Безупречная

Глава 6. У тебя глаза меняют цвет

Эвелин

Два месяца спустя

Мы снова были в городе — на этот раз на крыше одной из девятиэтажек. Ян сказал, что отсюда самый красивый закат.

Он не соврал.

Солнце опускалось за горизонт, окрашивая небо в багровый и золотой. Белый купол Спарты на западе полыхал, как огромный пожар.

— Ну как? — спросил Ян.

— Красиво, — честно ответила я.

— Только красиво?

— А что ты хочешь услышать? “О, Ян, ты гений, ты водишь меня в самые лучшие места”?

— Это было бы приятно.

— Не дождешься. — Я улыбнулась.

Он рассмеялся, я толкнула его плечом. Он чуть качнулся, схватил меня за талию, чтобы удержать равновесие — и вдруг мы оба замерли.

Его пальцы сжались сильнее. Я чувствовала, как его руки напряглись.

— Эва, — сказал он тихо.

— Что?

— Я… — он запнулся, отпустил, отодвинулся. — Ничего. Извини.

Сердце колотилось где-то в горле. Я не понимала, что произошло. Или понимала, но боялась признаться.

— Ян, — позвала я.

Он не ответил. Смотрел на закат, но я видела — он не видел его.

— Что случилось?

— Ничего.

— Не ври.

Он повернулся ко мне. В его глазах плясали багровые отблески заката, но под ними я заметила что-то еще. Страх?

— Эва, ты мне нравишься, — выпалил он. — Очень.

Внутри все оборвалось. А потом — взорвалось.

— Нравишься? — переспросила я глупо.

— Нравишься, — повторил он тверже. — И не только как друг.

Он смотрел на меня в упор, не отводя взгляда. Я — на него. Сердце стучало так, что, казалось, он слышит.

— А ты? — спросил он тихо. — Я для тебя кто?

— Ты — мой единственный друг, — ответила я.

Он кивнул. Отвернулся.

— Понятно.

— Не понятно, — сказала я. — Ты не дослушал.

Он снова повернулся.

— Ты мой единственный друг, — повторила я. — И еще кое-кто. Я не знаю, как это называется. Но я… — я запнулась, слова застревали в горле, — я хочу быть с тобой. Все время. Когда тебя нет — я считаю минуты до встречи. Когда ты рядом — у меня сердце бьется быстрее, и я не могу это контролировать. Это… это любовь?

Ян замер.

На несколько долгих секунд он просто смотрел на меня. А потом его лицо расслабилось, и он улыбнулся — той улыбкой, от которой у меня подкашивались колени.

— Наверное, — сказал он. — Я тоже так думаю.

— Что?

— Что это любовь.

Он протянул руку, осторожно коснулся моей щеки.

— Можно я тебя поцелую? — спросил он шепотом.

Я не ответила. Просто закрыла глаза.

Его губы коснулись моих — сначала легонько, будто пробуя. Спрашивая. Я ответила. Не умела, не зная как, но ответила. Потянулась к нему, прижалась сильнее, обхватила за шею.

Он выдохнул мне в губы — и поцеловал уже не спрашивая. Крепче. Глубже.

Мир вокруг исчез. Остались только его руки, его губы, его дыхание, смешавшееся с моим.

Я чувствовала, как его пальцы скользнули по моей щеке, зарылись в волосы. Он притянул меня ближе. В ответ я прижималась к нему, вцепившись в его куртку, чувствуя под пальцами грубую ткань, не решаясь коснуться его торса, который был спрятан под футболкой.

Где-то далеко, на границе сознания, я слышала ветер в кронах деревьев и стрекот кузнечиков. Но эти звуки казались чужими, ненастоящими. Настоящим был только он.

Он отстранился первым.

— Дыши, — сказал хрипло. — Ты забываешь дышать.

Я открыла глаза. Он был близко — совсем близко. Цвет его глаз изменился на янтарный.

— У тебя глаза… — прошептала я, касаясь пальцами его щеки.

— Это зверь, — ответил он. — Он радуется.

Я нахмурилась, не понимая, о чем он.

— Чему? — выдохнула я, задавая совсем не тот вопрос, который хотела.

— Что я нашел тебя. Что ты — моя.

