Друид. Том 5. Дикие Чащи
- -
- 100%
- +
И я понял, что пыталась сообщить мне природа.
Кристалл был подпоркой. Подпорок у Северского в ларце едва хватит на пару дней, я успел сосчитать камни, пока открывал крышку. Их осталось три. Мёд поднимет сахар на час, отвар на полдня. Всё это латание дыр на тонущем корабле. А лечить нужно само нутро, печень и почки, и лечить основательно.
Нужна грязевая ванна. Купель с торфом и илом со дна Истока, насыщенная живой силой леса.
Только купель не готова. А лес настойчиво твердил, что тянуть нельзя. До утра самое позднее. Интуиция подсказывала, что дольше он не протянет.
Я вышел на крыльцо. Двор тонул в густой предрассветной черноте. Часа три ночи, не больше.
В прошлом я бы поднял своё производство среди ночи и это стоило бы мне тройного тарифа и большого скандала с профсоюзом. Но здесь, благо, профсоюзов нет.
Зато здесь есть Архип!
Я разглядел у ворот тёмную фигуру с фонарём. Один из егерей обходил двор.
Фома.
– Эй! – окликнул его я. – Бегом к Архипу, буди. Скажи, барон велел: нужны мужики, прямо сейчас, человек десять. Копать купель за лечебницей, чтобы к рассвету была готова. Платим вдвое больше, чем днём. Хоть из постелей пусть тащит. Понял?
– Понял, барин! – ответил Фома и рванул в сторону деревни.
К рассвету двор за лечебницей превратился в стройплощадку.
Архип своё дело знал. Он поднял деревню так, как умел только он. Криками, руганью, и, могу поспорить, без его фирменных манипуляций дело не обошлось.
К четырём часам за лечебницей уже вовсю светили факелы, а десяток мужиков, заспанных и злых, долбили мёрзлую землю. Архип расхаживал между ними, покрикивал и явно довольствовался возможностью почувствовать себя чьим-то начальником.
– Глубже бери, глубже! – кричал он. – Барин сказал к рассвету, значит, к рассвету. Емеля, не спи, не дома лежишь!
Я работал вместе с лесом. Опустился на колени у края растущей ямы, прижал ладони к холодной земле и попросил о помощи. Мысленно показал лесу образ: купель, торф, живая вода и человек, которого надо таким образом вылечить.
Лес ответил незамедлительно. По подземным каналам, связанным с Истоком, к яме потянулась влага, насыщенная илом. Корни деревьев разошлись, пропустили воду, и яма начала наполняться сама собой.
Отлично! Ни вёдер, ни коромысел нам по итогу не понадобилось. Мужики при виде этого оторопели, а затем принялись копать с удвоенным усердием. Видимо, хотели поскорее убраться отсюда, чтобы не наблюдать творящуюся чертовщину. Простой народ магии побаивается, поэтому я стараюсь лишний раз при них не колдовать.
Едва начало светать, а купель уже была готова.
Северского перенесли на носилках. Раздели, опустили в торфяную жижу по грудь, и он сразу обмяк, словно вода приняла на себя половину его веса. В одну руку Лиза вложила ему кристалл, другой влила в губы медовый отвар. Я опустился на край ямы, погрузил ладони в воду рядом с его телом и стал направлять магические потоки.
Работа тонкая, придётся поднапрячься. Я гнал живую силу туда, где у Сергея Викентьевича находились больные органы. Подлатал печень, часть силы направил в почки, а затем разогнал застоявшуюся дурную кровь. Параллельно с этим свою работу делал и кристалл. Он служил чем-то вроде резервного источника энергии. Отвар поднимал сахар, а лес через мои ладони чинил телесные ткани.
Три потока разом, и всеми управлял я.
К рассвету интенсивная терапия подошла к концу. Северский дышал ровно, жар спал, а лицо приобрело живой цвет.
