Друид. Том 6. Вне времени

Глава 6

Павел Демьянович вёл меня по коридору лечебного корпуса и на ходу вполголоса оправдывался, будто сам нашкодил в этой палате и теперь не знает, как исправить сложившуюся ситуацию.

– Вы только не подумайте, Всеволод Сергеевич, что я от старости умом тронулся. Сам себе не поверил. Три часа между палатами ходил, проверял, – бормотал он.

– И что же вы проверяли?

– Часы, – он вытащил из жилетного кармана серебряный механизм на цепочке и взвесил его на ладони. – Мои, корпусные в приёмной и настенные ходики в шестой палате – все часы проверил. Так вот, мои с корпусными идут секунда в секунду. А ходики в шестой убегают. За час утекают вперёд на четверть часа с лишком. Я их остановил, завёл заново, выставил по своим. К обеду они снова умчались.

– Механизм разболтался, – предположил я, хотя уже понимал, что дело не в механизме. Просто хотелось рассмотреть все варианты.

Но мне уже очевидно, что старый целитель не стал бы дёргать меня из-за расшатавшейся пружины.

– Я и сам так решил поначалу. Потому снял их со стены и унёс в приёмную, – Павел Демьянович остановился у поворота и посмотрел на меня снизу вверх, сжав седые брови у переносицы. – В приёмной они пошли ровно. Вернул в палату, и они опять припустили. Дело не в часах, Всеволод Сергеевич. Дело в самой палате. А теперь поглядите на это.

Он толкнул дверь шестой палаты, и мы вошли.

Палата была одной из самых просторных, на два места. Со светлыми занавесями и видом на лес. У дальней стены висели те самые ходики, и секундная стрелка их бежала по кругу торопливо, вприпрыжку. Я вынул свои карманные часы, поднял их рядом. Две секундные стрелки разошлись у меня на глазах: моя шагала степенно, другая частила.

На тумбе между кроватями стоял букет полевых цветов. Ромашки в нём пожухли и свернулись, хотя Лиза, я знал точно, распорядилась менять цветы по утрам. По её мнению запах растений помогает пациентам успокаиваться и выздоравливать скорее.

Ломоть хлеба на тарелке зачерствел до каменного состояния, я тронул его пальцем и ощутил под коркой сухую пустоту.

А на кроватях лежали два человека, и оба они выглядели хуже, чем положено выглядеть постояльцам моего санатория.

Ближе к окну полусидел сухой жилистый старик с костистым лицом и выцветшими глазами. Признаться честно, мне он сейчас больше напоминал мертвеца. Правая рука его лежала поверх одеяла и… жила своей жизнью!

Большой палец тёрся о согнутые, катал невидимую пилюлю, и дрожь от кисти волнами поднималась к плечу. Подбородок его тоже мелко трясся. Пациента всего передёргивало, и я был уверен, что в таком состоянии он сюда приехать точно не мог. Тут что-то случилось.

На второй кровати ворочался тучный господин лет пятидесяти с багровым лицом. Не знаю, как это возможно, но посреди его “багровости” проявилась желтизна. Он прижимал обе ладони к правому подреберью и дышал часто, сквозь зубы.

– Аристарх Кузьмич, землемер в отставке, – вполголоса представил Павел Демьянович первого. – Дрожательный паралич. Приехал к нам с лёгкой дрожью в одной руке. А это Савелий Прохорович, купец второй гильдии. Камни в желчном пузыре, печёночные колики. Прибыл на воды и грязи, отлежаться после приступа. Оба поступили неделю назад и оба шли на поправку. До вчерашнего дня.

– А со вчерашнего дня?

– А со вчерашнего дня, – Павел Демьянович понизил голос до шёпота, – хворь у обоих несётся вскачь. У Аристарха Кузьмича дрожь за сутки покрыла вторую руку и подбородок, ноги теперь деревенеют! Так не бывает. Эта болезнь за годы идёт и развивается, Всеволод Сергеевич, за долгие годы! – он перевёл взгляд на второго пациента. – У Савелия Прохоровича колика не отпускает с ночи, и желтизна ползёт по глазным белкам. И это не всё. Гляньте на их щетину! Он был бритый ещё утром. Я даже видел, что он ходил с порезом.

