Лихолесье. Горький мёд, чёрная зависть

Глава 4. Гроза над Лихолесьем

Солнце медленно сползало к самым верхушкам высоких сосен, окрашивая небо в цвет запекшейся крови. В доме старосты стояла тягостная тишина, нарушаемая лишь мерным скрипом половиц под ногами Варвары. Она расхаживала перед дверью клети, нарочито громко звеня ключами.

– Ну что, сидишь, Ивана своего ждешь? – Варвара приникла к дверной щели, и её голос сочился ядом. – Зря глаза проглядела в оконце. Я давеча у мужиков на площади спрашивала – укатил твой Иван еще в полдень, только пыль столбом поднял. Небось, и имени твоего не вспомнил за околицей. Поматросил «купец» деревенскую дурочку, да и поехал к своей городской невесте.

В клети было тихо, но Варвару это только раззадоривало. Она ударила ладонью по дубовой доске двери и радостно зашептала:

– Тятя-то к мельнику ходил, Настька! Небось, сватать тебя будет за его сына, чтобы позор наш прикрыть, пока пузо на нос не полезло. Будешь у них в муке валяться до гроба, зато при муже! Поделом тебе, вертихвостка!

Услышав это, Настя похолодела. Ужас, ледяной и липкий, сдавил горло. За сына мельника? Жизнь в один миг превратилась в черную яму. Она забилась в угол, прижав ладони к ушам.

В этот момент тишину двора прорезал гулкий, грозный топот множества копыт. Собаки зашлись в испуганном лае. Варвара тут же вихрем понеслась к крыльцу, а Настя вздрогнула. «Неужто уже? – пронеслось в голове. – Неужто мельник со сватами приехал, так скоро?» Каждая секунда теперь казалась шагом к плахе.

Когда грохот копыт уже на подворье раздался, Варвара стояла на крыльце и поспешно оправляла сарафан. Десять всадников в алых плащах оцепили двор. Впереди на вороном жеребце скакал воин, чьи доспехи холодно поблескивали в лучах заходящего солнца.

Варвара вспыхнула, сердце её забилось в радостном предвкушении. «Приметил! Князь приметил! – торжествовала она. – На ярмарке, видать, заприметил!» Она уже видела себя в княжеском тереме, поглядывая на статного всадника.

– Староста! – голос всадника пророкотал над двором. – Выйди к свету.

Выйдя из дому, Василий склонился в глубоком поклоне, едва не касаясь лбом досок крыльца.

– Здравствуй, надежа-государь… Какими судьбами в нашу глушь? Неужто мертвяки наступают?

– Мертвяки подождут, – отрезал Всеволод, придерживая коня за уздцы.

– Верно, государь, – засуетился Василий, – старшая вот, Варвара, первая помощница в доме…

– А младшую, слыхал я, Настасьей звать? – перебил его Всеволод, и голос его чуть дрогнул, став глубже. – Веди её ко мне, Василий. Дело у меня есть к ней… и к тебе.

Варвара похолодела. Улыбка сползла с её лица, оставив лишь гримасу злобы. Опять Настька! Даже князь приехал за этой вертихвосткой!

– Слышал я, Василий, что ты дочь свою под замок посадил, что честью её попрекаешь из-за гостя приезжего.

Варвара, притаившаяся за спиной отца, вдруг почувствовала, как подкашиваются ноги. Князь смотрел прямо на неё, и в его взгляде была такая мощь, что хотелось провалиться сквозь землю.

– Государь… – заикнулся Василий, бледнея. – Девка спуталась с проходимцем… Позор на мой дом… Я лишь уму-разуму учил…

– Проходимцем? – Всеволод махом спрыгнул с коня, сделал шаг вперед и сталь его доспехов хищно звякнула. – Взгляни на меня, староста. Хорошо взгляни. – Неужто ты во мне князя не признал, раз перечить вздумал?

– Прости, государь! Не вели казнить! – Василий согнулся в три погибели, указывая на распахнутую дверь. – Проси войти в дом, светлый князь! Негоже на дворе такие речи вести. Варвара, живо на стол неси!

Всеволод тяжелой походкой вошел в горницу. Он сел во главе стола, не притрагиваясь к меду. Его молчание давило сильнее любого крика.

– Веди дочь, Василий. Здесь говорить будем.

Староста вихрем вылетел во двор к клети.

– Дочка, выходи! – закричал он, неистово гремя засовами.