Лиза, измотанная не меньше моего, опустилась на табурет у края купели да так и задремала, уронив голову на грудь.
Я её будить не стал. Она хорошо поработала. Путь отдыхает.
Мужики разошлись, каждый получил достойную оплату, как и было обещано. Архип увёл последних, напоследок свирепо шикнув на них, чтоб не болтали по деревне про то, что творилось в лесу этой ночью.
Над купелью стоял лёгкий пар. Я сидел у самого края и не мог заставить себя встать. Мышцы от усталости словно свинцом налились.
– Барон, – раздался слабый голос.
Северский смотрел на меня. Взгляд его прояснился. Сейчас он выглядел куда лучше, чем при нашей первой встречи. Он всё ещё был слаб, но к, счастью, перестал походить на бредящий труп.
– Вы меня с того света достали, – проговорил он, с трудом ворочая языком. – Я ведь чувствовал, как ухожу. Темноту видел… Думал, что настал мой час. Спасибо вам, Всеволод Сергеевич.
– Лежите молча, – сухо ответил я. – Не тратьте силы. Говорить вам ещё придётся на суде. Там и отплатите мне добром на добро.
– Дайте старику сказать, пока в голове ясно, – настоял он. – Странное дело, барон. Я ведь не первый год так живу, питаясь силой камней. Привык уже. Один камень держит меня неделю. Всегда так было. А как приехал в ваши края, так сразу и силы пропали. Будто жизнь из меня уходить стала вдвое скорее. Сроду такого не было.
Он говорил то же, что и Кузьмич, слово в слово. Значит, на это точно стоит обратить внимание.
– Может, дорога вас подкосила, – предположил я. – Возраст, тряска, да и организм слабый.
– Может, и так, – Северский прикрыл глаза. – А может, и нет. Я своё тело знаю. Оно давно уже гниёт. Но медленно, по чуть-чуть. А тут… Совсем другие ощущения.
Он замолчал и тут же провалился в дрёму.
Я ещё какое-то время сидел рядом с ним. Пытался обдумать все возможные варианты. Действительно странно… Обычно в моём санатории людям сразу становится лучше. Даже безнадёжно больным.
Чем же Северский отличается от остальных? Почему всё сработало в точности до наоборот?
Первое объяснение – это обычное совпадение. Старик надорвался в дороге, организм и так еле работает. А тут добавилась тряска, холод и нервы перед судом. Сахар упал, и всё посыпалось. Это, пожалуй, самое простое объяснение. И потому, как мне кажется, оно ошибочное. Ни разу ещё ни одна моя проблема не объяснялась такими банальными аргументами.
Второе моё предположение оказалось куда тревожнее. Кузьмич сказал, один камень держал хозяина неделю. Так, может быть, камни с каким-то изъяном? Дело в них?
Подменили, испортили, подсунули пустышку взамен настоящих. Вполне может оказаться, что кто-то намеренно пытался навредить Сергею Викентьевичу. Но кто? Кузьмич? Вряд ли. Уж больно он своему барину верен – это я чувствую.
Виктор? Мотив у него есть, но он бы не стал так поступать после всего, что мы с ним обсудили. Только-только разобрался с отцом – и сразу же покушаться на его жизнь? Не может быть такого.
Но есть ещё и третий вариант. И он мне нравится куда меньше всех остальных. В произошедшем может быть виновата моя земля.
Что, если моя территория попросту не давала его чужой силе держаться? Может, лес воспринял Северского как врага и начал выдавливать из него последние силы? Тогда камни тут ни при чём. Получается, сама моя земля медленно убивает Северского, не сообщая мне об этом.
Три объяснения, и ни одно я не могу проверить прямо сейчас. Но каждое следует держать в уме. Особенно последнее.
Я поднялся, разминая затёкшие ноги. Кристаллов в ларце осталось три. На одних камнях Северский долго не протянет, это я понял твёрдо. Значит, лечить нутро нужно всерьёз, купелями, отварами, день за днём. И заодно выяснить, куда уходит его сила.