Но теперь порез от бритвы у него на скуле успел зарубцеваться и сойти, а щёки снова синели густой порослью, какая могла вырасти разве что за три дня. Ногти на его руках отросли и загибались. У старика землемера отросшие седые пряди лезли на уши.

Не такими они прибыли в санаторий. Уж это я точно помню.

У меня уже появились догадки насчёт происходящего, но я решил повременить.

Сначала осмотр, выводы потом.

– На улицу выводить их пробовали? – спросил я. – Лучше не становится?

– Пробовали, – Павел Демьянович кивнул на дверь. – Утром хотели Савелия Прохоровича в купальню отвести. Довели до порога, а на пороге… Ох, его скрутило так, что он в голос закричал! Отступили на шаг – отпустило. Аристарха Кузьмича под руки поднимали, тот у самой двери обмяк и посерел, ноги отнялись начисто. Уложили назад – и тут же отошёл. Палата их не выпускает, Всеволод Сергеевич. Держит. Но при этом им становится всё хуже и хуже.

– Барин! Стряслось чего? – донеслось со двора.

Я обернулся. За распахнутым окном, по дорожке вдоль корпуса, шагал Данила при полном егерском параде. Патрульный маршрут его проходил как раз рядом с лечебницей, и мою фигуру в окне он, похоже, углядел издалека. Повезло. Лишняя пара рук, а вернее, лишнее чутьё было мне сейчас нужнее всего.

– Стряслось, – подтвердил я. – Ружьё оставь у входа и поднимайся к нам. Только в палату не заходи, встань на пороге.

Пока он топал по лестнице, я склонился над купцом. Тот дышал рывками, на лбу его крупными горошинами стоял пот, и пахло от него нехорошо, кислым и желчным. Я взял его запястье. Пульс частил, мелкий и слабый.

– Савелий Прохорович, где болит?

– Под ребром, господин Дубровский, – просипел купец, не открывая глаз. – Под правым. И в спину отдаёт, и в лопатку, и уже кругом пошло, точно обручем стянуло. Ох, где же я так нагрешил, что теперь так страдаю…

Опоясало, значит. Знаю по рассказам Лизы, что это может означать.

Мысленно отметил это слово отдельной строкой. Пока Павел Демьянович откидывал одеяло, я прикрыл глаза и потянулся к больному своим магическим чутьём.

Хоть в медицине я разбирался едва-едва, но мне удалось извлечь много информации о пациенте. Магия давала подсказки, и за счёт своего друидического колдовства мне не составило труда понять смысл, механизм болезни.

Изнутри купец выглядел скверно. Под печенью, в желчном пузыре явно теснились камни. С дюжину, разных размеров. Один из них, с лесной орех величиной, выкатился из пузыря и засел в узком протоке, забив его наглухо, как пробкой.

Выше пробки всё вздулось и сочилось желчью. Магия подсветила мне все больные потоки и показала, что желчь эта теперь прёт обратно в кровь, оттого и желтеют у пациента белки.

А ниже, у самого выхода в кишку, лежала поджелудочная железа, и вот она нравилась мне меньше всего, поскольку окружило её нездоровое сияние.

Ткань её отекла. Запертые соки разъедали её изнутри, железа принималась переваривать саму себя.

Готов поклясться, что в таком состоянии он может погибнуть за несколько дней. Но здесь, в этой палате, где время ускорено… Тут счёт пошёл уже на часы.

Стоп, да откуда же я это знаю? Да, у меня, как у друида, есть целительские силы, но почему я вдруг стал понимать больше, чем понимал ранее?

Такое впечатление, будто у меня ни с того ни с сего появились знания лекаря. Как это возможно?

Что ж… Сейчас не время задаваться этим вопросом. Вернусь к нему позже, пока что это можно использовать как козырь.

– Камень в общем протоке, – сказал я Павлу Демьяновичу. – Пузырь раздут, желчь идёт в кровь. И поджелудочная уже начала страдать, отёк по всей железе.

Старый целитель охнул и побледнел.

– Как вы это поняли?.. – прошептал он. – Вернее… Откуда вы вообще это можете знать? При всём уважении, господин Дубровский, уж больно подробно вы изъясняетесь.

