Друид. Том 6. Вне времени

Глава 1

Норов прошёл в залу так, будто бывал у меня сто раз. Поклонился дамам, обронил пару слов оценщику, принял от слуги бокал и даже не пригубил. Двигался он мягко, неспешно. Весь вид его говорил, что человек пришёл на праздник, а не на войну.

Вот только меня этим не обманешь.

Я стоял у дальней стены и не сводил с гостя глаз. Сорока шагов между нами хватило бы, чтобы достать его лесом, корнями, чем угодно. Только нельзя. Не здесь и не при всей губернии.

А вопросов к этому человеку у меня накопилось предостаточно.

Начну с записки. “Ты за всё ответишь”, три слова на дорогой бумаге, ни подписи, ни печати. Я тогда счёл её пустой угрозой обиженного дурака. Только дурак не станет потом слать ко мне больных с подсаженной дрянью и травить мой родник. Записка пришла первой, и пришла неспроста.

Дальше эти двое. Гордей с занозой в нутре и Гольцов с чужой волей в глазах. Лечил я обоих своими руками, возился, тратил силу. А выходит, через одного он изучал моё ремесло, через другого – мои коридоры и палаты. Осматривал мой дом чужими глазами и ждал.

И самое странное: к чему было отправлять лазутчика травить воду, а после, не таясь, заявиться ко мне самому? Будь я на его месте, после такой пакости сидел бы тихо и носа не казал. А этот принял приглашение, надел лучший сюртук и пришёл пить моё вино.

Как только я сосредоточился на холодном расчёте, мне удалось взглянуть на происходящее с иной стороны.

Стоило осмотреть все его выходки разом, и они сложились в один узор. Никакой глупости тут не было. Каждый укол он наносил чужой рукой, через подставных, и сам оставался чист. Ни безымянная записка, ни беспамятные больные, ни сгинувший за межой лазутчик не выводили на самого Норова.

А раз улик нет, то и страшиться ему нечего. Оттого он и стоит здесь, под моими свечами, спокойный, как сытый кот. На людях я ему не опасен. Силу свою на глазах у губернии я показывать не стану, иначе сам пойду под суд. А суды мне уже, если честно, надоели.

Что ж… Хитро. Очень хитро.

Вот только весь план я из его выходок так и не вычленил. Почему он пришёл ко мне именно сейчас? Почему так открыто? Чего он добивается на самом деле? Догадки у меня имелись, да только к делу их не пришьёшь.

Значит, надо спросить. У него самого, с глазу на глаз, там, где он не сумеет ни соврать безнаказанно, ни обернуть мои слова против меня.

Я решил пройтись по залу. Не стоит спешить, с Норовым я ещё поболтаю.

Народ гудел. За две недели, что лес выправлял мой дом изнутри, Сухомлин превратил старую трапезную в настоящий торговый чертог.

Торги шли вовсю. Оценщик нараспев объявил кавказскую шашку в серебре, и барон Куликовский тут же стал походить на гончую, готовую к броску.

Цену он погнал вверх сразу, по-хозяйски, но наткнулся на упрямого соседа, отставного гусара. Двое немолодых господ принялись набавлять друг другу назло, всё азартнее, пока шашка, которой красная цена была сотня, не ушла за полтысячи. Куликовский победил, прижал покупку к груди и обвёл зал торжествующим взглядом, а проигравший гусар сделался цвета хорошей свёклы.

Я шёл вдоль стены, кивал знакомым, ронял по слову то одному, то другому. Хозяину положено быть на виду, и сегодня эта роль мне даже на руку. Чем больше глаз на мне, тем меньше их на Норове.

У витрины с книгами застрял Яролов. Он навис над раскрытым томом в коже, шевелил губами и так вцепился в края конторки, что оценщик опасливо отодвинул свечу подальше от драгоценных страниц.

Нефёдов сидел в первом ряду, потирал ладони и набавлял за всё подряд с таким азартом, что Сухомлин, паривший рядом, едва поспевал подливать ему вина да подсовывать каталог. Коллекционер уже взял два перстня и бронзовое зеркальце, и видно было, что остановится он нескоро.

Сухомлин поймал мой взгляд и расцвёл, приняв общий шум за высшую похвалу своему таланту. Я ответил коротким кивком. Вечер и впрямь удался, гости при деньгах и в духе, ссоры пока не злее обычного.

Только мне было не до торговли.