– Не выйду! – звонко отрезала Настя из темноты. – Раз запер без вины, раз поверил наговорам злым, так и сидеть буду, пока сама выйти не захочу! И за мельника замуж не пойду, хоть на всю жизнь под замком оставь!

– Какой мельник, дура?! – Василий в ужасе схватился за голову. – Там сам Князь Всеволод Полесский в горнице сидит! Тебя требует!

– И князь мне ваш ни к чему, пусть едет, откуда приехал! Не вещь, чтобы князю меня показывать!

– Пойми ты, – зашептал отец, срываясь на хрип, – коли не выйдешь, он мне голову велит снести прямо здесь! Да и Ивана твоего, если словят, казнят без суда!

Настя замерла. Холодная мысль пронзила её: Князь действительно может поймать Ивана и погубить его. «Раз отец родной лжи поверил, – отчаянно подумала она, – так я Князю всё скажу. В ноги паду, всю правду открою, чтобы Ивана не тронул».

Она вышла, поправляя юбки, и Василий почти бегом повел её в дом. В горнице повисла мертвая тишина. Настя шла, не поднимая глаз, видя только грубые половицы и алые полы княжеского плаща.

– Вот она, государь… Настасья, – пролепетал отец и отступил к Варваре, что застыла в углу.

Настя глубоко вздохнула и подняла голову:

– Великий князь… – начала она, готовясь молить о пощаде.

Но слова застряли в горле. Перед ней сидел её Иван. Только теперь его плечи укрывал плащ, отороченный соболем, а на поясе висел меч с золотым эфесом. Мир вокруг заложило звоном, будто кто-то ударил в огромный колокол.

Всеволод резко поднялся. В его глазах Настя прочитала такую мольбу о прощении, что у неё перехватило дыхание, но она тут же отшатнулась.

– Ты… – выдохнула она.

Краска мгновенно залила её лицо. Стыд, густой и едкий, обжег изнутри сильнее лесной хмари. Перед глазами в миг пронеслись их утренние встречи. Она ведь совсем не думала, что говорит, не взвешивала ни единого слова! По-простому, без всякого чина, болтала с ним, поддразнивала и задорно смеялась над его неуклюжестью. Каждое вольное слово теперь казалось ей смертным позором. Она учила его, государя, траву собирать, точно несмышленыша какого, и, о боги, она ведь самого Князя Полесского по носу щелкнула! Настасья чувствовала себя жалкой шутихой, деревенской дурочкой, над которой Князь в своей соболиной шубе просто забавлялся от скуки.

– Настенька… – тихо произнес он, делая шаг к ней. – Я сегодня утром у дуба должен был открыть тебе всё…

Он робко коснулся её запястья, но Настя вырвала руку так резко, будто коснулась раскаленного ухвата.

– Так ты, значит, Князь? – голос её задрожал и сорвался. – А я-то, дура, думала – человек ты честный! Купцом прикинулся, чтобы над деревенской девкой посмеяться? Доверие моё испытал, а теперь в соболях пришел?!

На подворье и в доме стало так тихо, что было слышно стрекотание кузнечиков. Люди в дверях замерли с открытыми ртами: простая девка отчитывала самого Князя!

– Я боялся! – воскликнул Всеволод с неприкрытой болью. – Боялся, что испугаешься ты титула моего!

– Ложью любовь не строят, Всеволод Полесский! – Настя отступила к дверям, и голос её, чистый и звонкий, ударил под своды горницы. – Не видать тебе меня, и княжество твоё мне прахом кажется, коли правитель в нем – лжец!

После этих слов в избе воцарилась такая тишина, что стало слышно, как на столе догорает лучина. Дружинники, суровые мужи, видавшие виды, замерли, не смея шелохнуться. Василий-староста побледнел так, что стал белее собственной рубахи, а Варвара в углу даже рот приоткрыла, забыв о своем торжестве. Сказать такое в лицо Князю, хозяину этих земель, чье слово было законом жизни и смерти… Это было не просто дерзостью, это было безумием.

Пока все пребывали в этом оцепенении, точно громом пораженные, Настя вихрем выметнулась из избы.

– Настя! Настасья, стой! – закричал Всеволод, первым очнувшись от шока.

Он бросился за ней, едва не снеся дверной косяк плечом. Выскочив на крыльцо, Князь увидел, как красный подол её сарафана мелькает уже у самых ворот подворья.