Что тут ответить? Один лишь у меня есть вариант: выдать правду.

– Честно говоря, я и сам не знаю. Об этом поговорим позже. Главное, что знания эти точны. Пока доверьтесь мне, – настоял я.

– Ладно, – сдался Павел Демьянович. – И это многое объясняет. Оттого его и опоясывает… Всеволод Сергеевич, тут нож нужен, а резать в таком состоянии, да ещё и в санатории! Он не переживёт.

– Ножа не будет. Готовьте красавку, самый крепкий настой, какой есть, и капли от рвоты. И лёд из погреба, пузырь со льдом на правый бок. Греть нельзя ни в коем случае, жар раздует пожар втрое, – будто автоматически произнёс я.

Откуда эти знания? Чьи они? Не могу понять, с чего вдруг всё это мне стало известно, но пользоваться ими имеет смысл. Однозначно.

Павел Демьянович рванул за дверь с прытью, какой от его лет и не ждёшь. В дверях он разминулся с Данилой. Парень встал на пороге, как велено, и завертел головой. Видимо, пытался воспользоваться своей магией и “принюхаться” к тому, что тут происходит.

– Барин, а тут нечисто, – сообщил он погодя. – Воздух стоячий какой-то. Плотный. Как в погребе перед грозой!

– Нечисто, Данила, и ещё как. Слушай задачу. Где-то в этой палате или подле неё спрятана вещь, которая гонит время вперёд. Не знаю точно, поможет ли твоя сила, но сочтём это уроком. Обойди палату, примени чутьё. Попробуй найти то, что здесь спрятано, – велел я. – Где твой жар сам шевельнётся, там и встань. Руками ничего не хватать!

– Понял, барин. А ежели в стене окажется?

– Значит, и в стене. Ищи.

Данила приступил к поискам, а я вернулся к купцу.

Сперва лекарства. Вернувшийся Павел Демьянович влил в больного ложку тёмного настоя и пристроил на правый бок пузырь со льдом. Я наблюдал за происходящим и понимал все процессы. Всё, что происходит.

Красавка расслабляла сведённые судорогой протоки, лёд осаживал жар в железе.

Я положил ладонь купцу на подреберье и повёл свою силу внутрь. Старался действовать мягко. Стенки протока нехотя поддались, отёк вокруг камня чуть отпустил, и “пробка” шевельнулась.

– Савелий Прохорович, сейчас будет больно, – предупредил я. – Один раз. Потерпите.

– Терплю, господин, ох…

Я толкнул камень силой. Тот проскочил узкое место, прокатился по освобождённому протоку и вывалился в кишечник. А дальше ничего уже делать не надо. Новые знания подсказывают, что больше ничего предпринимать не придётся.

Купец взвыл и обмяк на подушках. Запертая желчь освободилась, и напряжение в пузыре упало.

Оставалась поджелудочная железа. С ней пришлось возиться долго. Можно было бы ещё и Лизу позвать, но она сейчас занята другими больными. Не стоит лишний раз отвлекать, тут мы с её отцом и сами справимся.

Тем более… Раз уж я вдруг начал видеть болезни, надо этим пользоваться. Возможно, это скоро прекратится.

Воспаление с поджелудочной спало. Я позволил себе выдохнуть. Купцу уже явно становилось лучше.

– Жить будет. Спасибо вам, – сказал Павел Демьянович. – Желчь с кровью разойдётся за день-другой. Теперь кормить его не раньше завтрашнего вечера и только жидким. Но у нас ещё второй больной…

Со стариком землемером дело обстояло мудрёнее. Камень можно вытолкнуть, а вот хворь, что годами выедает человеку нервные пути, наружу не выбьешь. Я приступил к осмотру.

Ладонь у старика дрожала без устали.

– Давно она у вас пляшет, Аристарх Кузьмич? – уточнил я.

– Четвёртый год, ваше благородие, – ответил старик. – С большого пальца началось, на правой. Я тридцать лет межевые планы чертил, рука у меня твёрдая всегда была. А тут гляжу, палец сам по себе ходит туда-сюда, туда-сюда. Я его как только не прятал… Стыдно было на службе. В итоге бросил трудиться, ушёл в отставку. Жена по знахарям возила, деньги извели, а легче не стало. Сюда вот приехал, у вас полегчало было, спал хорошо, рука почти утихла. А со вчерашнего дня…

Он не договорил и отвернулся к стене.