Норов ходил по зале от витрины к витрине, ни к чему всерьёз не приценяясь. Лоты он разглядывал так, будто все они давно ему наскучили, и время от времени поглядывал в мою сторону. Ждал. Он знал, зачем пришёл, и знал, что и мне это известно.

Что ж, не будем тянуть.

Прежде чем подойти, я всё обдумал. Говорить с таким посреди залы нельзя, тут у каждого уши и язык. Нужно место, где нет лишних свидетелей, которых он после переврёт или подкупит, и где хозяин земли я, а не он. Такое место у меня было. Мой кабинет на втором этаже. Оттуда мне и лесом, и стенами дома управлять просто.

Я подозвал Грача и вполголоса отдал распоряжения.

– Встать у двери снаружи, никого не впускать и не подслушивать. Если позову, войти разом, ни о чём не спрашивая.

Степана отрядил приглядеть, чтобы к кабинету до нас никто не совался. Я не собирался дать Норову ни малейшего повода развести потом руками и пожаловаться, будто его заманили да обидели.

А ещё в этом кабинете я мог кое-что, чего не мог нигде на людях. Слушать. Через Круг Тишины в толпе я читал чужие сердца плохо, зато наедине чужая ложь от меня бы не укрылась.

Я подошёл к Норову, и он обернулся первым, ещё прежде, чем я заговорил.

– Севастьян Лаврентьевич, – сказал я спокойно. – Вы проделали неблизкий путь, чтобы поглядеть на чужие безделушки. Уделите мне четверть часа? Есть у меня вещь, которую при всех не показывают. Думаю, вам будет любопытно.

Губы его тронула вежливая улыбка, и в глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

– С превеликим удовольствием, барон, – отозвался он. Выговор у него был чистый, и всё же слышалась в нём едва уловимая чужая нотка. – Я ведь, признаться, ради этого и ехал.

В кабинете было тихо, шум аукциона туда не доносился.

Я прикрыл дверь, и снаружи её заслонил собою Грач. Свечу я зажёг от лампы и поставил между нами на стол, затем сел напротив.

Норов опустился в кресло свободно, закинув ногу на ногу. Я потянулся к нему чутьём, осторожно. Сердце его читалось мутно, через ту же завесу, что и у лазутчика. Прятаться этот человек умел. Зато здесь, на моей земле, грубой лжи он бы себе не позволил, иначе я уловил бы фальшь, и он, похоже, понимал это не хуже меня.

– Спрашивайте, барон, – заговорил он первым, скрестив пальцы. – Вы привели меня сюда не диковинку показывать. У вас вопросы, у меня время. Раз уж мы оба так старались устроить эту встречу, грех тратить её на околичности.

Что ж, прямо так прямо.

– Записка, – начал я. – “Ты за всё ответишь”. К чему она была? Грозить, ничего не назвав и не потребовав, дело пустое.

– Пустое? – он чуть склонил голову. – Напротив, барон. Лист бумаги не стоит ничего и не доказывает ничего. Зато человек, получив такое, весь раскрывается. Один бежит к покровителю, другой нанимает охрану и трясётся, третий лезет в драку. А вы принялись холодно искать. Этим вы немало мне о себе сказали, а я не потратил ничего, кроме чернил.

Я слушал и не перебивал. Каждое его слово ложилось ровно в тот узор, что я сложил внизу, в зале.

– Лукич, Гольцов, – продолжил я. – Их-то за что?

– Эти люди, барон, оказались ещё полезнее, чем моя бумажка с угрозой, – Норов развёл руками, словно извиняясь за неловкость. – Через одного я смотрел, как вы управляетесь с нашим… материалом. Через другого глядел за вашими коридорами. Ни тот, ни другой не ведали, кому служат. Спросите их теперь, кто на них так повлиял. И они опишут вам разных людей, если вовсе вспомнят, но ни один не опишет меня. Так оно и задумано.

– А родник? – голос мой стал жёстче. – Отравлять воду в лечебнице, где лежат больные. К чему это? Этим вы могли убить людей.

– Мог, – согласился он без тени смущения. – Но мне важнее было иное. Я хотел знать, можно ли вообще дотянуться до вашего родника. До той самой воды, которой вы людей и поднимаете на ноги. Вы ответили мне лучше всякого слова, барон. Вычистили его и не дали ни капле уйти. Удался бы замысел моего человека или нет, дело десятое.

Вот теперь сложилось всё. Никакая это не порча и не месть. Меня прощупывали. Вопрос только в том – зачем.

– И вы пришли сами, – медленно проговорил я. – После всего, что было сделано, вы открыто явились в мой дом.