– Стой, безумная! Назад вернись! – кричал он, сбегая по ступеням.

Всеволод бежал так быстро, как только позволяли тяжелые доспехи, но Настя, гонимая огнем обиды и жгучим стыдом, была быстрее.

Глава 5. Тень Лихолесья

Настасья влетела под сень леса, не чуя под собой ног. Серая мгла, что еще мгновение назад робко жалась к опушке, теперь жадно сомкнулась за её спиной, отсекая и отцовское подворье, и тяжелый топот княжеских коней. Туман здесь был густой, липкий, его, казалось, можно было потрогать рукой, точно влажное сукно. Он забивался в рот и ноздри, мешая дышать, и гасил все звуки, превращая мир в ватное, белое безмолвие.

Она бежала, пока легкие не начало жечь каленым железом, а в ушах не запульсировал тяжелый, медный звон. Нога соскользнула в скрытую под хвоей яму, гнилой корень вцепился в щиколотку, и Настя кубарем покатилась в колючие заросли. Удар вышиб дух. Она повалилась ничком, вжавшись лицом в холодный мох, пахнущий сыростью и старой прелью.

Долгое время слышен был только её надрывный, хриплый вдох. Но вот мало-помалу звон в ушах утих, дыхание выровнялось, и лесная тишина навалилась всей своей тяжестью. Ум, затуманенный жгучей обидой, наконец прояснился.

Настасья поднялась на колени, морщась от кусачей боли в ладонях – мелкая щепа и острые камни больно впились в кожу, иссекая её в кровь. Она принялась судорожно отряхивать изгвазданный подол, и в этой тишине её собственная глупость ударила по сердцу сильнее любого падения.

Она ведь сама рассказывала «Ивану» страшные сказки об этом месте, предостерегала от Лихолесья, а теперь сама же прыгнула в пасть зверю. И ради чего? Стыд, тяжелый и едкий, сдавил горло. Настя вспомнила, как кричала Всеволоду в лицо, как назвала его лжецом, не дав и слова вымолвить. Она поступила точь-в-точь как батюшка её. Тот тоже, послушав наветы Варвары, не пожелав искать правды, закрыл сердце на засов и упрятал дочь под замок. Теперь и она сама стала такой же – скорой на неправый суд, гордой и глухой.

– Коли суждено мне здесь сгинуть, – прошептала она в белую муть, – так пусть так и будет.

Вдруг туман впереди качнулся. Из марева проступила высокая тень. Сердце Настасьи подпрыгнуло, обливаясь внезапной радостью:

– Всеволод? – выдохнула она, подаваясь вперед.

Но радость опала серой золой. Тень приближалась неестественно, дергано. До Насти донесся запах – приторный, тошнотворный, будто запах старого, гнилого мяса. Существо волочило за собой перебитую ногу, и этот звук – скрежет ржавого железа о камни – заставил волосы на затылке зашевелиться.

Настасья замерла, не в силах даже вскрикнуть – вонь мертвечины застряла комом в горле. Тварь медленно, будто упиваясь её безумным страхом, сокращала расстояние. Из тумана один за другим стали выступать другие силуэты – немые, холодные, в истлевшей стали. Кольцо нежити смыкалось.

Мертвый воин протянул к её лицу иссохшие, землистые пальцы. От него несло самой Смертью, древней и голодной. И когда костлявая кисть почти коснулась девичьей щеки, воздух вдруг взорвался стальным свистом.

Всеволод возник словно из ниоткуда, вылетев из тумана яростным вихрем. Одним махом меча он снес мертвяку руку, отшвыривая тварь назад. Лицо князя было белее его сорочки, а глаза горели таким огнем, перед которым отступила сама мгла.

– Настя, назад! – рявкнул он, заслоняя её широкой спиной от нахлынувших мертвецов.

Всеволод двигался так быстро, что взгляд Настасьи едва поспевал за всполохами его клинка. В этом густом, ватном тумане он казался единственным живым существом – яростным, сереброликим воином. Исчезла его мягкая улыбка весёлого купца Ивана, не осталось и следа от той давящей суровости, с которой Князь пришел в её дом. Сейчас перед ней был тот, кто пришёл ей на помощь, потому что действительно очень её любит.

Один из мертвецов, рослый, в ржавом шлеме, пер напролом, не зная страха. Всеволод, рванувшись навстречу, с коротким рыком вогнал клинок ему прямо в грудь. Сталь с хрустом прошла сквозь истлевшие ребра, пронзив тело врага насквозь. Но мертвец даже не вздрогнул. Напротив, он словно только того и ждал – по насаженному на меч клинку он двинулся вперед, сокращая расстояние, притираясь к Всеволоду почти вплотную.