— Твоя?

— Если ты хочешь этого, — он смотрел на меня серьезно, почти сурово. — Я не требую. Не заставляю. Но для моего зверя ты — наша пара. Единственная. На всю жизнь.

— На всю жизнь? — переспросила я шепотом.

— На всю, — кивнул он.

На закате, на крыше заброшенной девятиэтажки, глядя на город, где когда-то жили люди, я сказала:

— Я хочу.

Он обнял меня — крепко, как будто боялся, что я исчезну. Уткнулся носом в мои волосы, вдохнул.

— Ты пахнешь маками, и также дурманишь.

— Маки не пахнут.

— Ты ошибаешься, Эвелин.

Он не объяснил. Просто стоял, прижимая меня к себе, и я чувствовала, как бьется его сердце — часто, гулко, в такт моему.

— Ян, — прошептала я в его плечо.

— Ммм?

— У тебя глаза меняют цвет. Я так и не поняла, — я отодвинулась, заглянула ему в глаза и улыбнулась, — так какого они у тебя цвета? Желтого или зеленого?

Он открыл глаза. Янтарный огонь в них уже почти погас, уступая место зеленому — мягкому, теплому, как лес в полдень.

— Зеленого, — ответил он. — Когда человек.

— А когда…, — я не закончила, желая, чтобы он сам продолжил.

— Я оборотень, Эв, — он не отводил от меня взгляда, — это сложно.

— Оборотень, — повторила я тихо, пробуя слово на вкус. — Это мутация какая-то?

— Нет, — я почувствовала, что он напрягся. — Боишься?

Я подумала.

— Нет, — ответила честно. — Но я… я не понимаю. Расскажешь? Никогда ничего такого в отчетах я не читала.

Он кивнул.

— Это не вирус и не мутация. Просто… мы другие. С рождения. У нас есть вторая сущность — зверь. Он живет внутри, чувствует, мыслит. Он - мудрая часть моей души. И я могу превращаться в этого зверя. — Он отстранился от меня, и заглянул в глаза. — Смотри, тихо произнес он, кивая на свою руку. Я наблюдала за тем, как золотистый свет обволакивает ее, он развеялся и вместо руки я увидела лапу. Мощную, с длинными когтями лапу: белый мех с черными пятнами. — Наши предания рассказывают, что эту способность нам подарила богиня Луноликая.

Я нахмурилась.

— Я плохо понимаю, о чем ты, — честно сказала я. — Миры, богиня...

Он поджал губы и отвел взгляд.

— Но мне все равно, кто ты, — добавила я тихо. — Ты — мой друг. Самый близкий человек. И это главное.

Ян медленно повернулся ко мне. В его глазах снова вспыхнул янтарный свет — теплый, живой.

— Ты правда так считаешь? — спросил он.

— Правда, — ответила я.

Он выдохнул. Притянул меня к себе, обнял.

— Ян, — прошептала я.

— Ммм?

— Я люблю тебя.

Он замер. Потом сильнее сжал, поцеловал в макушку.

— Я тоже, Эва. Я тоже.

***

Домой я вернулась за полночь.

Тишина в доме была какой-то не такой. Я на цыпочках прошла в прихожую, скинула сандалии — и замерла.

В дверях кухни, прислонившись к косяку, стоял отец.

В одной руке — кружка, в другой — планшет, который он даже не пытался сделать вид, что читает. Он просто смотрел на меня. Задумчиво. Внимательно.

— Поздняя прогулка, Эвелин, — сказал он негромко. Голос — ровный, без тени насмешки или злости. От этого становилось только страшнее.

— Я… бегала, — выдавила я. — Тренировалась.

— Бегала, — повторил он. — Ночью? В таком виде?

Я промолчала. Сердце ускорило бег, я сглотнула вставший в горле ком.

Отец сделал глоток из кружки, не отрывая от меня взгляда.

— Мать сказала, ты много гуляешь в последнее время. И возвращаешься поздно.

— Мама… — начала я.

— Анна просто ответила на вопрос.

Он поставил кружку на стол, сделал шаг ко мне. Остановился в метре, склонил голову, рассматривая меня — с головы до ног. Я сжалась.

— Ты выглядишь по-другому, — сказал он задумчиво. — Счастливой.