– А что мне грозит? – он улыбнулся почти искренне. – Доказательств против меня нет ни единого. Здесь, при ваших гостях, вы и пальцем меня не тронете, иначе сами всё потеряете. Я рассудил так же, как и вы, барон. Что лучшего места для знакомства не сыскать. Вы хотели разглядеть меня, я вас. Вот мы и сидим друг против друга.

Спокоен, доволен собой, уверен в своей безнаказанности до самого конца. В этой уверенности и крылась его единственная слабость.

– Складно говорите, Севастьян Лаврентьевич, – сказал я наконец. – И верно говорите. На людях я вас не трону. Доносов на меня вы заготовили, поди, на десять лет вперёд.

– Рад, что мы понимаем друг друга.

– Понимаем, – хмыкнул я. – Только вы кое-что упустили. Доносы и доказательства хороши там, в зале. А здесь не зала. Здесь мой кабинет, на моей земле, и за дверью стоит мой человек, который войдёт, лишь когда я позову. Свидетелей нет. А лес мой, Севастьян Лаврентьевич, с радостью отомстит вам за все эти ухищрения. Захоти я – и от вас не сыщут ни косточки, ни пуговицы.

Улыбка с его лица не сошла, но в глазах что-то дрогнуло. Сердце его, до того ровное, застучало чаще. Об этом мне сообщила моя же магия.

– Я не убийца и понапрасну крови не лью, – продолжил я. – Но всякий раз, как надумаете прислать ко мне очередного отравленного гонца или сунуться к моей воде, вспоминайте этот кабинет. И прикидывайте, стоит ли оно того.

Норов помолчал, разглядывая меня по-новому, будто переоценивал лот, который сперва записал в дешёвку.

– А вы и впрямь любопытный экземпляр, барон, – проговорил он. – Понимаете теперь, отчего я приехал лично? Таких, как вы, мы не торопимся ломать. Мы вообще никуда не торопимся. Людей в нашей команде немного, но вы зря нас недооцениваете. Тот, кого вы одолели в лесу, был из наших. Только грубой выучки.

Речь явно шла о Тенелисте.

Пока он говорил, не заметил, как от стула отделилась небольшая веточка – один из фамильяров Ярины. Он осторожно забрался к нему в карман и скрылся там. Теперь Норов уйдет из этого дома вместе с моим шпионом.

– Он топор, а я игла, – продолжил Норов. – Всё наше ремесло в одном: брать чужую жизнь и латать ею свою. Оттого он и старился быстрее, чем чинил себя, и прятал лицо. А вы, барон, чужого не берёте. Вы живое растите, лечите, поднимаете мёртвое. Так не умеет никто из нас. Оттого над топором и над иглой есть рука, что нас держит. И этой руке вы любопытнее всех.

Больше он не обронил о своих ни слова. Поднялся, одёрнул сюртук и снова сделался светским гостем, которому пора к шампанскому.

– Благодарю за беседу и за гостеприимство, – он склонил голову. – Вечер чудесный, барон. И, право, не зря я приехал. Кое-что я тут уже приобрёл.

Он улыбнулся напоследок чему-то своему и вышел, мягко прикрыв за собою дверь.

Я ещё с минуту сидел над оплывающей свечой.

Первым делом меня кольнуло желание подняться и пойти за ним следом. Поглядеть, к кому он подойдёт в зале, что возьмёт, с кем перемолвится у выхода. Я даже привстал, но тут же опустился обратно.

Толку с такой слежки было бы немного. Человек, что годами ходит за чужими спинами и сам остаётся тенью, мою опеку раскусит в один взгляд. Тронуть его на людях я всё равно не мог. Чем бы он там ни разжился на торгах, оно никуда не денется, и книга лотов всё запишет честь по чести. Догоню уликами, не сапогами.

Так я себя и урезонил. Поднялся, задул свечу и вышел в коридор, всё ещё перебирая в уме его слова про топор, иглу и руку наверху.

Закончить эту мысль мне не дали.

Из кабинета я вышел в самую сумятицу.

В дальнем конце залы, у помоста, сгрудились гости. Над их головами плыл сердитый гул, какой бывает перед хорошей ссорой. Норова я нигде не приметил. Видно, ушёл.

Я двинулся к помосту. По дороге Круг Тишины сам собой подобрал настроение залы, и среди десятков сердец одно билось уж очень спокойно для общего переполоха.

Слишком ровно для человека, у которого на глазах начинается ссора. Что ж, к нему я подойду позже.

