Обернись!.. Часть первая

Куда девается из сердца доброта?

Где спрятана причина отчужденья?

Как заполняют мрак и пустота

Глаза, живые в прошлое мгновенье?

В каком впитавшем злобу урагане

Не выстояли человеческие связи?

Кто куклами в кошмарном балагане

Готов всё утопить в зловещей грязи?

Кружатся в воздухе ответы на вопросы,

Казалось, руку протяни, возьми.

Да только сделать это так непросто –

А вдруг в ответе одно слово: «Мы»?!!

Вдруг это сами мы всему виною?

Вдруг сами выбрали такой свой путь?

Вдруг сами стали этой пустотою,

И в жизнь нас уже больше не вернуть?

Вдруг наша искажённая реальность

Лишь плод стараний только наших рук?

Перемешав нормальность-ненормальность

Вокруг клубится страх всех этих «вдруг».

Мне страшно, что сама задета пустотою,

Мне нужен мой единственный ответ.

Узнать Его и… В огонь жизни с головою,

Сжечь пустоту и выбраться на свет!

– Можешь начинать.

– Знать бы ещё с чего.

– Звучит банально, но… Попробуй с начала.

– От самого рождения?

– А ты помнишь? Нет? Тогда с того, как тебя сюда занесло. Или чуть раньше.

– Или не чуть. Ладно, слушай. Жила-была девочка Маша…

– Стоп. Я у тебя спросить хотел, как из Маррии получается Маша? А Машенька?

– Дома я была Мария.

– Мария, Ма’ррия. Это понятно. Звучание близкое. Но Маша как?

– У нас имена по-другому сокращаются, не так как здесь. Из моего ещё и Маня получается и Маруся, и Муся, и Мура.

– Оригинально. У вас принцип образования имён специфический. А Машенька?

– Это, как бы, если ласково, а если грубо или для друзей, то Машка.

– Ещё интересней. Грубо или для друзей. И как это совмещается?

– Нормально совмещается. На друзей не обижаются.

– Совсем?

– За имя.

– Ладно, почти понял. Маша, Машенька… Машка. Мне так можно? Не обижаешься?

– Можно. Но лучше, как было. Мне больше нравится то, которое ты придумал.

– Мне тоже, оно тебе подходит. Рассказывай.

– Рассказываю. Итак, жила-была я…

– Снова стоп. Ты и сейчас есть и живёшь. Так?

– Ну, знаешь ли! Я тебе покрасивее рассказать пытаюсь. А ты…

– Это не «покрасивее», это так, словно тебя давно нет, но ты же есть. Ты есть?

– Я – есть! Не хочешь «покрасивее», будет, как получится.

ГЛАВА 1 – Про сон, платье и озеро

На то, что поиски смысла моей жизни в тот день успехом не увенчаются, намекала даже природа. Тягучая серая морось не желала ни прекращаться, ни становиться полноценным дождём. Мне нравились дожди, и тёплые летние, и проливные осенние, но безобразие, творившееся сейчас за окном, лишь нагоняло тоску. Она витала повсюду: в полутёмной комнате, в размытых красках улицы, в мыслях и настроении. А ведь с утра было по-другому.

Проснулась я с ощущением сказки. Это трудно объяснить словами. Сумасшедший коктейль из лёгкости полёта, ожидания чуда, уверенности, что всё будет хорошо, и лёгкой грусти. Для себя я определяла это именно так – ощущение сказки. Оно всегда появлялось после моего Сна. Да, вот так, с большой буквы. Простые сны я обычно почти не помнила. Этот же – в мельчайших подробностях, в оттенках и запахах. А вот когда он приснился первый раз, вспомнить не могла. Кажется, мой Сон родился и живёт вместе со мной.

Я вижу одно и то же место. Поляна с невероятными цветами, наяву таких никогда не встречала, я чувствую их аромат, тонкий, нездешний. Где-то рядом шумит река, её только слышу, но уверена, что это река. Широкая дорога огибает полянку и стремится к бело-синим горам. Сами горы в пушистых шапках из облаков будто бы совсем рядом, но я точно знаю, что они бесконечно далеко. И Он. Я не знаю, кто он, ни разу не видела Его лица. Я знаю лишь то, что Он – единственный, кто нужен мне в жизни, что без Него этой самой жизни для меня просто нет. А Он идёт по дороге к невозможно далёким горам. Я бегу за ним, зову, кричу: «Обернись!». Он замедляет шаг и… И я просыпаюсь.

