся ребёнок, потом взрослая женщина шикнула на него. Дом продолжал жить, как будто ничего не произошло, и это казалось почти оскорбительным.
— Я не хочу устраивать войну, — сказал Артём. — И точно не собираюсь оставлять тебя без всего или превращать развод в борьбу за каждую вещь. Квартира останется тебе. Мне она не нужна.
— Не надо сейчас покупать моё спокойствие квартирой.
— Я ничего не покупаю.
— Тогда зачем ты об этом говоришь?
Артём немного помолчал.
— Потому что я хочу, чтобы ты понимала: я не собираюсь разрушать твою жизнь больше, чем уже разрушил.
Лариса посмотрела на него так внимательно, будто видела впервые. Эта фраза была настолько в его духе, что могла бы прозвучать заботливо при любых других обстоятельствах. Он принял решение уйти, изменял полтора года, а теперь великодушно собирался ограничить объём разрушений.
— Ты правда считаешь, что можешь выбрать, насколько сильно разрушишь мою жизнь? — спросила она.
— Нет.
— Считаешь.
— Лара…
Она ударила ладонью по столу. Не сильно, но обе тарелки дрогнули, а лежащая между ними ложка звякнула.
— Я просила не называть меня так.
Артём откинулся на спинку стула.
— Хорошо. Прости.
Лариса хотела спросить ещё сотню вещей. Где они встречались? Кто начал? Знала ли Кира, что он спит с женой? Что Артём говорил ей о Ларисе? Были ли общие друзья, которые знали? Когда в последний раз он целовал Киру? Был ли сегодняшний вечер после неё? Каждый вопрос тянул за собой картинку, которую Лариса совершенно не хотела видеть, и всё-таки сознание настойчиво строило их самостоятельно.
Она посмотрела на его свитер.
— Ты сегодня был с ней?
Артём понял вопрос сразу.
— Нет. Сегодня была съёмка.
— После съёмки?
— Нет.
Лариса кивнула.
Затем до неё дошло, насколько унизительно сейчас проверять расписание мужа за сегодняшний день, когда перед ней лежат полтора года, о которых она ничего не знала.
— Отлично, — сказала она. — Значит, сегодня мне повезло.
Артём потёр ладонями лицо.
— Я понимаю, что сейчас любые мои слова будут звучать неправильно.
— Нет. Некоторые звучат очень правильно. Например, «полтора года» прозвучало предельно понятно.
Он снова не ответил. Лариса увидела его усталость и с неожиданной ясностью поняла, что Артём тоже переживает этот разговор. Не так, как она, конечно. Но ему страшно, неприятно и тяжело. Когда-то она бы немедленно смягчилась от одного этого наблюдения, потому что двадцать семь лет брака вырабатывают привычку учитывать чужую боль даже во время собственной.
Теперь эта привычка никуда не исчезла.
И от этого стало особенно мерзко.
— Почему сейчас? — спросила она. — Полтора года всё тебя устраивало. Почему сегодня ты вдруг решил стать честным?
Артём поднял голову.
— Потому что дальше так нельзя.
— Какая содержательная причина.
— Потому что я сделал выбор.
Лариса замерла.
Вот оно.
До этого момента какая-то маленькая и очень глупая часть её всё ещё воспринимала Киру как проблему, от которой можно избавиться. Артём признался, они поссорятся, будет боль, потом что-нибудь произойдёт. Люди ведь переживают измены. Сам Артём рассказывал об этом сотни раз. Некоторым удаётся восстановить отношения.
Он сделал выбор.
Не в её пользу.
— Понятно, — сказала Лариса.
Она снова села. На этот раз на своё место. Придвинула стул, положила руки на стол и неожиданно почувствовала, что очень хочет пить. Стакан стоял рядом с мойкой, но подниматься не хотелось.
Артём встал, налил воды и поставил перед ней.
Лариса смотрела на стакан.
— Ты серьёзно?
Он не понял.
— Что?
— Вода.
— Ты всегда просишь воду, когда нервничаешь.
Лариса подняла глаза.
Вот так просто.
Он знает, что она просит воду, когда нервничает. Знает, какую подушку она подкладывает под спину, когда болит поясница. Знает, что зимой она не может уснуть, если ноги холодные. Знает, что Лариса ненавидит изюм, боится ос и всегда читает последнюю страницу детективов раньше времени. Этот человек знает её лучше всех на свете.
И любит другую женщину.
Она взяла стакан и сделала глоток.
Вода действительно помогла.
— Ладно, — сказала Лариса, поставив его обратно. — Значит, ты уходишь. Завтра у меня день рождения. Наши друзья должны прийти в семь. Что мне им сказать?
Артём не ответил сразу.
Он посмотрел на список продуктов, потом на коробку торта, край которой был виден за стеклянной дверцей холодильника.