В особняк я вернулся, когда солнце уже поднялось над лесом.
Сна не осталось ни в одном глазу, только тяжёлая, звенящая ясность, какая накатывает после бессонной ночи, когда тело уже махнуло на отдых рукой. Я не стал ложиться. До дворянского собрания оставались дни, нужно быть готовым ко всему.
Я сел за стол в кабинете, придвинул стопку бумаг и взялся за отчёты. Расходы на купель, плата мужикам, запас отваров, счета за стройматериалы для нового корпуса санатория.
Цифры меня успокаивали. Так было всегда. Есть в них какой-то особый порядок, который ни за что в жизни не найдёшь в окружающем хаосе.
За этим медитативным занятием меня и застал Степан.
Он вошёл без стука, чего за ним прежде не водилось, и встал у порога, переминаясь. Я отложил перо.
– Барин, – начал он и тут же запнулся. – Тут такое дело. Похоже, не будет нынче у Тиши завтрака.
Я посмотрел на него поверх бумаг. После такой ночи известие об отсутствии завтрака у питомицы было последним, что могло бы испортить мне настроение.
Он с дубу, что ли, рухнул? Какой завтрак? Только от работы меня отвлекает, причём без толку.
– Степан, – вздохнул я. – Мы всю ночь человека с того света вытаскивали. Честно тебе скажу, отсутствие завтрака у Тишь я уж как-нибудь переживу.
– Да беда-то в другом, барин, я неправильно выразился, – он понизил голос. – Не у кого больше молоко брать. Глафира-то пропала!
– Какая Глафира? – не понял я. Мозг стал хуже соображать из-за недостатка сна.
– Да у которой мы молоко в всегда брали. Деревенская баба, – напомнил Степан. – Я нынче утром к ней зашёл, как заведено. А изба пустая. Коровы и куры не кормлены, печь холодная. Будто её там уже несколько дней нет. Я к старосте пошёл. Игнат Прохорович тоже сам не свой. Говорит, нету Глафиры. Со вчерашнего вечера как сквозь землю провалилась.
Я отодвинул в сторону бумаги. История Степана меня напрягла. Может, и пустяки какие-то, но лучше обратить на это внимание. Всё-таки на моей земле это происходит.
– Сбежала? – предположил я. – Может, к родне уехала?
– Куда ей бежать, барин? – Степан развёл руками. – Старуха одинокая, вся родня в земле уже. Хозяйство, куры, корова – всё, что у неё осталось. Такие люди обычно никуда не бегают. Им бежать-то попросту некуда. А самое чудное, барин, – он снова понизил голос, – староста сказал, мол, она не первая. С неделю назад парень один пропал, Гришка, кузнецов сын. Тоже сгинул, будто и не было его тут никогда. Только вот про него как раз и подумали, что в город он подался. Молодой, дурной, чего с него взять? А теперь вот и Глафира пропала. Странно всё это…
– Степан, – проговорил я. – Гришка пропал неделю назад, а мне об этом говорят только сейчас? Только потому, что у нас дефицит молока возник?
– Так ведь… – он замялся. – Думали, сам ушёл, барин. Дело-то житейское. Кто ж знал!
В этом и крылся весь корень проблемы. Никто ничего не заподозрит, пока не пропадёт второй человек. Один сбежавший парень – мелочь. Двое пропавших за месяц – это уже повод срочно начинать расследование.
Идеальное время выбрали мои неприятности. До собрания суда остаются считанные дни, Озёров точит на меня зубы со своими бумагами, в моём лесу зреет война с Тенелистом, а Северский стремительно угасает.
Так теперь ещё и люди в Васильевке начали исчезать!
– Готовь лошадь, – велел я. – Едем в деревню.
Менее чем через полчаса мы уже оказались на месте.
