На снимке — третий

Глава 8. Соль на языке

В августе 2006 года море было тёплым только сверху.

Вера поняла это, когда провалилась с волнореза по пояс. Под нагретой солнцем плёнкой воды лежал холод. Он обхватил ноги и потянул вниз. Павел схватил её за штормовку, Светка — за ремень сумки. Втроём они вывалились на бетон, мокрые и злые.

В сумке лежала камера Мерца.

Мокрый ремень резал Вере плечо. Она проверила застёжку, не открывая сумку: два кожаных язычка на месте, деревянный угол не треснул. Внутри что-то звякнуло. Не стекло — металлическая заслонка роликового задника.

— До вечера высохнет, — сказала Светка.

— Мех поведёт.

— Тогда скажем, Мерц сам испортил.

— Он знает каждую царапину.

Павел вылил воду из кеда и натянул его на босую ногу.

— Если поймает, заставит отрабатывать. Будешь всю жизнь снимать паспорта.

Вера тогда считала это худшей возможной ценой. Не милицию, не родителей. Кабинку без окон, белый фон и чужие лица, которые требуют убрать морщины.

— Разбила? — спросил Павел.

— Сам ты разбил.

Вера не стала открывать сумку на свету. Камера была тяжёлая, деревянная, с мехом. Она вынесла её из ателье через заднее окно, пока Мерц спорил с клиентом из-за пересвеченного паспорта.

Украсть предложила Светка.

— Он вчера спрятал что-то в старом корпусе, — сказала она. — Я видела из автобуса. Коробку занёс через котельную.

— Почему не оставил в ателье? — спросил Павел.

— Потому что там ищут.

— Кто?

Светка пожала плечами.

— Какая разница? В коробке плёнка. Может, голые тётки.

Павел согласился после этого.

Вера — раньше. Мерц не разрешал ей даже касаться большой камеры. Говорил, что она дёргает затвор и режет людям ноги краем кадра. Ей хотелось доказать, что он врёт.

Они собирались взять спрятанную коробку, зарядить камеру и вернуть всё до утра.

Лиду никто не звал.

Она увидела их у волнореза. Стояла за бетонным кубом в зелёной футболке и шортах, босая, с сандалиями в руке. Светка велела ей идти домой.

— Я Марине скажу, что ты курила, — ответила Лида.

— Я не курю.

— Сейчас закуришь.

Павел засмеялся. Светка ударила его по плечу.

— Прилипала.

— Я знаю проход, — сказала Лида. — Через лечебный пляж.

— Все знают.

— Там решётку сняли.

Они оставили её у камней. Так решила Вера. Или ей потом хотелось помнить именно так.

Светка отдала Лиде начатую пачку сухарей и велела считать волны. Павел нарисовал на бетоне мелом квадрат: граница, за которую нельзя выходить. Лида демонстративно поставила одну босую ногу за линию.

— Ты не командир, — сказала она.

— Я старше.

— На один год и два месяца.

— Откуда знаешь?

— Марина хранит списки всех, кто мне врёт.

Светка засмеялась, но быстро замолчала. Имя Марины действовало лучше угрозы. Старшая сестра приходила в школу разбираться из-за каждой разбитой коленки Лиды, записывала фамилии и могла ждать у ворот столько, сколько требовалось.

Вера провела вокруг мелового квадрата ещё одну линию.

— Если уйдёшь, мы тебя искать не будем.

Лида посмотрела на море.

— Будете.

Она сказала это без вызова, как факт. Через двадцать лет Вера всё ещё не знала, ошиблась ли Лида.

Лида сидела на бетонном блоке и качала сандалиями. Вера оглянулась от пролома. Девочка подняла руку, показала красную нитку на запястье и беззвучно произнесла: «Я всё равно пойду».

Вера вернулась к ней.

— Если Марина узнает, нам всем конец.

— Она на смене до восьми.

— Откуда знаешь?

— Я живу с ней.

Лида спрыгнула на камни. Она была младше на год, но смотрела на Веру как на ребёнка, который не умеет нормально врать.

— Что в сумке?

— Ничего.

— Тогда дай понести.

— Иди домой.

— Светка сказала, Мерц снимал, как врачи выбрасывают лекарства. Марина говорит, от них люди болеют.

Вера схватила её за плечи.