Я выслушал его, а затем повторил тот же трюк. Посмотрел внутрь его организма. Моя магия позволила увидеть то, что было скрыто.

Хворь пациента жила высоко, в глубине мозга. Я лишь понимал, что там должны быть здоровые нервные ручьи.

Но у старика эти ручейки начали пересыхать. Медленная, подлая хворь, которая в обычной жизни ползёт годами. Ускоренное время палаты заставило болезнь пропустить годы.

Ноги старика уже деревенели, шея каменела, ещё день такого галопа, и он разучится не только двигаться, но и воду глотать.

Кажется, в моём прошлом мире это называли болезнью Паркинсона.

Вылечить это начисто я не мог, тут стоило быть честным хотя бы с самим собой. Пересохшие ручьи в человеческой голове не возвращаются. Это я понимал интуитивно. Знал, что магия друида это никак не исправит. Но напоить умирающий островок, снять каменную скованность, отогнать хворь назад, на те рубежи, где она стояла неделю назад…

Что ж, а вот это было мне по силам. Прямо сейчас я заимствую силу из окружающего леса. Уже научился брать столько, чтобы не вредить деревьям, но при этом иметь от этого достаточно маны.

Думаю, мне хватит сил.

– Павел Демьянович, что обычно земская медицина даёт при дрожательном параличе? – спросил я.

– Красавку же и даёт, Всеволод Сергеевич, только слабее разведённую. Бромовые соли для сна. Тёплые ванны, – старый целитель развёл руками. – Утишить дрожь можно, а вспять повернуть никому не удавалось. Уж простите за прямоту.

– Разводите красавку. А вспять поворачивать буду я.

Я устроил ладони на висках старика и закрыл глаза. Работа предстояла ювелирная. Гораздо тоньше, чем с протоком. Но я был заряжен энергией и знаниями как никогда.

У меня уже начали появляться опасения, что это какая-то ловушка. Что мне придётся платить за эту силу. Но клиентам моего санатория требовалась срочная помощь. И потому отступить я не мог.

Они оказались в аномалии, в ускоренном времени. И я их отсюда вытащу живыми любой ценой.

Я направил силу по нервным руслам. Было в этом что-то похожее на то, что происходит в лесах. Как течёт по весне талая вода.

По тому же принципу я взялся омывать болезненный островок в мозгу больного. Сила моя начала уже иссякать, было трудно, но я всё же довёл дело до конца.

Не знаю, сколько я так просидел. Очнулся от того, что Павел Демьянович осторожно тряс меня за плечо, а в ушах у меня стоял тонкий звон.

Зато рука больного старика, всё ещё лежавшая в моей, больше не тряслась. Дрожь в ней совсем унялась.

– Не могу в это поверить! – прошептал Аристарх Кузьмич, поднял кисть к глазам и пошевелил пальцами, каждым по очереди. Будто первый раз в жизни смотрел на свою руку. – Она не дрожит… И в самом деле не дрожит!

– Дрожь ещё вернётся, но не столь сильно, – предупредил я. – Хворь такая, что насовсем не уходит. Но мы её замедлили. Дальше она, может, и будет развиваться. Но на это уйдут годы. Вы сможете посетить нас ещё раз, и мы поможем. Придётся лечиться здесь регулярно. Красавку пить, как Павел Демьянович назначит, и в купальни каждый день.

Старик с благодарностью закивал. Я поднялся с его кровати и покачнулся, пол мягко повело под сапогами.

Чувствую, мне предстоит теперь решить очень много вопросов… Двое больных за одно утро. Пришлось бороться не только с болезнью, но и с течением взбесившегося времени. И при этом я пользовался ранее неведомыми мне знаниями.

Что, чёрт подери, тут вообще происходит?

Я потратил кучу маны, спас больных от смерти, но палата ещё не успокоилась. Время всё ещё течёт, и быстрее, чем следует.

Лечить в этой комнате было всё равно что таскать воду решетом. Пока источник ускорения жив, обе хвори будут снова набирать разгон, и завтра мы начнём всё сначала, только сил у больных останется меньше.