Староста Васильевки, крепкий мужик по имени Игнат, встретил меня у своей избы, мял в руках шапку и кланялся чаще, чем нужно. Боялся он не столько меня, сколько того факта, что барин сам приехал по такому делу.
– Виноваты, ваша милость, – твердил он. – Не доглядели. Думали, сама объявится!
– Прекращай оправдываться, – попросил я. – Веди к избе Глафиры. Открой мне её. Хочу сам на всё глянуть.
Игнат засеменил впереди по утренней деревне. Бабы провожали меня взглядами из-за плетней и тут же отворачивались, шептались. Деревня знала – что-то не так. И это меня напрягало. Поздно до меня дошли слухи.
Изба Глафиры стояла на отшибе, у самой опушки. Последний двор перед лесом. Я отметил это сразу. Важная ведь деталь. Если какой-нибудь вредитель приходит из леса, эта изба первая на его пути.
Прохор завозился с воротами, отодвинул жердь, толкнул дверь.
– Не заперто было, барин, – пробормотал он. – Глафира сроду на ночь не запиралась, бояться-то некого. По крайней мере… раньше было некого.
Я вошёл внутрь. В доме было тихо. На первый взгляд, ничего необычного. Холодная печь, аккуратно застеленная постель. Прялка у окна, моток шерсти упал на пол и так и лежал. Глиняная миска на столе с засохшей кашей.
Всё говорило об одном: хозяйка вышла на минуту и не вернулась. В дорогу не собиралась, узлов не паковала. Просто встала и вышла.
Следов борьбы тоже не видно. Замки целы, окна целы. Ничего не перевёрнуто, ничего не разбито. Если её и увели, то увели тихо. Вполне может быть, что она пошла сама, не сопротивлялась. Либо же её взяли так быстро, что она не даже дёрнуться не успела.
Я уж было решил, что зацепиться тут не за что, что осмотр ничего не дал и придётся искать иначе. Развернулся к двери.
И тут мой взгляд зацепился за порог.
Я замер.
Возле самого порога, на земляном полу лежало то, чего в крестьянской избе быть не могло.
Проклятье… А это ещё что такое?
Глава 4
Я опустился на корточки у самого порога, но трогать находку не стал. Мало ли чем мне это может грозить в мире, где магия встречается чуть ли не на каждом шагу.
На утоптанном земляном полу лежал маленький кристалл. Размером с фалангу пальца, тускло-серый, с прожилками глубокого фиолетового цвета внутри.
– Барин, что это? – Степан вытянул шею, заглядывая мне через плечо.
Я не ответил сразу. Повертел головой так и эдак, разглядывая камень со всех сторон, но не касаясь его. Прожилки внутри едва заметно мерцали, словно в глубине минерала ворочалось что-то живое.
Деревенской старухе такая вещь была без надобности. Глафира пряла шерсть, доила корову и кормила кур. Откуда у неё, на земляном полу у порога, взялся обработанный магический кристалл? А в магическом происхождении можно было не сомневаться.
Любо она его сюда сама принесла, – но тогда странно, что он лежит на пороге, – либо его обронил тот, кто за ней пришёл. Вот это более вероятно.
– Это, Степан, – ответил я наконец, поднимаясь, – сулит нам всем большие проблемы.
Я достал из кармана платок, опустился снова и осторожно, краем ткани, поддел камень. Касаться его голой рукой я по-прежнему не желал. Завернул в платок, сложил вдвое, убрал во внутренний карман сюртука.
Кристалл едва ощущался сквозь ткань, но это слабое присутствие неприятно давило, как мелкий камешек в сапоге, о котором помнишь каждый шаг.
Степан переступал с ноги на ногу. Перепугался он не на шутку, это читалось по тому, как он мял рукав рубахи и косился то на меня, то на тёмный угол избы.