Прежде чем Князь успел выдернуть меч или оттолкнуть тварь, мертвяк рванулся к его шее. Раздался противный хруст и треск рвущейся ткани – гнилые зубы впились в плечо Всеволода, глубоко раздирая кожу и мышцы.

Князь вскрикнул, лицо его побелело от боли и омерзения, но он не отступил. Уперевшись свободной рукой в грудь твари, он с силой вырвал клинок и круговым ударом снес мертвецу голову. Настасья увидела, как на богатом кафтане, по золотому шитью, быстро поползло темное, густое пятно.

– Всеволод! – вырвался из её груди надрывный крик.

Но Князь не упал. Напротив, ярость его вспыхнула еще жарче. С рыком он начал бить еще хлеще, еще беспощадней, пока мертвецы не начали пятиться, растворяясь в серой мути. Туман вдруг дрогнул и стал отступать, точно сам Лес, насытившись кровью, решил отпустить свою добычу.

Не теряя времени, они бежали к опушке, не смея оглядываться. Лишь когда под ногами снова оказалась твердая земля, а за спиной осталась угрюмая стена леса, силы покинули Всеволода. Он пошатнулся и бессильно опустился на колени, прижимая руку к раненому плечу.

Настасья, немедля ни секунды, опустилась рядом. Дрожащими руками она подхватила край своего сарафана и, с треском оторвав широкую полосу ткани, принялась перевязывать рану её спасителя.

– Безумный… Каков же ты безумный! – ворчала она сквозь слезы, стараясь затянуть узел крепче. – Зачем пошел? Зачем собой рисковал, жизни не жалея? О княжестве ты подумал? Что бы делала земля Полесская без князя своего?!

Всеволод поднял на неё глаза – туманные от боли, но бесконечно нежные. Он поймал её ладони, испачканные в его собственной крови, и прижал их к своим губам.

– Княжество… – хрипло выдохнул он. – Княжество и без головы выстоит. Там бояре умные, воеводы верные, они справятся. А вот я без тебя, Настенька… я без тебя уже никогда не смогу. Ни дня, ни часа.

От этих слов у Настасьи перехватило дыхание. Она смотрела на него, израненного и измученного, и понимала, что вся её былая обида осталась в том лесу.

Когда они, поддерживая друг друга, вышли к тракту, их встретила тяжелая, застывшая тишина. Василий, бледный и всклокоченный, едва не падал с ног от изнеможения – дружинники держали его за плечи мертвой хваткой. Как только Настя скрылась в лесу, отец, обезумев от горя, рвался вслед за ней, готовый с голыми руками идти против любой нечисти, лишь бы спасти свое дитя. Но воины стояли стеной.

Князь, уходя в туман, оставил четкий и суровый приказ: дружине в лес не входить, жизней зазря не класть, а главное – беречь старосту, не пускать его на верную погибель. Всеволод знал, что это его битва, и не желал, чтобы кровь его людей или отца Настасьи оросила корни тёмного леса.

Увидев князя с Настасьей, выходящих из тёмного леса, Василий обмяк в руках воинов, по лицу его потекли слезы облегчения. Дружинники же, суровые мужи, видавшие виды, склонили головы перед своим господином. Они видели его разорванное плечо, видели, как он прижимает к себе простую девушку, и в этой тишине всё стало ясно без слов. Даже Варвара, стоявшая чуть поодаль, прикусила губу, понимая, что её козни рассыпались прахом.

Глава 6. Горький мед и черная плата

Прошло несколько дней. Деревня гудела, готовясь к небывалому торжеству.

Всеволод сидел в горнице, пока Настя осторожно меняла ему повязку. Рана на плече выглядела странно: края не покраснели, как от обычного воспаления, а посинели, и тонкие темные жилки разбегались от укуса вглубь плоти. Боль была невыносимой – тупой и пульсирующей. Ни одно ранение мечом или стрелой в жарком бою не изнуряло его так сильно.

– Болит, Всеволод? – Настя тревожно заглянула ему в глаза.

Всеволод заставил себя улыбнуться, хотя каждое движение отдавалось огнем в руке.