Слово прозвучало как приговор.

— Отдых на пользу, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Отдых, — повторил он. — Хорошо.

Повисла пауза. Я чувствовала, как он сканирует меня — каждую деталь: спутанные волосы, розовые щеки, счастливые глаза, припухшие от поцелуев губы.

Я поджала их.

— Я приехал побыть с семьей. Я мало уделяю тебе внимания. Будем наверстывать.

Я выдохнула — кажется, не слишком заметно.

— А сейчас, иди в свою комнату.

Я кивнула, и, стараясь, чтобы мой шаг выглядел ровным, пошла в комнату. Легла в кровать, прижала пальцы к губам.

Они еще помнили его вкус. И тепло его рук. Его признание.

Я не позволю отцу украсть это чувство. Только не сегодня.

Глава 7. Это моя вина

Эвелин

— Эвелин, почему ты так долго не приходила? — в зеленых глазах Яна я увидела не просто грусть, а настоящую тоску. Он ждал меня здесь каждый день, я знала это.

— Вернулся отец, и он не отпускал, — потупив взгляд, произнесла я, теребя край рукава формы, при Михаиле я не могла ходить в платьях. Мне было некомфортно стоять перед ним в таком виде. Казалось, что форма делает нас чужими.

— Понятнооо, — протянул Ян, и в его голосе проскользнуло облегчение. — А я каждый день ждал тебя здесь. Идем, я хочу тебе кое-что показать.

Он взял меня за руку. Сначала мы шли быстро, огибая высокие папоротники, а затем и вовсе побежали. Как обычно на опушке нас ждал его трайк.

Я села и обняла его, прижалась щекой к спине. Думала о том, что он мой единственный, не похожий ни на кого, пугающе умный и бесконечно добрый. Любимый. Он был тем, к кому я тянулась всей душой.

В этот раз ехали мы по ухабистой лесной дороге где-то около получаса. Наконец, заглушив мотор, Ян ловко спрыгнул с трайка, и передо мной открылся вид на необычный дом. Он висел над землей, зажатый между трех вековых сосен, сколоченный из старых досок и упругих ветвей. Крышу этого строения покрывала огромная ржавая железная пластина. Она казалась тяжестью, которая вот-вот обрушится вниз, но каким-то чудом держалась на честном слове и хитроумных узлах. Снизу свисали две веревочные качели, похожие на тоненькие ножки. Глядя на все это, я вдруг подумала, что дом похож на гигантскую наседку, вспорхнувшую и застрявшую в кронах.

— Ты мне его хотел показать? — я перевела взгляд на Яна, чувствуя, как внутри разливается странное, почти детское восхищение.

— Нет, — он улыбнулся так, что у него на щеках появились ямочки. — Идем. Это внутри.

Друг быстро и легко вскарабкался по веревочной лестнице. Уже сверху он крикнул, свесив голову вниз:

— Залезай! Не бойся, я держу.

Лестницу я преодолела быстро, цепляясь за веревку. Когда поднялась, увидела Яна, сидящего на корточках на полу из грубых досок. Перед ним лежала шахматная доска. Большой спил старого дуба был расчерчен на темные и светлые клеточки, и на них застыли черные и белые фигурки, грубовато, но явно с любовью вырезанные из дерева.

— Представляешь? — голос Яна дрогнул от гордости. — Мне папа их сделал.

Он был счастлив. Я много раз слышала от него о шахматах. О том, как отец учил его играть на бумаге, расчерченной карандашом. О стратегии и тактике. О том, что фигуры — это воины, а доска — поле боя, где слабый может победить сильного, если просчитает ходы. Он мечтал сыграть когда-нибудь по-настоящему, почувствовать вес фигур в пальцах. И сейчас он смотрел на меня с детским предвкушением.

— Эвелин, составишь мне компанию? — тихо спросил он.

Он ловко начал расставлять фигурки на свои места. Белые кони из светлого дерева, черные пешки, опаленные пламенем огня.

Я села напротив, взяла одну из фигурок. Покрутила ее в руках. Она была теплой, шершавой, с тонким запахом смолы.

— Они красивые… — выдохнула я.

Но не успела ничего добавить.