Пытаться заснуть обратно бесполезно. Сон тает в рассветных лучах солнца, он всегда приходит только под утро. А мне остаётся ощущение сказки, грусть и ожидание следующего раза.

Почему мой Сон повторяется снова и снова, почему я так жду его – не знаю. Появлялась как-то мысль выяснить у психологов, что это значит, но быстро поняла – не хочу. И боюсь. Я очень боюсь потерять всё, что чувствую после него. Почти так же сильно, как хочу, чтобы Он обернулся, и боюсь, что Он всё-таки обернётся.

В тот день, помимо привычных ощущений, Сон развернул мои мысли в непривычное русло. А может причиной тому стало совсем близкое, просто уже завтрашнее замужество. Или всё вместе. В результате, уставившись в серую пелену за окном, я сидела в обнимку с большой чашкой кофе и сигаретой и размышляла о смысле жизни. Конкретной моей жизни. Выводы получались неутешительные. К моим двадцати восьми уже почти прожитым годам добиться чего-либо существенного не удалось.

Детское желание стать врачом мгновенно перекочевало в разряд несбыточных при попытке полистать «Анатомический атлас». Честно утащенная из шикарной библиотеки Зинкиного дедушки книга нокаутировала меня первыми же наугад открытыми страницами. Оказалось, что я совершенно не переношу вид человеческого тела с его, так сказать, внутренней стороны. Даже на картинках. Едва взглянув на красочное изображение чего-то из органов, я плавно съехала в обморок и даже не пискнула на прощанье. Доктора на такую специфическую патологию только руками развели. Теми же самыми, какими потом на меня с ней махнули после нескольких бесплодных попыток примирить мою физиологию с анатомией живых организмов. Выписали справку-освобождение от школьных уроков подобной направленности, пообещали описать мой уникальный случай в умных журналах и сослали в неизлечимые.

Распрощавшись с мечтами о медицине, я благополучно отучилась в педагогическом, в школу по специальности устроиться не смогла, в городе соотношение свободных вакансий и выпускников местного института складывалось не в пользу вакансий, и мирно работала в детском саду. Работа мне нравилась. Кроме одного «но». Прожить на зарплату воспитателя без дополнительного дохода оказалось не очень реально. Поэтому приходилось подрабатывать в магазине и писать курсовые и дипломные работы для новых студентов бывшей альма-матер. Эта часть работы, особенно магазинная, мне нравилась намного меньше, но позволяла более-менее достойно обеспечивать себя, а со «студенческих» доходов удавалось ещё и побаловаться чем-нибудь не глобально требующимся, но очень хотевшимся.

Честно говоря, карьера получилась так себе и расти в ближайшее время явно не планировала. В принципе, ситуация стандартная для большинства провинциальных городов, но меня это почему-то не утешало. Бросить всё и отправиться покорять мегаполисы мне не хватало храбрости. Я откровенно трусила ехать в неизвестность без знакомых, связей, денег. Семья меня всецело в этом поддерживала. Стоило лишь заикнуться о возможности переезда, как родственники в один голос начинали вещать об ужасах и кошмарах, подстерегающих беззащитных девушек в… А неважно где, но стоит им лишь отдалиться от отчего дома на расстояние, превышающее маршрут городского автобуса и… Так что из родного города я не рыпалась, воспитывала малышню, сидела на кассе и энный раз заканчивала за кого-то свой институт.

На личном фронте обстановка складывалась ненамного веселее. Все попытки серьёзно встречаться с кем-либо заканчивались пшиком. Таинственный Он из Сна слишком прочно поселился во мне. Сознательно, подсознательно или вовсе бессознательно я искала Его. С каждым годом веры в то, что сказка станет былью, становилось всё меньше, но… Но все, кто не Он, на каком-то этапе неизменно отправлялись в отставку. У моих родственников по этому поводу давно стала хитом песня о кошмарах и ужасах, подстерегающих беззащитных одиноких девушек, стоит им не выйти вовремя замуж. О Нём они, конечно, не знали, о Нём не знала даже Зинка, а потому в их глазах я выглядела какой-то странной особой, которая сама не знает, чего хочет, и заведомо обречена на участь старой девы. Естественно, все отборные силы нашего семейства и близкого круга друзей были брошены на спасение непутёвой дочери от такой незавидной судьбы. Одна Зинка честно пыталась поддерживать меня или хотя бы сохранять нейтралитет. Сейчас же моя крепость собиралась всё-таки пасть под натиском объединённых сил родни.