— Ты не войдёшь. Посидишь здесь десять минут. Если нас не будет, пойдёшь к Илье и скажешь, где мы.

— Почему к Илье?

— Потому что он трус, но взрослых позовёт.

Лида засмеялась.

— А ты не трус?

— Я с камерой.

Тогда Вере это казалось ответом.

Она сняла штормовку и набросила Лиде на плечи. Позже на старой плёнке увидела штормовку на себе и решила, что этот разговор выдумала. Но ткань могла вернуться к ней. Кто-то мог снять её с Лиды уже внутри.

Память сохраняла не последовательность, а отдельные кадры, между которыми всегда находился человек с ножницами.

* * *

— Мы вошли через пляж, — сказала Вера.

Они с Ильёй сидели в его машине у ателье. Дождь стучал по крыше. Сигарета погасла в банке из-под кофе, которую он держал вместо пепельницы.

— Кто был внутри? — спросил он.

— Сначала никого.

— Сначала?

— Дай вспомнить.

— Ты помнишь достаточно, чтобы двадцать лет выбирать слова.

Вера повернулась к окну.

— Если будешь допрашивать, поехали в отделение.

— Хорошо. Рассказывай как хочешь.

Она закрыла глаза.

* * *

Решётка у лечебного пляжа лежала в траве. За ней открывался низкий проход, по которому раньше подавали бельё из корпуса к купальням. Павел пролез первым. Светка за ним. Вера протолкнула сумку и зацепилась штормовкой за ржавый болт.

За ткань ухватились ржавые зубцы. Лида подбежала помочь, хотя должна была остаться у камней. Вера выдернула штормовку и оттолкнула её сильнее, чем хотела.

— Домой.

— Там мужчина, — прошептала Лида.

У верхней дорожки стоял человек в белом халате. С такого расстояния лицо не различалось. Он курил, прикрывая огонь ладонью, и смотрел на море.

— Врач вышел покурить, — сказал Павел из прохода.

Лида покачала головой.

— Он за мной шёл от аптеки.

— Ты всё выдумываешь.

— Тогда почему прячется?

Человек исчез за бетонной стеной. На дорожке остался дым.

Вера заставила Лиду сесть за блоком и отдала ей свисток с ключей.

— Если кто-то подойдёт, свисти. Один раз — чужой. Два — Марина.

— А три?

— Три раза не свистят. Бегут.

Через двадцать лет Вера не могла вспомнить, слышала ли свист внутри корпуса. В памяти был тонкий звук, но им могла оказаться труба, ветер или сигнал, придуманный позже, когда объяснение уже требовалось.

Она вошла следом за Павлом, оставив Лиду там, где та была видна человеку в белом.

Внутри пахло водорослями и карболкой.

Коридор вывел их к лестнице. На стене висела схема эвакуации, но нижнюю половину сорвали. Павел нашёл стрелку к котельной. Светка сказала, что коробка в старом крыле.

В дальнем конце хлопнула дверь. Они спрятались в бывшей палате. Там стояли голые кроватные рамы, на подоконнике лежала стопка больничных карт. Верхняя принадлежала женщине, умершей в восемьдесят девятом. Павел прочитал диагноз вслух, споткнулся на латинском слове и бросил карту.

— Не трогай, — сказала Вера.

— Она мёртвая.

— Поэтому можно?

— Поэтому ей всё равно.

Светка подобрала карту и вернула на место. Между страниц выпала фотография: пациентка у входа в санаторий, рядом молодой врач. Лицо врача пересекала трещина эмульсии, но на руке блестели часы.

— Мерц снимал, — сказала Светка. — Видишь край? Он всегда оставлял ступеньки целиком.

Она знала его работу лучше, чем признавалась. Вера спросила почему. Светка ответила, что мать заказывала фотографии. И опять солгала.

— Ты видела, куда Мерц её занёс? — спросила Вера.

— Почти.

— Что значит «почти»?

— Автобус ехал.

Они поднялись на второй этаж. Солнце било сквозь грязные окна, воздух был белым от пыли. В бывшей процедурной стояли три ржавые кровати. На одной лежал газетный свёрток с пустыми ампулами.

Светка взяла ампулу и прочитала этикетку.

— Просрочено десять лет назад.

— Положи, — сказала Вера.

— Боишься заразиться сроком годности?