За тонкими стенами убежища, сначала далеким, а потом оглушительно близким, родился гул. Низкий, ровный, неумолимый гул моторов. Я замерла с пешкой в руке.

— Ян? — прошептала я, чувствуя, как кровь отливает от лица.

Вскочив, мы одновременно бросились к выходу. Лестница ходила ходуном, когда мы кубарем скатились вниз, обдирая ладони о веревки.

Пять бронированных вездеходов были уже близко. Я легко разглядела надзирателей Спарты. В одной из машин я увидела отца. Поймав мой взгляд, он медленно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой всегда хотелось спрятаться, убежать.

Я замерла, не зная, что делать. К трайку не подобраться — мы уже были отрезаны от него машинами. Убегать? Но не успела я об этом подумать, как один из вездеходов остановилась и на усыпанную хвоей землю ступил Михаил.

Громко, на весь лес, он прогремел:

— Спасибо, Эвелин. Я знал, что ты не подведешь и приведешь к нему, дочка.

Он кивнул, и бойцы окружили нас. В руках они сжимали автоматы.

“Привела к нему?” — билось в голове. “Но как так получилось?”

А потом я поняла.

Метка.

“Та самая, которую отец вживил мне в детстве. Маленькая, незаметная, забытая. Я привыкла к ней, перестала замечать, не думала о ней вовсе. Только она могла привести его к нам. А я это не учла. Это моя вина! Что сейчас будет с Яном?” - эти мысли пронеслись роем в моей голове.

Холодный ужас сковал горло. Я перевела взгляд на Яна. Он стоял рядом, смотрел на меня, и в его глазах уже загоралось то, что я боялась увидеть. Недоверие. Боль.

— Знаешь, — продолжал Михаил, разглядывая Яна с холодным интересом, — я никогда не слышал о вашем народе. Оборотни. Эвелин все рассказала. И о Луноликой и о том, что вы можете превращаться. Меня это очень сильно заинтересовало.

Я окаменела. Как он об этом обо всем узнал?

Я перевела взгляд на Яна. Он стоял рядом, но мне показалось, что между нами вдруг разверзлась пропасть. Его глаза, которые еще недавно смотрели на меня с нежностью и радостью, теперь прожигали меня насквозь. В них больше не было трепета. Только холодная, чистая, абсолютная ненависть.

— Зачем? — одними губами спросил он. — Зачем ты это сделала, Эвелин?

— Ян, я не… я…, — прошептала я, но мой голос прозвучал жалко и фальшиво от страха и от понимания, что Ян может попасть в лапы отца из- за меня.

Отец медленно приблизился.

— Мальчик, — произнес Михаил почти ласково, — ты зря винишь мою дочь. Она просто… поделилась со мной тем, чем ей положено делиться. — он поднял автомат на Яна. — А я слушал. Каждое слово. Внимательно.

Я хотела закричать, сказать, что это не я, что я ничего не рассказывала, но слова застряли в горле.

Ян

Я холодно смотрел на дуло автомата и мысленно потянулся к отцу.

“Ян! Что происходит? Где ты?”

“Засада около домика на дереве, — ответил я. — Спарта. Пять машин. Минимум двадцать надзирателей. Может, больше.”

Пауза. Короткая.

“Мы близко, — голос отца стал резче. В нем прорезались металлические нотки, которые я слышал только перед боем. — Держись.”

Я разорвал связь и перевел взгляд на Эвелин.

Она стояла в трех шагах. Ее не трясло. Слез не было. Это почему-то злило больше всего. Если бы она заплакала, если бы ее колотило — я бы понял. Я бы, наверное, даже пожалел, но она просто смотрела на меня широко распахнутыми глазами, в которых читался страх. Лицо побледнело. Губы чуть подрагивали, будто она пыталась что-то сказать, но не могла вытолкнуть из себя ни звука. Не пыталась сделать шаг ко мне.

— Зачем? — спросил я одними губами. — Зачем ты это сделала, Эвелин?

— Ян, я не… я не… — молвила она, а я чувствовал исходящую от нее вину. Тяжелую, удушающую, липкую.

“Предала”, — подумал я, и это слово обожгло изнутри. Острое. Бесповоротное.