Кажется, пока я болтал с Норовым, кто-то решил провернуть тут свои личные интриги.

На помосте стоял незнакомый мне господин, плотный, с багровым лицом и бакенбардами в седине. Перед ним лежала раскрытая шкатулка, а в ней на бархате отливал серебром оклад старого образа.

– Подделка! – прокричал господин, тыча пальцем в шкатулку. – Я двадцать лет такие оклады собираю и подлог чую за версту. Обманываете вы нас! Чернение новое, ему от силы год. За старину тут просят, а подсовывают вчерашнюю поделку!

Оценщик из Волгина побледнел. Для него такое обвинение хуже пощёчины, оно било по чести его ремесла, а заодно и по чести моего дома.

– Господин Брюханов, – выговорил он, – клеймо подлинное, я голову готов прозакладывать...

– Голову? – Брюханов побагровел ещё гуще. – Да у вас тут полрынка таких голов, и все об заклад бьются!

В зале зашептались. Кто-то уже косился на свои покупки, прикидывая, не всучили ли поддельного и ему. Ещё немного, и весь вечер пойдёт прахом, а молва разнесёт по губернии, что у барона Дубровского торгуют гнилью.

Допустить этого я не мог.

– Господа, – я поднялся на помост и встал между оценщиком и спорщиком. – В моём доме гостя не обманывают, на то моё слово. Но и честного оценщика чернить при всех не дам, пока спор не решён по уму.

Брюханов набычился, готовый спорить и со мной, да я не дал ему вставить слова.

– Поступим так. Вещь отложим. Завтра при свете дня её осмотрят оценщик и двое из вас, кого выберете сами, хоть барон Куликовский, хоть барон Яролов. Решат, что подлинная – господин Брюханов забирает её по своей цене и приносит оценщику извинения. Решат, что подделка – я возвращаю деньги всем, кто сегодня усомнился в своей покупке, и сам разбираюсь, откуда взялась гниль. По рукам?

Брюханов напрягся. Деваться ему было некуда. Откажись он от честного осмотра, и выйдет, что брехал для красного словца. Согласись, и склока обратится в честный разбор.

– По рукам, – буркнул он наконец.

Зала выдохнула, и я спустился с помоста. Опасный миг прошёл, гости вернулись к вину и разговорам, оценщик с благодарностью кивнул мне.

Но я не забыл то, что почувствовал. Во время ссоры присутствовал рядом кто-то со спокойным умом и ровным сердцем. И я уже догадался, кто это.

Через Круг я отыскал его снова и пошёл на этот спокойный, довольный стук. Привёл он меня в боковой закуток у окна, где, отвернувшись от залы, стоял Нефёдов. Коллекционер прятал что-то во внутренний карман сюртука и был при этом до того доволен собой, что аж весь заблестел.

– Николай Семёнович, – сказал я. – А ведь это вы Брюханова раззадорили.

Нефёдов и не подумал отпираться. Обернулся, блеснул хитро и приложил палец к губам.

– Тише, барон, тише, – шепнул он почти весело. – Ну уж старому другу простите такое? Брюханов дурак известный, его и заводить не надо, довольно шепнуть, что оклад поддельный. А пока все на него глазели да за кошельки хватались, я у вашего Сухомлина без всякого торга купил одну вещицу. Иначе её на круг пустили бы, и сцепился бы я за неё с тремя такими же стервятниками, как сам. А так – тихо, мирно, моя.

Он похлопал себя по карману. Злого умысла в нём не было ни на грош, одна страсть коллекционера и купеческая смекалка.

– Не выдавайте, – подмигнул он. – А оклад тот, кстати, подлинный, я его сам глядел. Завтра ваш человек это подтвердит, и Брюханов сядет в лужу. Поделом.

Я не сдержал усмешки. Сердиться на этого пройдоху не выходило. Вечер он мне едва не испортил, но и порадовал тоже, своей хитростью.

– Ладно, Николай Семёнович. На сей раз прощаю. Но впредь свои сделки обделывайте без пожара в моей зале.

– Уговор, – расцвёл он.

И вот тут, отойдя от коллекционера, я наконец вспомнил, ради чего вообще шёл к помосту.

Норов. Я хотел узнать, что он успел купить.

Книга лотов лежала на конторке у оценщика. Я подозвал Сухомлина и попросил поднять записи. Распорядитель мой ещё не остыл от хлопот, раскраснелся, глаза горели.