Павел ушёл дальше по коридору. Позвал их шёпотом.

Четвёртая дверь была нарисована свежим мелом. Под кругом-ручкой кто-то написал: «П-4». На полу лежал ключ с алюминиевой биркой.

Павел вставил его в щель у плинтуса.

— Не открывай, — сказала Вера.

Из-за стены донёсся один удар, потом два.

Они замерли.

— Труба, — сказал Павел.

Снизу послышались голоса мужчин.

До голосов донёсся скрежет тележки. Колёса били по стыкам плитки: три ровных удара, пауза, ещё один. Вера приняла ритм за стук из стены и подняла палец к губам.

Светка выглянула первой. Увидела мужчин и сразу отпрянула. Руки у неё затряслись.

— Ты знаешь врача, — прошептала Вера.

— Нет.

— Тогда чего испугалась?

— Нас поймают.

Но смотрела Светка не на дверь и не на ключ. На металлический ящик. Из-под крышки свисал бинт с тёмным пятном. Когда тележка проехала мимо, на полу осталась капля прозрачной жидкости, пахнущая лекарством и гвоздикой.

Светка схватила ключ и потянула Павла в процедурную. Вера спряталась за дверью. Через коридор прошли двое: молодой врач в белом халате и завхоз Беляев, которого весь посёлок знал по рыжей бороде. Они несли металлический ящик.

— До сброса двадцать минут, — сказал врач.

— Решётка опять заедает.

— Тогда руками. Мне всё равно, как ты это утопишь.

От врача пахло гвоздичным одеколоном. Вера запомнила, потому что так же пахло от школьной медсестры.

Когда мужчины спустились, Светка вышла из укрытия.

— Это Шевцов.

— Откуда знаешь? — спросил Павел.

— Он маму оперировал.

Светка соврала. Её мать никогда не лежала в «Прибое». Вера поняла это гораздо позже.

— Уходим, — сказала она.

Павел показал ключ.

— Сначала коробка.

Они повернули механизм за меловой дверью. В стене щёлкнуло. Но открылась не стена — отступила металлическая панель в полу процедурной. Под ней была лестница.

Снизу тянуло сыростью.

Павел полез первым.

* * *

— Ты утверждала, что не спускалась, — сказал Илья.

— Отец утверждал.

— В протоколе твоя подпись.

— Он положил передо мной лист и сказал: если подпишешь, нас не исключат из школы и Павла не посадят за кражу.

— А Светлана?

— Ей пригрозили учётом. Её мать работала в порту и могла потерять общежитие.

— Кто угрожал?

— Отец говорил от имени начальника.

Илья сжал повязку на ладони.

— Продолжай.

* * *

Лестница вывела в помещение без окон. У стены стояла камера Мерца в деревянном ящике. Рядом — запасной роликовый задник.

На ящике мелом написали фамилию Беляева и число семнадцать. Крышка держалась на одном гвозде. Внутри, кроме камеры, лежали чёрная ткань, тросик затвора и конверт с контактами. Вера успела увидеть на верхнем снимке спины людей у воды. Павел выхватил конверт, заглянул и сунул под рубашку.

— Покажи.

— Потом.

— Это моя камера.

— Мерца.

— Я её украла.

— Тогда дважды твоя?

Светка стояла у двери и торопила. Павел не вернул конверт. Позже он клялся, что внутри были только засвеченные листы. Вера ни разу не поверила и ни разу не заставила его повторить клятву при взрослых.

Вера обрадовалась так сильно, что на минуту забыла голоса внизу.

Она поставила камеру на табурет и открыла заднюю крышку. В роликовом заднике уже была плёнка.

— Не вытаскивай, засветишь, — сказал Павел.

— Я знаю.

— Тогда чего трясёшься?

— Холодно.

Светка стояла у другой двери. За ней шумела вода.

— Они там что-то сбрасывают.

Павел приоткрыл дверь.

Внизу находился бетонный зал. Через него шёл широкий канал, закрытый металлическими секциями. Беляев высыпал в воду ампулы, бинты, тёмные пакеты. Шевцов держал фонарь.

Вода в канале почти не двигалась. На стене горела красная лампа, рядом висели часы без ремешка. Стрелки показывали четыре семнадцать, хотя на улице было ещё светло. Ниже шла шкала с цифрами от одного до двадцати. У семнадцатой секции Беляев несколько раз ударил рычаг ногой.