– Барин, – позвал Данила от изголовья купеческой кровати.

Он стоял у тумбы, на которой грудились вещи Савелия Прохоровича. Я окинул их беглым взглядом.

Часовая цепочка, портсигар. Пальцы Данилы дрожали, когда он проводил рукой над этими вещами. И вскоре я почувствовал то же самое.

– Тут, – сказал Данила. – Среди этих вещей лежит источник. Как рукой проведу, колоть начинает всё тело, будто осы кусают.

Я подошёл и прощупал сюртук, пока пациент этого не видел. Во внутреннем кармане, в шёлковой подкладке, лежало что-то плоское и тяжёлое.

Я вынул платок, обернул им пальцы и вытащил находку на свет. Не хотел касаться кожей того предмета, что там скрывался.

Это были карманные часы. Золотые, дорогие, тонкой работы, с цепочкой хитрого плетения. Секундная стрелка под стеклом неслась по кругу так, что рябило в глазах, да и минутная двигалась скорее, чем следовало.

Нетрудно догадаться, что вместе с этими часами спешило и время в комнате. Вот мы и нашли причину.

Я перевернул их. На золотой крышке, в завитках гравировки, стояло клеймо. Песочные часы, перевёрнутые вверх дном.

Тут же моё тело заполнил знакомый холод.

И это был вовсе не страх. Это нечто иное. Знакомое ощущение, которое я испытывал в одном богатом доме чуть больше месяца назад.

Эту печать я уже видел на визитной карточке, что некогда лежала у меня в столе.

И теперь меня мучает лишь два вопроса. Что здесь делает этот предмет и… откуда у меня лекарские знания?

Что происходит со мной?

Глава 7

Купец не заметил, что я осматривал его вещи. И это к лучшему. Вопросов у меня появилось немерено. И к нему, и к самому себе.

Пока я разглядывал находку, пациент лежал с прикрытыми глазами и дышал в подушку, вымотанный болью и лечением до самого дна. Я завернул часы в платок и убрал во внутренний карман. Пусть до поры считает, что вещица лежит там, где лежала. Разговор с ним я построю позже на своих условиях.

А вот второй вопрос ждать не желал и скрёб в голове, пока я повторно осматривал купца магическим зрением.

Откуда такая сила взялась вдруг у моей магии? И ответ у меня, по правде говоря, уже нашёлся. Вот только мне он чертовски не нравился.

Камни…

Два зелёных камня, глаза Тумалинской твари, что пять веков пила чужие жизни. Вчера я таскал их на поясе, разряжал ими накопители и слушал, как они ласково предлагают мне сделку.

Вслух я отказался. Но что-то мне подсказывает, что это не сработало. Я не заключил с ними страшную сделку, но вышло так, что часть договора подписалась сама собой, меня не спросив. И задаток мне уже отсыпали.

Меня наделили чужим умением. Тварь за пятьсот лет выпила не одну сотню людей, и был среди них, надо думать, хотя бы один лекарь. Теперь его наука всплывала во мне, стоило положить руки на больного.

Вот только чем я за это заплатил? Что у меня отобрали?

В моей прошлой жизни договор с пустой графой цены считался самым дорогим из всех. Я поймал себя на том, что моя ладонь сама легла на карман, и тут же убрал руку.

Лежит там нечто опасное. Часы, которые теперь находятся в руках друида, и сила их сдерживается за счёт моей силы. Так я быстро иссякну. Надо поскорее разобраться с этим вопросом.

Я уже догадался, что за человек стоит за всем этим. Он впервые полез в мои дела подобным образом. Дотянулся до моего санатория через живого больного, и человек этот был опаснее любых камней.

Часовщик. Йозеф фон Штерн.

И снова я вынужден с ним пересечься. И, чувствую, в первую очередь нужно разобраться именно с ним. А потом уже с тем, что сделали со мной эти камни.

– Павел Демьянович, останьтесь при пациентах, – велел я. – Глаз не спускать, за часами следить. Данила, за мной.