Тот, за кого меня уговорили выйти замуж, был… никаким. Да, это слово, пожалуй, лучше всего подходило к нему. Никакой. Не хороший, не плохой, не злой, не добрый, не щедрый, не жадный. Никакой. Впрочем, с его точки зрения, я, скорее всего, тоже ничем таким особенным не блистала. Неземной красотой и идеальной фигурой природа и гены меня не наградили. Нет, уродиной или очень серой мышью я не была, вполне себе среднестатистическая личность. А вообще, не знала я его точку зрения. Пыталась пару раз выяснить, но безуспешно.

Развивался наш «роман» просто и стремительно. Практически ультимативно свели, познакомили и проконтролировали подачу заявлений в ЗАГС. И если своих родственников я ещё понимала – парень из хорошей семьи, довольно состоятельной и с положением в городе, то мотивы его семейства терялись в тумане. Им-то это зачем? Как водится, ответа не было. Как и на вопрос, каким образом пересеклись наши сводники. Круги общения у них совершенно не совпадали, примерно, как параллельные прямые. Тайна, каким образом были нарушены законы геометрии и социального неравенства, охранялась на уровне государственной. Как я умудрилась согласиться на эту авантюру – загадка даже для меня. Но это случилось. Теперь оставалось только успокаивать саму себя тем, что прекратятся бесконечные стенания по поводу моей неустроенности, а из трёх работ можно будет оставить только детский сад. Других положительных моментов в этом бракосочетании мне найти не удавалось.

Сколько я просидела под окном с такими невесёлыми мыслями, трудно сказать. По всему выходило, что смысл в моей жизни отсутствует напрочь. Беспросветные перспективы ближайших лет безжалостно расправлялись с остатками оптимизма. И то, что так живут миллионы, в разряд положительных аргументов упрямо не вписывалось. Даже от того, что погода потихоньку исправлялась, настроение портилось ещё сильнее. Последней каплей стал курьер, доставивший свадебное платье. Модное, красивое, дорогое. Выбранное кем угодно, но только не мной. Я его не хотела. Я хотела Зинкино платье.

Мы с Зинаидой знакомы всю нашу сознательную жизнь. И несознательную тоже. Спасибо неизвестному «доброжелателю». Этот самый товарищ, не пожелавший представиться, позвонил моей уже почти родительнице и, естественно, из самых лучших побуждений, поведал, что прямо в эту минуту наблюдает, как её благоверный под ручку с молодой и красивой движется в приозёрный парк. О том, что полоска леса у Озера с незапамятных времён служит местом встречи для влюблённых и просто парочек, в городе знали все. Конечно же, моя уже почти мать немедленно помчалась туда. Разве что совсем чуть-чуть задержалась: переодеться да накраситься. Ну, не представать же перед коварной разлучницей в неприглядном виде, верно? До Озера она добралась, но отыскать бессовестного изменщика уже не успела – схватки начались.

Вторая участница этой истории, в таком же положении и примерно на том же сроке, спокойно прогуливалась по берегу, дышала свежим воздухом, наслаждалась природой. В общем, в точности следовала рекомендациям самого именитого в городе профессора и, по совместительству, собственного отца. Правда, одну маленькую деталь из этих рекомендаций: «не удаляться далеко от дома» – она мимо ушей всё же пропустила. Для дочери медицинского светила понять, что происходит с коллегой по беременности, особого труда не составило.

Дело было в будний день, утром. Любители позагорать и поплавать ещё не набежали. Парочки, если и имелись поблизости, признаваться в собственном наличии желанием не горели, мобильные телефоны мир ещё не заполонили. Что оставалось двум молодым беременным женщинам? Одна подхватила другую и дамы побрели в сторону города. Им повезло. Первым встретившимся автомобилем оказалась машина «Скорой помощи» с ещё одной роженицей на борту. На родильных столах все три оказались одновременно – переволновавшаяся профессорская дочка решила поддержать подруг по положению. Про третью, ту, что из машины, я ничего не знала, а Зинка опередила меня на десять минут.