Игнат у двери побледнел и привалился плечом к косяку. Староста, может, и не понял, что за камень я только что упрятал в карман, но прекрасно сообразил: раз барин с таким лицом заворачивает находку в платок, добра от неё не жди.
– Что ж теперь делать-то, барин? – спросил Степан совсем тихо.
– Едем в Волгин, – велел я. А затем обернулся к Игнат. – О находке никому не говорить. Не хватало ещё народ пугать. Ясно?
– Понял, барин, – кивнул староста.
Хотя по глазам было видно, что он едва боролся с желанием пойти и всем рассказать о произошедшем. Всё-таки в деревне мало что происходит, а потому и слухи разлетаются со скоростью света.
Дорога до города у нас со Степаном заняла около часа.
В Волгине я первым же делом велел Степану повернуть к доходному дому на тихой улочке за почтой. Там снимал квартиру Михаил Горенков.
– Жди здесь, присмотри за лошадьми пока, – велел я, а сам подошел к подъезду.
Затем поднялся по лестнице и постучал. За дверью что-то стукнуло, скрипнул отодвигаемый стул, и на пороге возник Горенков. Растрёпанный, в распахнутой на груди рубахе, с улыбкой до ушей.
– Всеволод? – он явно не ждал гостей и оттого расплылся ещё шире. – А ты чего это без предупреждения? Случилось чего хорошее?
– Дело срочное есть, – сразу перешёл я к сути. – Ты как-то говорил, что знаешь в Волгине артефактора. Хвалил его не сильно, помнится. Говорил, мастер он так себе, ничего сложного не делает. Но если надо что попроще подсказать, он сможет.
– Говорил, было дело, – Горенков почесал затылок, припоминая. Он ещё тогда говорил, что со штырём этот человек мне не поможет. – Есть тут один. Гаврила Силыч. Особых талантов за ним не водится, по мелочи перебивается, амулеты на удачу клепает, бабкам обереги. Но глаз намётанный, в камнях разбирается. Если что попроще – глянет, скажет.
– Вот он мне срочно и нужен. Веди.
Горенков замялся. Улыбка с его лица не сошла, но в ней появилось виноватое выражение.
– Всеволод, я сейчас немного… того… – он не успел договорить.
Из глубины квартиры, из-за неплотно прикрытой двери донёсся звонкий девичий смех. Кто-то там явно скучал в одиночестве и был не прочь, чтобы хозяин вернулся поскорее.
Я молча посмотрел на Горенкова. Не сказал ни слова, лишь чуть приподнял бровь и выдержал паузу. Иногда взгляд работает лучше любых распоряжений.
Горенков всё понял мгновенно.
– Так, ладно, ладно, – он метнулся обратно в комнату, что-то торопливо проговорил вполголоса, послышался обиженный девичий возглас, а через минуту посыльный уже выскочил на лестницу, на ходу застёгивая рубаху. – Идём, Всеволод. Тут недалеко, две улицы всего.
Мастерская Гаврилы Силыча располагалась в полуподвале старого дома и спускаться к ней пришлось по выщербленным ступеням.
Внутри было тесно, пыльно и пахло канифолью и металлом. На полках теснились коробки, склянки, мотки проволоки, груды необработанных камешков. За верстаком, среди этого хаоса, сидел сам хозяин – щуплый человечек неопределённых лет, с залысинами и въедливым прищуром, какой бывает у тех, кто полжизни проводит, разглядывая мелочь под лупой.
– Гаврила Силыч, – Горенков подтолкнул меня вперёд. – Вот, господин Дубровский к тебе. По делу. Глянуть надо одну вещицу.
Артефактор смерил меня взглядом, оценил покрой сюртука, задержался на лице. Понял, что к нему не бабка пришла за оберегом.
– Показывайте, что у вас, – проскрипел он.