“Нет, не могла”, — возразил зверь в сознании, но в его голосе я не чувствовал уверенности.

— Нет, — прошептала Эвелин. — Папа, нет. Я не…

— Не надо, Эвелин, — перебил Михаил, взяв ее за руку и резко потянув на себя. — Не отрицай сейчас. Ваши диалоги были прекрасны. Про “Бойцовский клуб”, про спутники.

Я зло посмотрел на нее, пытаясь разглядеть в ней хоть намек на то, что Эвелин не предавала, но не видел его. Только бесконечное чувство вины.

“Она не хотела”, — с сожалением прорычал зверь. В его голосе не было злости. Только глухая, тянущая боль.

“Но она это сделала”, — ответил я. — “Или все же нет?”

Я не успел разобрать, послышалось командное:

— Взять его!

Команда прозвучала резко. Надзиратели синхронно подняли автоматы.

Я не думал.

Инстинктивно отпрыгнул в сторону, уходя с линии огня. Тело отреагировало быстрее головы — годы тренировок, ночи в лесу, бесконечные “будь готов к любому повороту”, которые отец вбивал в меня с детства. Я рухнул на землю, перекатился, прячась за стволом ближайшей сосны.

И в тот же миг услышал тяжелый гул моторов.

Из леса, с другой стороны, вылетели три машины. Старые вездеходы, самодельные, сваренные из частей разных машин, с решетками от дронов на окнах и пулеметами на крышах.

Наши.

Сердце пропустило удар. А потом забилось чаще — не от страха, от облегчения.

Отец сидел за рулем ближайшей ко мне машины. Я увидел его лицо — сосредоточенное, жесткое, с заострившимися скулами и сведенными бровями. В зубах — незажженная сигарета, привычка, от которой он не мог избавиться. В глазах — та самая сталь, которая появлялась только в бою.

— Ян! — крикнул он, на ходу высовываясь из окна с автоматом.

Воздух разорвала автоматная очередь. Пули застучали по стволам, взрыхлили землю у самых ног. Я пригнулся, вжался к основанию дерева, чувствуя, как сверху сыпятся осколки коры.

Ответный огонь открыли оборотни, застрочили пулеметы наших вездеходов.

Все происходило очень быстро.

Краем глаза я видел, как машина отца отделилась от группы и рванула ко мне. Две другие начали атаку в лоб, отсекая надзирателям пути к отступлению.

Михаил что-то крикнул своим. Я не разобрал слов — только злой, рубленый тон. Он втолкнул Эвелин в одну из машин. Она не сопротивлялась. Даже не обернулась.

А потом дверь захлопнулась, и машина, сорвавшись с места, ринулась прочь.

Ее отец уезжал. Вместе с ней.

“Трус,” — мысленно выругался я.

— Ян! — рявкнул отец. — Давай!

Машина отца подъехала ко мне вплотную, я заметил, что в лобовом стекле зияла звезда от пули.

Перемахнул через борт, схватил автомат, проверил магазин. Полный. Чуть высунувшись я выпустил автоматную очередь по ближайшим надзирателям.

— Жив? — спросил отец не оборачиваясь, его голос звучал сдавленно.

— Да, — ответил я.

Отец коротко кивнул.

— Тогда уходим. Наши задержат.

Он резко вывернул руль, и машина, взревев двигателем, рванул в лесную чащу, уходя от перестрелки.

Глава 8. Никто не готов

Эвелин

Джип трясло на ухабах. Я сидела на заднем сиденье, вжавшись спиной в жесткую обшивку, и смотрела в окно на мелькающие деревья. Мне было плохо. Невыносимо плохо — меня трясло, и зуб на зуб не попадал. На глаза наворачивались слезы, но я сдерживала их из последних сил: если отец заметит слабину, он накажет. Хотя, если честно, мне уже казалось, что это не имеет значения.

— Это тебе урок, Эвелин, — отец вел машину одной рукой, другой достал из подстаканника термос. Сделал глоток. — Ты не должна заводить друзей. Никогда. Поняла меня? Ты не должна отвлекаться ни на кого. Делаешь только то, что я скажу. Никакого общения. Ни с кем.

Я молчала, вцепившись ногтями в колено.

— Эвелин?

— Да, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Получилось коротко и глухо.