Близкими друзьями наши семьи не стали, но всё, что касалось нас – от прогулок до посещения врачей – проделывали вместе. А мы росли практически сёстрами. Ходили в один детский сад, сидели за одной партой, читали одни и те же книги, слушали одну и ту же музыку и понимали друг друга с полуслова. За все годы дружбы мы даже ни разу серьёзно не поссорились. Расставались, кажется, только на ночь и, иногда, летом, если кого-то из нас увозили к морю. А в седьмом классе к нам на урок труда пришла Старая Бекка.

Она была просто портнихой. Она была городской легендой. Представительницы прекрасной половины человечества ехали к Старой Бекке со всех концов страны. Как о ней узнавали? Понятия не имею. Как-то узнавали. Горожан давно не удивляли дорогие машины возле небольшого дома на окраине. Как и совершенно расстроенные или безумно счастливые дамы, выбегающие из этого дома. Клиентов Старая Бекка выбирала себе сама. Она могла отказать жене министра, но облагодетельствовать больничную санитарку, случайно проходившую мимо. Кого-то она выпроваживала сразу с категорическим запретом когда-либо появляться у неё на пороге. Кому-то велела, именно велела, а не предлагала, прийти через день или через несколько месяцев. А для кого-то решение откладывала, обещая взглянуть ещё раз через три года. С ней никто не спорил и не пытался как-то отыграться. Отвергнутые вздыхали, страдали, рыдали, но слушались беспрекословно.

Те, кому посчастливилось попасть в круг избранных, видели её два раза. При первой встрече портниха просто внимательно рассматривала клиентку, при второй – отдавала готовую вещь. Никто никогда заранее не знал, что это будет. Но платье, сарафан или деловой костюм преображали свою владелицу. Нет, она, конечно, оставалась сама собой. Но – идеальной собой. Той, какой мечтала быть. Лучше объяснить я не смогу, никогда не видела никого в одежде от Старой Бекки, но говорили, что это именно так. Люди, даже такие научно продвинутые, как Зинкина бабушка, которая, хоть и не профессор, но всё-таки кандидат, всерьёз считали её колдуньей. Собственно, как раз от Зинкиной бабушки мы это и узнали. Самих нас в то время тема одежды интересовала, конечно, но не до такой степени, и пределом мечтаний были джинсы с кроссовками, а не какие-то суперплатья.

Каждый год Старая Бекка искала себе учениц. Строго в седьмых классах школ города. Иногда находила. Второй Бекки ни из кого из них не получилось, но мастерицы выходили высочайшего класса. В тот год она выбрала мою подружку. Просто неторопливо прошлась по классу, остановилась возле нашей парты и с минуту наблюдала, как мы безжалостно тычем иголками в кусочки ткани и собственные несчастные пальцы. Потом то ли удивлённо, то ли недоверчиво покачала головой и сказала, что Зинка с завтрашнего дня может приходить к ней, если захочет.

Зинкина семья от такого предложения пришла в дикий восторг, а моё семейство очередной раз убедилось в моей бездарности, о чём я незамедлительно была поставлена в известность. Зинка честно обещала попросить Старую Бекку, в смысле, Ребекку Ивановну, теперь мы знали, как её зовут полностью, взять и меня тоже, но в успех этой авантюры никто не верил. А я, вообще-то, и не горела таким желанием. Не тянуло меня в швеи абсолютно.

Так в Зинкиной жизни появилась Ребекка Ивановна, а в моей – Заповедник. Я нашла его на берегу озера. Что-то вроде небольшой бухты, заботливо прикрытой деревьями от толпы отдыхающих. Совершенно замечательное укромное местечко. Мне казалось, что мой Заповедник похож на Старую Бекку, сам выбирает, кого пустить к себе. Например, выбрал меня и разрешил приводить Зинку. Больше никого я там ни разу не видела. Наверно, просто придумала всё, но меня не оставляло впечатление, что это место отпугивает прохожих, прячется от них и прячет тех, кого впустило. Мне же в Заповеднике было очень хорошо. Спокойно и уютно. Я читала, слушала птиц, мечтала и честно ждала, что из-за деревьев выйдет настоящий эльф или единорог. Или Он из Сна.

Зинка называла Заповедник Гнездом, но эльфа или единорога увидеть была не против, хотя соглашалась и на гнома. А мне гномы были почему-то совсем не интересны. В то, что в нашу бухту может забрести какой-нибудь злобный орк, мы дружно не верили.