– Пустое, Настенька. Заживет. Не такие дыры в походах латали, – соврал он, перехватывая её руку и целуя ладонь. – Ты лучше о празднике думай. Уходи, девичьи дела не ждут.

Как только Настя вышла, Князь со стоном откинулся на лавку. Он снова лгал ей, но теперь – чтобы сберечь её покой. Однако из темного угла за дверью за этим наблюдали злые глаза. Варвара приникла к щели, сжимая кулаки. Она видела, как Князь кривится от боли, видела его слабость. «Болеет… – злорадно подумала она. – Смерть лесную в крови принес. Ну и поделом. Заберут тебя мертвецы, а Настька вдовой в девках останется».

Злоба жгла Варвару. В сундуке матери она уже нашла спрятала венец – старинный, жемчужный, который по праву старшинства должен был достаться ей.

В тот же вечер в доме старосты поднялся крик. Мать Насти и Варвары кинулась к заветному сундуку, чтобы достать родовое сокровище, но сундук был пуст.

– Пропал! Нету! – причитала мать, выкидывая вещи на пол. – Как же без благословения-то? Как без венца девку замуж вести?!

А в это время за овином Варвара со злобным торжеством смотрела, как в костре чернеет и рассыпается жемчуг, как плавится серебряная нить материнского наследства. «Не наденешь его, дрянь, – шипела она, – Раз я замуж первой не пошла, так и тебе материнского благословения не видать».

Василий топал ногами, требуя признаний, домочадцы бегали по углам, а Настя стояла в стороне, бледная и тихая. Она лишь грустно смотрела в окно, понимая, чьих рук это дело, но не желая затевать свару перед свадьбой. Её печаль, тихая и глубокая, не укрылась от взгляда Всеволода.

Узнав о пропаже, князь лишь нахмурился и тут же призвал своего гонца:

– Скачи к моим обозам, что встали у переправы. Привези ларец из красного дерева. Тот, что для особого случая берегли.

В день свадьбы, когда гости уже собрались, а Настя была готова идти в простой ленте, на подворье торжественно внесли подарок Князя. Гости ахнули. В ларце лежал венец небывалой красоты: золото тончайшей работы, усыпанное самоцветами, что сияли ярче утренних рос. Это было украшение, достойное царицы, и оно затмило всё, что Варвара пыталась уничтожить.

Праздник развернулся на весь двор. Столы ломились от яств, каких деревня не видывала: здесь были и запеченные лебеди, присланные из княжеских запасов, и огромные осетры на серебряных блюдах, и горы медовых коврижек. Дом старосты был убран хвойными лапами и расшитыми полотенцами, а воздух дрожал от песен и смеха.

Во главе стола, на почетном месте, восседали молодые. Настя в золотом венце, присланном Всеволодом, казалась сошедшей с небес зарей. Самоцветы на её челе ловили блики солнца, а расшитый жемчугом наряд делал её величественной и в то же время хрупкой. Рядом с ней сидел Всеволод. Несмотря на бледность и затаенную боль в плече, он выглядел истинным правителем – суровым, но светящимся тихим счастьем всякий раз, когда его взгляд падал на невесту. Гости шептались, любуясь ими: «Красивая пара, ровно лебедь с соколом».

Но Варвара не видела красоты. Она стояла в тени навеса, сжимая в кармане пустой пузырек. В нем была настойка полыни и аконита – горькая, как сама желчь, и едкая, способная перехватить дыхание. Она успела плеснуть её в ритуальный кубок, когда все отвлеклись на вынос свадебного каравая.

«Ну, теперь посмотрим, – злорадно думала Варя, кусая губы. – Сейчас пригубит, сожмется вся, выплюнет святой напиток на глазах у дружины! Князь такого позора не стерпит, решит, что сама нечисть ей горло сводит. Бросит её здесь, прямо за столом!»

Настал торжественный миг. Старый Василий поднял кубок, наполненный лучшим медом.

– Испивать вам одну судьбу на двоих! – провозгласил он. – Пейте до дна, чтобы жизнь была сладкой!

Жених и невеста встали друг против друга. Они переплели руки – крепко, ладонь в ладонь. Настя первой поднесла край чаши к губам. Она сделала глоток… и замерла. Глаза её расширились, лицо мгновенно стало белым, как полотно. Горечь была такой жгучей, что в горле словно вспыхнул пожар. Она попыталась сделать второй глоток, но дыхание перехватило, и она со стоном опустила чашу.

В толпе гостей пронесся испуганный вздох.