– Сей момент, барин, сей момент, – зачастил он, листая страницы. – Ох и вечер вышел, я вам потом всё распишу! Много чего ушло, и любопытного много. Иной лот по три цены взяли, иной задаром... Полный отчёт завтра подам, дайте только сесть да сосчитать.

– Завтра так завтра, – согласился я. – А сейчас одно скажи. Господин Норов. Что он брал?

Сухомлин повёл пальцем по строчкам и поднял брови.

– А всего одну вещицу, барин. Вот, рукой записано, – он развернул книгу ко мне. – Тот самый старый нож. Охотничий, дедушки вашего покойного. Что вы сами велели на торги выставить.

Я взял книгу и перечитал строку сам.

Всё верно. Дедов охотничий нож. Ржавый, со щербатым лезвием и рассохшейся рукоятью, из тех, что пылились у меня в чулане никому не нужные. Я выставил его не глядя, заодно со всяким хламом. Держать дома охотничье оружие мне было незачем, в моём лесу зверя не бьют. Любой из гостей купил бы такой нож разве смеха ради.

А купил его Норов. Человек, который попусту ничего не делает и за пустяк не платит. Игла, как он сам себя назвал.

Зачем игле ржавая, негодная железка?

Ответа у меня не было. Я закрыл книгу и отдал её Сухомлину.

Гости между тем понемногу разъезжались. У крыльца застучали колёса, заржали лошади, дамы кутались в шали и щебетали на прощание. Вечер догорал, и в опустевшей зале сделалось тихо и просторно.

Я опустился в кресло у затухающего камина.

Подтянулись мои люди. Сухомлин притащил книгу и счёты, плюхнулся напротив и тут же принялся щёлкать костяшками, шевеля губами. Даже Нефёдов, уезжать не спешивший, подсел к нам с бокалом и завёл рассказ про какие-то перстни, которые он то ли купил, то ли проворонил пару лет назад.

За пазухой у меня завозился Пушок. Тёплый комок переполз ближе к груди, и в голове у меня зазвучал недовольный писклявый голос.

Сухомлин оторвался от счётов и поднял на меня сияющее лицо.

– Хорошо вышло, барин, ох хорошо, – выдохнул он. – Завтра всё до копеечки сведу и подам. Будет чем гордиться, помяните моё слово.

Я кивнул и прикрыл глаза. Завтра так завтра. Передышку я заслужил.

Но вышла она короткой.

Следующий день пролетел быстро. Гости разъехались, дом отдыхал, и я занимался обычными делами, нет-нет да возвращаясь мыслями к ржавому ножу.

Шкатулку, как и было уговорено, осмотрели трое. И подделки не обнаружили. Моё имя осталось чистым, а Брюханов больше не возражал.

К вечеру, когда солнце уже сползало к верхушкам леса и тени во дворе вытянулись, у ворот застучали копыта.

Я узнал его прежде, чем разглядел. Горенков.

Он спрыгнул с седла прямо во дворе, не дожидаясь, пока подбегут конюхи. Уставший с дороги, он сам подгонял себя, чтобы поскорее передать послание. Глаза его горели так, что я понял сразу – он вернулся не с пустыми руками.

– Всеволод! – выдохнул он, шагая ко мне через двор. – Наконец-то. Я тебе телеграфировать побоялся остальное. Такое не доверишь проводам.

– Здравствуй, – я шагнул навстречу. – Отдышись сперва. С чего такая спешка?

– Какое там отдышись! – он схватил меня за рукав, понизил голос, и в этом полушёпоте дрожало не то торжество, не то страх. – Сева, я в Петербурге так глубоко копнул… И ещё по нескольким городам проехался. То ещё вышло путешествие… В общем. Я столько раскопал, что ты себе и представить не можешь. Понял я, что это за школа такая и чем они промышляют. Ох и влип же ты, друг…

Он перевёл дух, оглянулся на пустой двор и придвинулся ближе.

– Ладно, слушай, что я узнал…

Глава 2

То, что я влип, было очевидно ещё в тот момент, когда переместился в этот мир. Окончательно это стало понятно, пожалуй, когда на моих землях поселился Тенелист.

Да, изгнать его мне удалось, только шлейф от той истории тянется до сих пор. И вот оказалось, что он уже не один такой, что за его спиной стоит целая организация.

А новую ниточку в этом деле принёс мне Горенков, вернувшийся наконец из “командировки”.