— Домой больше не поедешь. И мать не увидишь.

Слова ударили под дых сильнее, чем пощечина. Я задохнулась. Мама... Впрочем, отец знал, куда бить. Я опустила взгляд и замерла, сделав лицо пустой маской. Только бы не разрыдаться при нем. Только бы не сейчас. А с другой стороны, какая разница, хуже уже не будет.

— Ты не имеешь права, — прошептала я, чувствуя, как внутри поднимается глухое, беспомощное бешенство.

— Имею, — ответил он спокойно. — Я твой отец. И опекун. И командир, в конце концов. Ты — моя собственность, Эвелин. Военный ресурс. И я из тебя сделаю безупречную.

Он замолчал, давая мне время прожевать эту мысль.

Я смотрела в окно, и слезы душили меня.

— Я ненавижу тебя, — выдохнула я.

— Знаю, — он улыбнулся краем губ. — Это нормально. Ты еще маленькая, чтобы понимать, что я делаю это ради твоего же блага. Когда вырастешь — скажешь спасибо. С сегодняшнего дня я перевожу тебя в другую параллель... — начал он, но не договорил. Я кинула быстрый взгляд в его сторону. На его запястье мигнул алый индикатор джабона. Пришло какое-то сообщение. Я снова уставилась в окно невидящим взглядом.

— Парнишку твоего поймали, — сказал он, явно получая удовольствие от произнесенных слов.

Внутри меня все оборвалось.

Ян.

— Не волнуйся, пока он нужен мне живым. И невредимым. Это ценный экземпляр, Эвелин. Оборотень. Единственный в своем роде, если верить твоим рассказам.

— Я ничего тебе не рассказывала! — выкрикнула я, сжимая кулаки. — Метка! Это ты следил через метку! И каким-то образом слушал! Я не...

— Тише, — оборвал он спокойно. — Я знаю, что не рассказывала. Но это не имеет значения. Важно то, что я услышал. А услышал я многое. — Он снова поднес к губам термос и сделал глоток. — И, Эвелин, прекрати истерить. До знакомства с этим мальчишкой ты была такая покладистая, вот что делает с тобой дружба. Расскажи мне лучше, этот... Ян. Он обращался? Прямо при тебе? Ты видела его зверя?

Я замерла.

Что сказать?

Правду? Тогда Ян станет еще ценнее для отца. Эксперименты. Допросы. Пытки.

— Нет, — голос прозвучал холодно. Отстраненно.

Отец поднял бровь.

— Нет?

— Не обращался, — повторила я ровно. — Он просто говорил. Что он оборотень. Что у них там богиня и все такое. Я не верила. Я думаю, что он хотел просто привлечь мое внимание. Показаться особенным.

Отец молчал. Я чувствовала на себе его взгляд — тяжелый, сканирующий.

— Ты врешь, — сказал он наконец.

— Не вру, — ответила я, глядя прямо перед собой, на бетонную ленту дороги. — Он подросток. Хвастался. А я смеялась. Мне было с ним просто весело. Ничего в нем нет особенного. Он просто глупый мальчишка.

Повисла долгая тишина.

— Ты врешь, — сказал он снова. — Но это неважно. Даже если он просто глупый мальчишка... Я сотру ему память и отправлю в Спарту. А если окажется, что ты мне солгала...

От его слов сердце ухнуло вниз.

— Он же уже подросток! — Я читала: детям раннего возраста стирают память, но не взрослому человеку.

— Для меня это не важно. Будет так, как я скажу, потому что могу. Если он не может обращаться — то обычный человек, — отрезал отец. — А обычных людей у нас и так достаточно.

Я не ответила. Почувствовала, как отец снова смотрит на меня. Долго, оценивающе.

— И Эвелин, — произнес он так, что я снова напряглась от его тона, — скажи, ты с ним спала?

Я подняла на него глаза. Холодные. Пустые.

— Нет, — ответила я.

Отец кивнул, удовлетворенный, и снова уставился на дорогу. А я отвернулась к окну, смотрела как в боковом зеркале исчезал лес.

***

Ян

Я вжался спиной в холодный борт кузова, прислушиваясь. Гула моторов не было. Наши сработали четко. Отец не зря их тренировал.