— Заклинило, — сказал он.

— Через час прилив. Откроется под давлением.

— А если пакеты пойдут обратно?

— Не пойдут.

Шевцов говорил спокойно, как на уроке. Беляев ругался и вытирал руки о халат. На внутренней стороне его пояса висел ключ с биркой «П-4».

Вера выбрала кадр так, чтобы в него вошли ящик, вода и оба мужчины. Стекло двери отражало комнату за её спиной. Тогда она этого не заметила.

— Это медицинские отходы, — прошептала Вера.

— Сфотографируй, — сказала Светка.

Вера установила задник, открыла заслонку и навела резкость через стекло в двери. Первый кадр вышел длинным: света почти не было. Она взвела затвор снова, не перемотав плёнку. Рычаг прошёл слишком легко.

На втором щелчке Шевцов поднял голову.

— Кто там?

Светка побежала первой. Павел — за ней. Вера схватила камеру, но мех зацепился за дверную ручку. Она дёрнула сильнее. Дерево треснуло.

Шевцов поднимался по лестнице.

Вера оставила камеру и побежала к меловой двери. Панель в полу уже закрывалась. Павел стучал из коридора: три коротких, один длинный.

Уходи.

Она выбралась и повернула ключ. Механизм захлопнулся, отрезав Шевцова внизу.

Они бежали к пляжу втроём.

— Где Лида? — спросил Павел у пролома.

— Ушла домой, — сказала Светка.

Тогда из корпуса донёсся крик.

Девичий.

Павел полез обратно.

Светка удержала его за рубашку.

Ткань треснула у воротника. Павел развернулся и ударил Светку ладонью по лицу. Не сильно, но она отступила и прижала пальцы к губе.

— Это ты её притащила, — сказал он.

— Я велела сидеть.

— Ты рассказала про плёнку.

Вера встала между ними.

— Оба заткнитесь.

Из корпуса снова донёсся крик. На этот раз короче. Потом свист — один тонкий звук, оборванный посередине.

Лида предупреждала о чужом.

Или звала их.

— Там Шевцов.

— Лида внутри.

— Нас посадят.

Вера вырвалась из её рук и вернулась одна.

В проходе к лечебному пляжу было темнее, чем десять минут назад. Солнце ушло за корпус, и серый бетон сразу остыл. Вера протиснулась под трубой, ободрала локоть и услышала свисток.

Один короткий звук.

Она ответила так, как учил Павел: три удара по стене, один. Уходи. Никто не отозвался.

На первой лестничной площадке лежала красная бабочка. Один зубец сломался, пружина была сжата, будто заколку сорвали с волос и наступили. Рядом темнел мокрый след босой ноги. Он вёл вверх, хотя Лида должна была прийти с пляжа снизу.

— Лида? — позвала Вера.

Из-за двери процедурной кто-то прошептал:

— Тише.

Голос мог принадлежать Светке. Вера толкнула дверь. Комната была пуста. Панель в полу закрылась, на табурете остался кожаный ремень камеры. Вера подняла его и заметила белый волос, прилипший к пряжке. Не человеческий — нить бинта.

В стекле шкафа двигался фонарь. Сначала отражение появилось за её плечом, потом прошло вдоль стены. Настоящего света в комнате не было.

— Ты вернулась, — сказал мужчина из коридора.

Вера узнала голос Шевцова. Прижалась спиной к шкафу и зажала рот ладонью. Во рту уже чувствовалась соль, хотя она не кусала губу.

Дверь открылась на ладонь. В щели показался белый рукав. Мужская рука держала не фонарь, а маленькое зеркало. Им осматривали комнату из-за косяка.

Вера опустилась на колени и поползла к столу. Под ним нашлась вторая дверь — низкая, техническая, с круглой ручкой. Она повернула ручку, но та не поддалась. На металле были свежие царапины и зелёная нитка.

В коридоре прошли шаги. Не одни. Кто-то хромал, второй ступал легко, почти без каблука.

— Девочка внизу, — сказал один голос.

— Какая?

— В зелёной футболке.

Шевцов выругался тихо. Потом спросил, где остальные.

Вера услышала ответ, но память сохранила только движение губ в отражении. Слово исчезло, а лицо осталось: не Беляев, не Павел. Человек стоял за стеклом и смотрел прямо на неё, хотя между ними была стена.