Я достал платок, развернул его на верстаке, по-прежнему не трогая камень руками. Гаврила Силыч склонился над находкой, и прищур его сделался ещё цепче. Он взял лупу, повертел её, но к самому кристаллу тоже не притронулся, лишь поднёс ладонь, замер, прислушиваясь к чему-то своему. К чутью, наверное.
– Ого, – выдохнул он через несколько секунд. – Это вы где такое раздобыли, господин хороший?
– Это потом, – отрезал я. – Сперва скажите, что это.
Артефактор пожевал губами, ещё раз провёл ладонью над камнем.
– Дешёвка, – вынес он вердикт, и в голосе его смешались презрение знатока и опасливое уважение. – На редкость пакостная. Ментальный кристалл, господин Дубровский. Самый что ни на есть простенький. Одноразовый. Сработал – и выкинуть можно, проку больше нет.
– Поясните, – велел я. – Что значит ментальный? Что он делает?
– А то и делает, что волю человека давит, – Гаврила Силыч откинулся на табурете и сложил руки на впалой груди. – Подносишь такой к человеку, ломаешь печать – и всё. Человек на короткое время делается как телёнок на верёвочке. Сам идёт, куда поведут, сам делает, что велят, а после и не вспомнит толком, что с ним было. Только один раз. Сила в нём малая, на большее не хватает.
Я слушал и чувствовал, как картина в голове складывается. Глафира вышла из избы сама. Просто встала и пошла за тем, кто поднёс к ней этот камень. Вот почему ни следов борьбы, ни сломанных замков. Её не тащили. Её увели.
– Где такое достать можно? – спросил я.
– В том-то и беда, что мало где, – артефактор покачал головой. – Вещь запрещённая, господин Дубровский, и давно запрещённая. Сознание подавляет, а за такое по головке не гладят. В деревне или в уездном городишке вроде нашего вы такого днём с огнём не сыщете. Это товар столичный, либо уж из Саратова. Из большого города. И даже там его так просто не купишь, надо знать, к кому подойти.
Любопытно. Камень простой, а достать его непросто. Кто-то либо привёз эту дрянь из крупного города загодя, либо имел выходы на тех, кто такими вещами торгует из-под полы. Деревенский лиходей с такой штукой возиться не станет, ему она ни к чему. Значит, охотник на людей в моих краях завёлся не из простых.
– А кто торгует таким, не подскажете? – спросил я без особой надежды. – Имена, места.
– Не моя это епархия, господин хороший, – Гаврила Силыч развёл руками. – Я человек маленький, обереги клепаю да амулеты. С такими делами не знаюсь и знаться не хочу. Кто этим промышляет, мне неведомо.
Тупик. Камень указывал на чужака с деньгами и связями в большом городе, но дальше ниточка обрывалась. Я уже собирался поблагодарить артефактора и уйти, когда он вдруг снова склонился над кристаллом, поднёс ладонь и нахмурился.
– Постойте-ка, – пробормотал он. – Чудно́…
– Что такое?
– Да тут ещё что-то есть, – он водил рукой над камнем, и въедливый прищур сменился искренним недоумением. – Поверх ментальной силы. Слабый совсем след, едва уловимый, я его сперва-то и не заметил. Чужая аура, господин Дубровский. Тёмная. И не похожа она ни на что, что я раньше встречал. От камня одно, а это – другое, поверх легло. Будто его держал кто-то… не пойми кто. С такой силой, какую я и не знаю.
Я снова взял кристалл сквозь платок и прикрыл глаза. Прислушался к нему так, как прислушивался к лесу. И уловил то, о чём говорил артефактор: тонкий, маслянистый налёт чужой воли, осевший на камне, как копоть на стекле.
Но это был не Тенелист.
Я слишком хорошо изучил врага из мёртвой зоны. Его магию я узнал бы из тысячи. Эта аура была иной. Похожей по природе, такой же тёмной и враждебной, но другой.
И от этого открытия мне стало совсем не по себе.