Ещё в самые первые дни здесь, мы клятвенно пообещали друг другу сохранить это место в секрете, не приводить сюда никого. Только если в чьей-то жизни появится очень близкий человек, можно будет открыть ему нашу тайну. До сих пор такого не случилось, единственными посетителями Заповедника оставались мы и, даже повзрослев и распрощавшись с детскими мечтами, упорно продолжали беречь его от всего мира.

Зинка училась быть портнихой. И делала успехи. Шить для кого-то, кроме себя и близких родственников, Ребекка Ивановна ей запрещала. Исключение было сделано лишь для меня. Причём, мы об этом не просили, сама сказала: «Ей – можно, под присмотром». Присмотр, надо сказать, был строгий. Приличное количество вещей, совершенно нормальных на наш взгляд, было безжалостно забраковано и отправлено на тряпки. Тем не менее, через пару лет наши гардеробы изрядно пополнились. Кстати, именно из-за этого «присмотра» мне было разрешено приходить в дом Старой Бекки. И мне там нравилось. По ощущениям очень походило на Заповедник, такие же уют, спокойствие и таинственность.

Чуть ли не за полгода до школьного выпускного Зинка начала шить нам платья. Нежно-голубое для себя и кремовое для меня. Я тихо радовалась обоим. А Ребекка Ивановна нет. И за месяц до торжественного вечера моё платье отправилось в мусорную корзину. Зинка ревела всю ночь. А через несколько дней позвала меня на примерку.

Это было великолепное платье. Моя подруга превзошла саму себя. Платье из сказки. Платье-мечта. Оно идеально сидело на мне и… И я себя не узнавала. Это была другая я. Та, какой хотела бы быть. Та, к которой непременно обернулся бы Он из моего Сна. Я смотрела на себя и боялась пошевелиться, спугнуть это неожиданное чудо. Идиллию нарушила Старая Бекка.

– Забирай. Теперь ты сюда придёшь через двенадцать лет. День в день. Час в час. Сейчас – уходи.

Вот теперь у меня и дар речи окончательно пропал. Она заговорила со мной первый раз! Все наши предыдущие встречи она общалась только с Зинкой, мне могла, максимум, кивнуть в ответ на приветствие или слова благодарности. Я пробормотала что-то неразборчивое, поспешно переоделась и ретировалась.

Вечером явилась чем-то сильно смущённая подруга и, запинаясь, сообщила:

– Ребекка Ивановна сказала, сама поймёшь, когда надеть его. Просто так не трогай. А на выпускной другое купить придётся. Так надо. Извини, Маш…

И только тогда до меня дошло – это не было платье для выпускного. Это было белоснежное свадебное платье.

Наряд на выпускной мне купили, не упустив случая нелестно высказаться в Зинкин адрес. Впрочем, мы обе хорошо знали характер моей родительницы, поэтому я привычно отмолчалась, Зинка не менее привычно огрызнулась, и тут же обе забыли об этом. Гораздо сильнее нас волновали загадки Старой Бекки про «сама поймёшь» и «двенадцать лет». Самая простая версия про свадебное платье для свадьбы казалась слишком простой. А двенадцать лет, да ещё точно определённые день и час в придачу, вообще не лезли ни в какие рамки. Самые длительные «отсрочки» у нашей колдуньи не превышали трёх лет, а с учётом её возраста, если меня «выбрали», представить, что она будет ещё способна шить к тому времени, не получалось. Так и не докопавшись до наиболее приемлемых отгадок, мы решили просто ждать. Авось, само всё как-нибудь прояснится. Платье было спрятано в чехол, специально для него сшитый Зинкой, и убрано в шкаф. Тоже ждать своего времени.

Теперь я отчётливо понимала, что это время не придёт никогда. У меня будет не та свадьба с не тем человеком и в не том платье. И втянула себя в этот комплект «не того» я сама. Выход был. Теоретически. Просто взять и отменить всё. Извиниться перед несостоявшимся женихом, пережить истерику родственников и вернуться к своей привычной рутине. А практически, что-то во мне противилось такому решению. Я сама не понимала, почему не могу так поступить. Дело ведь не в оскорблённых чувствах потенциального супруга, нет у него никаких чувств, я в этом уверена. И не в неминуемых воплях родни, к ним давно притерпелась и научилась не реагировать. И не в страхе перед возвращением в свою обычную жизнь, мне в ней местами совсем неплохо. Тогда в чём? Не знала. Но не могла.