Она полезла к окну. Створка не открывалась. На шпингалете намотали проволоку. Вера дёрнула её обеими руками, металл впился в пальцы. За дверью уже не скрывали шаги.

Стекло шкафа вспыхнуло белым.

На один короткий миг в отражении появились трое: Вера у окна, взрослая фигура с часами на внутренней стороне запястья и девочка, которой ладонь закрывала рот. Девочка была не Лидой. Красная бабочка ещё держалась у неё в волосах.

Вера обернулась. Позади стоял только пустой шкаф.

Потом дверь ударила о стену.

Дальше память оборвалась ровно, без постепенного тумана. Будто плёнку выдернули из камеры на свету.

* * *

— Вот этого нет ни в одном протоколе, — сказал Илья.

— Я не дошла до подвала.

Илья выключил печку. Стёкла машины начали запотевать.

— На старой схеме проход от процедурной ведёт именно к подвалу.

— Я спустилась на один пролёт. Дальше дверь была закрыта.

— На фотографии Мерца ты за стеклом.

— Я не знаю, где стояло стекло.

— Зато знаешь, что Светлана вернулась позже.

Вера открыла глаза.

— Я этого не говорила.

— Ты сказала: заколка на ступени. Светка вышла в ней. Значит, либо потеряла во время первого бегства, либо вошла снова.

Илья не давил голосом. Просто поставил деталь на стол между ними.

Вера вспомнила красный пластик в пыли. Рядом лежала мокрая сандалия Лиды. Если она видела обе вещи вместе, Светка действительно вернулась в корпус.

— Я думала, заколку с неё сорвали раньше.

— Кто?

— Не помню.

— Это ответ или защита?

— Пока одно и то же.

— Но вошла в корпус.

— Да.

— Что видела?

Соль снова выступила на языке Веры. Не вкус моря. Кровь из прокушенной губы.

Она помнила свет фонаря, движущийся по стенам. Мокрые следы босых ног. Светкину заколку на ступени — красную пластиковую бабочку.

Помнила Лиду за стеклянной дверью. Или отражение Лиды.

— Ничего, — сказала Вера. — Шевцов вышел в коридор. Я спряталась. Потом убежала.

Илья молчал.

— Что?

— Ты опять выбираешь место, где остановиться.

— Дальше провал.

— Удобный?

Вера открыла дверь машины.

— Отец нашёл меня утром на пляже. Я не помнила, как вышла. Во рту была кровь. В кармане — ключ. Камера осталась внутри.

На запястье у Веры был след от иглы. Антон сказал, что фельдшер дал успокоительное после истерики. В одежде лежал песок из подвала и белая крошка, похожая на высохшую пену. Отец всё вытряхнул в таз и сжёг штормовку во дворе, потому что она пропахла химией.

— Ты видела, как он сжигал? — спросил Илья.

— Проснулась от дыма. Он сказал, ткань испорчена кровью.

— Чьей?

— На мне ран не было, кроме губы.

Антон вымыл ей волосы хозяйственным мылом. Пока тёр, повторял, что Лиду найдут, а Вера должна рассказать только то, что помнит точно. Потом сам объяснил, какие воспоминания точные.

— А задник с плёнкой?

— Один стоял в камере. Второй взял Павел.

— Откуда знаешь?

— Видела у него под рубашкой, когда мы выбежали.

— Почему не сказала раньше?

— Потому что через два дня он поклялся, что выбросил её в море. А отец сказал забыть.

Илья вышел следом.

— Ты веришь, что Павел выбросил?

— Нет. Теперь — нет.

Он посмотрел на окна ателье. За одним из них Мерц сидел неподвижно, похожий на тёмный силуэт на старом негативе.

— Задник с полной плёнкой был у него, — сказал Илья. — Значит, Павел вернул.

— Или отец забрал у Павла и отнёс Мерцу.

— А Марина украла её вчера.

— Если Ольга говорит правду.

Илья открыл на телефоне календарь приливов за 2006 год и старое расписание автобусов. Последний рейс от лечебного пляжа уходил в 19:40. Вера помнила, как после санатория слышала его тормоза у остановки, но официальный вызов об исчезновении Лиды поступил в 19:32. Автобус ещё не мог пройти.