– Не пьет! Горько ей! – зашептали бабы. – Быть беде! Не судьба им вместе быть!

Варвара в углу едва не заплясала от восторга. Она уже видела, как Всеволод, разгневанный «дурным знаком», оттолкнет Настю.

Но князь, взглянув в полные слез и боли глаза невесты, всё понял. Он заметил едва уловимый запах полыни, исходящий от чаши, и его взгляд на мгновение метнулся к Варваре – та аж присела под его гневом. Однако Всеволод не стал искать виноватых сейчас. Он крепко перехватил руки Насти, притянул её к себе и громко, так, чтобы слышали в самых дальних углах, произнес:

– Вижу, недобрые люди в наш мёд яду подмешали! Хотят, чтоб жизнь наша горькой была! Но не знают они, что любовь моя любую отраву пересилит. Что не сможет испить жена – то муж до пьёт!

Он забрал чашу из её дрожащих рук и, не разрывая переплетения их запястий, припал к кубку. Он пил долго, жадно, хотя жилы на его шее вздулись, а лицо окаменело от невыносимого вкуса. Он выпил всё до последней капли, перевернул чашу вверх дном и громогласно объявил:

– Мы с тобой теперь и в радости, и в горести вместе будем! Твою боль я себе возьму, твою горечь сам выпью! А тем, кто зла нам желал – пусть их же яд им нутро и выжжет!

Настасья лишь вскинула ресницы, и в очах её, полных слезного блеска, Всеволод увидел и свою судьбу, и свой крест. Не побоявшись люда честного, Князь властно притянул её к себе, смыкая руки на тонком стане. Медленно, бережно, словно касаясь самого сокровенного, что дано человеку на земле, он припал к её устам долгим, заветным поцелуем. Была в нём и сладость хмельная, и горечь, и клятва, что крепче любого камня. Настасья замерла, покорно и нежно отвечая на ласку, и чудилось в тот миг, будто само дыхание земли затаилось, благословляя их союз перед лицом надвигающейся тьмы.

Двор взорвался восторженными криками. Дружинники гремели мечами о щиты, мужики шапки в воздух бросали – такая верность Князя покорила всех.

Варвара смотрела на это, и в её груди словно что-то лопнуло. Её план, её яд – всё пошло на пользу этой ненавистной Настьке. Не помня себя от ярости и бессилия, она развернулась и бросилась прочь. Мимо овинов, мимо ворот, под улюлюканье пьяных гостей, она бежала туда, где за околицей ждал серый ненасытный туман. Ей казалось, что там, среди мертвых, она найдет свою смерть, чтобы только не видеть счастья Настькиного.

Глава 7. Проклятие и плата

Варвара бежала, не разбирая троп. Праздничные песни и гул свадьбы затихали, сменяясь утробными вздохами девушки. Злоба выжигала ей легкие, толкала в спину, гнала прочь от терема, где праздновали чужое счастье. Она неслась к лесу, надеясь лишь на одно – сгинуть. Пусть лесная чаща заберет её, пусть мертвяки разорвут её плоть, лишь бы не видеть, как сияет Настька в золотом венце. Смерть казалась Варваре избавлением от того пожара, что полыхал в груди.

Но Лес не спешил ее убивать. Напротив, он услужливо расступался, гася хруст веток под её ногами. Деревья кривили свои корявые спины, пропуская её в самую глушь, точно признавая в этой исступленной ярости свою, родную кровь.

Варвара запнулась о корягу и рухнула ниц, врываясь пальцами в прелую листву. Тяжело дыша, она подняла голову и замерла: под её ладонями белело не дерево. Из-под черной земли, обнаженные недавним ливнем, глядели пустые глазницы. Старые, пожелтевшие кости устилали землю, точно мостовую. И здесь же, в тумане, возникла она – кривобокая, вросшая в землю избушка, чьи слюдяные окна глядели мутно и неживо. Медленно поднявшись, Варвара осторожно подошла, дрожащей рукой толкнула дверь и осторожно заглянула.

Внутри было темно и пыльно. Пахло сухими травами и застоявшимся могильным хладом. В углу, у очага, сидела сгорбленная старуха и пряла. Нить в её руках была белой, как кость, но стоило Варваре переступить порог, как пряжа потемнела, наливаясь цветом запекшейся крови.

– Кто ты? – выдохнула Варвара, вжимаясь спиной в притолоку. – Почему в такой глуши живешь?