А раз так, то ни к чему оставлять свидетельства несбывшихся надежд. И платье – первый кандидат на прощание. Потом ещё и до психолога доберусь, пусть поправит мозги и избавит от всяких ненужных сновидений. Всё. Решено и принято к исполнению. Точка.

Я влезла в джинсы и водолазку, прихватила бутылку вина из свадебных запасов, забрала чехол с платьем и отправилась в Заповедник. С мечтами нужно прощаться там, где их было больше всего.

Солнце ещё не появилось, но хотя бы моросить перестало. А в самом Заповеднике, надёжно укрытом густой кроной деревьев, было вовсе сухо. Про плед я в запале не вспомнила, устроилась прямо на земле, благо она здесь всегда удивительно тёплая. Несколько минут провозилась, безуспешно пытаясь ключами и разными ветками протолкнуть пробку внутрь бутылки с вином. Смирилась с очередной неудачей и тут же разозлилась на себя за это своё смирение, явно переходящее в разряд привычных. Но вспышка гнева быстро угасла, сменившись привычной апатией последних месяцев.

Да что же это такое?!! Привычное смирение, привычная апатия, привычное безразличие – не нравятся мне эти привычки, не водилось их у меня раньше. Я не была какой-то особенной бунтаркой или бойцом по жизни, но и такой, на всё согласной, тоже не была. Когда и почему это произошло со мной? Не знала, не понимала, не помнила. Вяло попыталась осмыслить неожиданное открытие. Нет, не получилось. Мысли ощущались как что-то тяжёлое и тягучее, я их просто физически чувствовала. В голове сама по себе зазвучала фраза из старой сказки: «Что воля, что не воля – всё равно». Я покорно согласилась, точнее моё состояние описать трудно. То, что искусница у нас скорее Зинка, ни капли не смутило. Зато у нас с героиней имена одинаковые.

Вслед за Марьей в мою голову толпой полезли все заколдованные героини из прочитанных и просмотренных сказок. Спящая Красавица, Людмила, Белоснежка и другие пытались что-то объяснить мне. И я явно слышала их.

Ну, здравствуй, сумасшествие! Тебя-то мне для полноты ощущений и не хватало. Зато у тебя есть существенный плюс – можно разговаривать с вымышленными персонажами. И я решительно велела всем этим красоткам дружно замолчать, поскольку ни одна из их историй мне не подходит. И, вообще, их всех спасли, а меня спасать некому. Девы послушно умолкли, я же по почти забытой детской привычке глянула в сторону леса. А вдруг? «Вдруг» не случилось. Прекрасные принцы в компании эльфов и единорогов не спешили спешить мне на помощь. Не говоря уже о… А, ладно, не стоит. Визит к психологу, кажется, больше откладывать нельзя, иначе придётся сразу к психиатру.

И тут взгляд зацепился за платье. Интересно, я в него ещё влезу? За одиннадцать лет больше ни разу не пыталась его примерить. А двадцать восемь это уже далеко не семнадцать. Но попробовать-то мне ничего не мешает? Тем более, что платье обречено и приговор обжалованию не подлежит. Вот надену его последний раз и всё, отправлю на дно озера. Может, русалке какой пригодится, если здесь таковые обитают, мне оно больше ни к чему.

Раздеваться я не стала, натянула платье прямо поверх водолазки и джинсов. Удивительно, но фокус удался. А подойти к озеру и взглянуть на своё отражение долго не решалась. Почему-то было страшно встретиться с той собой, которую видела всего один раз много лет назад. Сидела, курила, бродила по своему Заповеднику. Пока солнце, наконец, не пробилось сквозь тучи. Пусть всего лишь несколькими робкими лучами, но мне и этого было достаточно. Страх никуда не делся, зато проснулось природное упрямство. Непреодолимые десять шагов к озеру я одолела.

Она, которая я, вернулась. Чем дольше я смотрела в глаза самой себе, тем сильнее в моей голове прояснялось. Смиренная и равнодушная я отступала, возвращалась я, умевшая мечтать и верить в сказку. Озеро мне не мешало, скорее наоборот, даже обычной мелкой ряби на воде не было. Идеальное зеркало.