— Значит, я слышала другой, — сказала она.

— Или позже вставила звук в память.

Солнце в её воспоминании било в окна второго этажа. По архиву погоды после шести небо затянуло тучами. Фотография детей у стекла имела резкую тень. Первый слой могли снять раньше днём, второй — в другое время. Даже свет подтверждал не последовательность, а разрыв.

Они нарисовали три колонки: «помню», «подтверждено», «противоречит». В первой оказались свисток, заколка, запах и рука у рта. Во второй — камера, медицинские отходы, часы Шевцова. В третьей — автобус, погода и штормовка одновременно на Вере и Лиде.

— Ты не обязана выбрать одну версию сейчас, — сказал Илья.

— Удобно тебе говорить. Ты свою выбрал двадцать лет назад.

— Поэтому и говорю.

Телефон Ильи завибрировал. Он прочитал сообщение.

— Нашли машину Светланы.

— Где?

— У старого водозабора. Внутри кровь.

— Она там?

— Нет.

Вера выбросила недокуренную сигарету в банку.

— Везём Марину на опрос.

— Сначала найдём.

— Аптека закрыта, дома нет. Телефон выключен.

— Когда её видели?

— После нашего разговора — никто.

Вера почувствовала, как холод из воды двадцатилетней давности снова обхватил ноги.

— Тогда у нас пропали обе.

Глава 9. Аптечный журнал

В машине Светланы крови было меньше чайной ложки.

Она засохла на внутренней ручке водительской двери и двумя каплями ушла под резиновый коврик. Сиденье отодвинуто далеко назад — так Светлана не водила. Вера помнила её короткие ноги и привычку сидеть почти вплотную к рулю.

На пассажирском месте лежала красная пластиковая заколка-бабочка.

Она лежала зубцами вверх, будто её положили для снимка. На пластике не было пыли, хотя сиденье покрывал серый налёт. Под заколкой ткань оставалась сухой. Её оставили после того, как машина простояла у водозабора под моросью и в салон попала вода через приоткрытое окно.

Вера сняла заколку через стекло, затем с открытой дверью. На одном зубце застрял короткий тёмный волос. Светлана красила волосы в каштановый, у Марины были чёрные с проседью. Совпасть мог любой. Заколку упаковали отдельно от волоса, чтобы не потерять следы на пластике.

— Где вторая? — спросил Илья.

— У отца в коробке.

— Её изъяли?

Вера покачала головой. Она сфотографировала находку, но оставила в детской комнате. Теперь дом охраняли, однако туда уже входил неизвестный через вентиляцию.

— Забираем официально, — сказал Илья. — И сравниваем изломы.

Если две бабочки когда-то составляли пару, одинаковый пластик этого не докажет. Неровности формы и старение могли хотя бы показать, лежали ли они двадцать лет в разных местах.

Такая же осталась на лестнице «Прибоя» в 2006 году.

— Серийная вещь, — сказал Илья. — Продавалась в каждом киоске.

— Через двадцать лет?

— Можно хранить двадцать лет.

— Или взять ту самую.

— Кто, кроме тебя, знает, где она лежала?

Вера не ответила.

Машину бросили у водозабора между тремя и четырьмя утра. Камера на заправке сняла её в 03:26. За рулём человек в капюшоне. Лица нет. В салоне виден второй силуэт, но определить, Светлана это или куртка на спинке, нельзя.

Кровь предварительно принадлежала женщине. Точного совпадения ещё не было.

В багажнике нашли мокрый песок, моток белой верёвки и пустой блистер успокоительного. Верёвка отличалась от той, которой крепили Павла: крученая, шершавая, из хозяйственного магазина. Слишком очевидная находка.

Под запасным колесом лежал коврик из белой теплоизоляции. Его вырезали по форме ниши и использовали недавно: материал был продавлен коленями. На поверхности остался след подошвы без рисунка и две капли бурой жидкости.

— В багажнике везли человека, — сказала Вера.

Криминалист показал на чистые участки коврика.

— Или крупный груз, который прижимали коленями. Не забегаем.

На внутренней стороне крышки обнаружились три царапины. Они шли изнутри наружу, но были старыми, под слоем пыли. Светлана возила в багажнике складной велосипед, и педаль могла оставить такой рисунок. Свежего ногтя, крови или волокна кожи не нашлось.