– Сложно это было, Сева, – сказал Горенков. Причём произнёс он это таким тоном, словно намекал на премию. – Ох, сложно. Все свои заначки и накопления пришлось отдать, чтобы нужным людям заплатить да информацию выискать. Не хотели они говорить, хоть режь. А если и говорили, то сведения, скажем так, выходили противоречивые.

Он осмотрелся по сторонам, будто у крыльца могли прятаться чужие уши. Двор стоял пустой, только Данила таскал воду к конюшне, но Мишку это, похоже, не успокоило.

– Пойдём лучше в дом, Сева. Разговор не для двора.

– Пойдём, – согласился я. – В кабинете и правда лучше будет.

Горенков промокнул платком взмокший лоб, подхватил саквояж, и мы прошли в кабинет, где из лишних ушей были только Пушок и призрак моего деда. Валерьян проявился у книжного шкафа ровно в тот момент, когда я прикрыл дверь, и с интересом уставился на гостя. Горенков деда не видел, поэтому спокойно уселся на стул, вытянул гудящие ноги и принялся рассказывать.

– Значит, так. Оленский показываться не спешил, работал через третьи руки. И он сразу мне сказал, что мастерство это запретное. Нехорошую энергию такие вещи копят, Сева. Берут они жизнь и превращают её в нечто иное. В Империи нашей подобным заниматься запрещено, да и во многих других странах тоже.

– Откуда пришло это мастерство? Из Европы? – спросил я.

– Кто говорит, из Австрийской Империи, – пожал плечами Горенков. – А кто говорит, вовсе с германских земель. Тут я единой правды не нашёл, сколько ни платил.

– Ладно, – хмыкнул я. – Дальше.

– А дальше вот что мне показалось самым важным, – сидевший на стуле Горенков подался вперёд и понизил голос. – Все до единого говорят о таинственной организации. О той, которая жизнь себе продлевает запретными способами. Такими, что человек в здравом уме их никогда не выберет, лучше в могилу ляжет. Вот это говорили все, слово в слово. А остальные сведения разнились. Никто не мог сказать ни откуда эта организация взялась, ни кто в ней состоит, ни как называется.

Он продолжал рассказывать, и сведения от каждого мастера и правда разнились. Иногда прямо в противоположную сторону. Вдруг Горенков осёкся, поднял палец и сделал многозначительное лицо.

– А хотя нет. Государь наш точно там не состоит, – усмехнулся Горенков, а затем разом посерьёзнел. – Это я уточнял у каждого.

Услышав это, я помотал головой и тоже невольно усмехнулся. Горенков был в своём репертуаре. Но с другой стороны, новости и правда выходили радостные. Если мне предстоит борьба с этой таинственной организацией, в которую входят и Тенелист, и Норов, то до государя эта война не дойдёт. И это само по себе большое облегчение, потому что свою Родину я люблю. Любил её и в прошлой жизни, и в этой люблю не меньше.

Хотя имелся тут и трезвый расчёт: маленький барон при всём желании не сможет противостоять тому, в чьих руках целая империя. А вот что есть за душой у “организации бессмертных” – это ещё только предстояло узнать.

– Бессмертные, значит… – скрипуче протянул Валерьян от шкафа. – В мои годы про таких тоже шептались. Дескать, живёт где-то в столицах публика, которой третья сотня лет пошла. Которая время у других забирает. Я тогда счёл это байками для салонных барышень. Выходит, зря считал.

Время… Услышав это, я замер. Ведь мне уже приходилось сталкиваться с человеком, который в уплату берёт не деньги, а время. И тогда мы договориться не смогли.

Нехороший звоночек…

Горенков тем временем выложил из саквояжа тощую пачку записей, перевязанную бечёвкой, и подвинул её ко мне. Почерк у него был кривой и торопливый, зато сами записи оказались толковыми: с кем говорил и что услышал, а рядом столбиком шли расходы.

– Это всё, что удалось собрать, – сказал он и виновато развёл руками. – Понимаю, что негусто. Но там, Сева, дальше копать страшно. Люди, которые про этот орден знают побольше, либо молчат намертво, либо заламывают такие деньги, что мне за них баронство твоё продать пришлось бы.

– Ты и так сделал больше, чем я рассчитывал, – честно ответил я. – Остальное уже моя забота.

После того как Горенков всё рассказал, я велел Степану накормить его от души. Мишка за ужином смёл две тарелки щей с половиной пирога и осоловел прямо за столом, так что вопрос с ночёвкой решился сам собой. Горенков остался в гостевой комнате, а поместье постепенно затихло.

Меня же за ужином не покидали мысли, и сон в этот вечер шёл ко мне неохотно.