Выходит, в моих землях или где-то поблизости завёлся ещё один тёмный маг. И этот новый деревенских старух похищает. Зачем – я пока не знал. Но твёрдо знал одно: одного тёмного колдуна на свою голову мне было более чем достаточно.
– Благодарю, Гаврила Силыч, – сказал я, заворачивая камень обратно в платок. – Вы мне очень помогли. Больше, чем можете представить.
Я положил на верстак оплату, и щуплый артефактор проворно её сгрёб, кланяясь и бормоча, что всегда рад услужить. Горенков проводил меня до выхода.
– Можешь возвращаться. Как понадобишься – пришлю весточку, – сказал я ему.
– А что там случилось-то, Всеволод? – любопытство в нём боролось с явным желанием поскорее вернуться к гостье на квартире.
– Ничего, что тебя касается, – успокоил я его. – Развлекайся.
Горенков просиял и нырнул обратно в переулок. А мы со Степаном двинулись в обратный путь, к поместью.
Всю дорогу я молчал, перебирая варианты. Степан тоже помалкивал, лишь изредка косился на мой карман.
Дома я первым делом отослал его заниматься хозяйством.
– Иди, Степан. По дому дел невпроворот. С Тишью что-нибудь придумай. Коров Глафиры явно кому-нибудь пристроили. А я займусь остальным.
– Пристроить-то пристроили, но они так распереживались, что молока не дают, – ответил Степан.
Вот уж проблема! Стресс у коров!
– В соседних деревнях тогда возьми, – сказал я, помня, что на этих землях ещё два поселения. – Понимаю, что далеко. Возьми кого-то из егерей для безопасности.
– Будет сделано, барин, – он засеменил к дому, явно радуясь, что страшное дело с камнем берёт на себя кто-то другой. Поездка по сравнению с этим казалась ему просто райским отдыхом.
Сам я завернул в лечебницу проведать Северского. Тот спал в своей палате, рядом дремал на табурете сменивший Лизу Павел Демьянович. Судя по всему, у обоих всё нормально.
Хорошо. Одной заботой на ближайшие часы меньше.
Теперь – главное. Глафиру нужно искать сейчас, по горячему следу, пока его не размыло. Небо затягивает тучами, и ночью собирается дождь.
Сам я следопыт никудышный. Зато у меня под рукой были люди, которые читали лес как открытую книгу.
Виктора я нашёл у флигеля. Он сидел на лавке, разложив на коленях разобранную винтовку, и неторопливо чистил ствол. При моём приближении поднял голову.
– Случилось что-то, – констатировал он. Читать меня он научился неплохо.
– В Васильевке пропали двое, – коротко изложил я. – Старуха и парень. Я только что от артефактора в Волгине. Их увели силой, ментальным кристаллом. В лесу завёлся кто-то, кто охотится на людей. Бери ружьё. И Славу позови.
Виктор не задавал лишних вопросов. Он собрал винтовку несколькими скупыми движениями, поднялся и пошёл за Славой. Через полчаса мы втроём уже стояли у избы Глафиры на отшибе.
Слава присел у порога, оглядел утоптанную землю двора, пощупал что-то, понюхал воздух.
– След есть, – сказал он, поднимаясь. – Слабый. Двое здесь были. Баба и кто-то ещё, в сапогах. Шли вон туда, к лесу. Не торопясь шли, нога в ногу. Будто под ручку гуляли.
Под ручку... Я мысленно усмехнулся, однако без всякого веселья. Всё сходилось. Ментальный камень делал своё дело: старуха покорно шла за похитителем.
– Веди, – сказал я. – Идём по следу.
Мы углубились в лес. Слава двигался первым, низко наклонясь, временами замирая и разглядывая то примятую траву, то сломанную веточку, то отпечаток на сырой земле. Виктор шёл следом, держа винтовку наготове. Я замыкал и всю дорогу прислушивался к лесу.