В коридоре уже зажглись растительные лампы. За окнами лечебного корпуса начало темнеть. Поздний час, в это время пациенты уже отправляются спать. Возвращаться в свой особняк я пока не желал. Не время. Поэтому мы с Данилой спустились в приёмную, где обычно смотрят больных. Там было пусто, а потому я мог выложить свою находку. На стол, под лампу.

Часы даже тут спешат. Секундная стрелка неслась по кругу всё так же взахлёб, минутная ползла на глазах. Я склонился ниже. Заводной головки у часов не было вовсе. Гладкий золотой бок, ни колёсика, ни щели под ключ. Эту машинку никто не заводил, она питалась не пружиной, а чем-то иным.

– Барин, дозвольте, я их спалю, – предложил Данила. Он держался от стола на шаг, пальцы его сами собой сжались, он был напряжён. – Сил нет рядом стоять. Огонь во мне на эти часы прямо кидается.

– Отставить. Спалить всегда успеем, а вещица эта пока единственное, что связывает нас с её хозяином. Ты лучше вот что скажи: ничего она тебе не напоминает?

Данила насупился, честно глядя на бегущие стрелки. Кажется, он понял то же, что и я.

– Саратов, барин. Имение то, куда мы с вами и с Яриной ездили. Там у ворот ещё нам амулеты специальные давали, чтоб гостя, значит, не заморозило. Там ведь тоже со временем неладно было, только наоборот: там время стояло. Я тогда пока по двору шёл, думал, ноги в землю вросли. А тут вон как… Вскачь несётся!

– Вот и мне то же на ум пришло.

Две крайности. Замедленное и ускоренное время.

За моим плечом сгустился воздух, и знакомый скрипучий голос произнёс:

– А ведь я, внучок, про таких уже рассказывал. Про тех, кто жизнь у других забирает.

Валерьян висел над столом, сложив полупрозрачные руки на груди, и разглядывал часы с брезгливым любопытством, как дохлую гадюку. Данила его, понятное дело, не видел и не слышал, парень стоял себе и смотрел на меня, ожидая распоряжений.

А Валерьян прав… Как же он прав!

Отнимать жизнь и отнимать время. Это одно и то же или нет? А вот об этом стоит подумать…

– Рассказывал, помню, – согласился я вслух.

– Чего вы сказали, барин? – откликнулся Данила.

– Это я не тебе. Мысли вслух.

Данила покосился на пустой угол, куда я то и дело обращал взгляд, но никак на это более не отреагировал. Решил, видимо, списать всё на чудачества барина.

– Ты вот что примечай, – продолжал Валерьян, облетая стол кругом. – Цацка эта не сама по себе здесь оказалась. Её принесли в кармане. Стало быть, вручили. А кто вручил да с какими словами, это ты уж у купчины своего спроси.

– Я так и собирался поступить, – мысленно ответил я.

– Ну и молодец. А я, пожалуй, при часиках этих подежурю, пока ты ходишь. Занятная механика, в мои годы такой не водилось, – дед опустился в кресло у стола, вернее, изобразил, что опустился, и махнул мне рукой. – Ступай, ступай. Хотя… Нет, стой, погоди! Вот ещё что… – Валерьян прищурился и оглядел меня с головы до пят. – Ты когда над купчиной стоял, распоряжался как лекарь с полувековой практикой. Я же наблюдал за тобой и заметил неладное. Ты откуда всего этого набрался, внучок?

– Долгая это история, дед. Потом я тебе всё расскажу.

– Потом так потом, – на удивление легко согласился прадед и вернулся к часам. Странно, что он не стал расспрашивать. Обычно в чужие тайны он вцеплялся, как клещ.

Я завернул часы обратно в платок, но со стола их пока не убрал, под присмотром призрака им было спокойнее, чем в моём кармане.

Мысли тем временем выстраивались в ряд.

Фон Штерн забирает у должников время. Тенелист и Норов, если верить их собственным речам, берут чужую жизнь и латают ею свою. А велика ли разница между временем и жизнью, если разобраться?

Годы человеческие, они и есть годы. Одни выкачивают их гнилыми семенами и накопителями, а другие, как ростовщик, выписывают векселя и ждут срока. Ремесло на вид разное, а товар один.

И ведь я почуял это ещё тогда, в том кабинете. Йозеф сидел передо мной молодой, ухоженный. На вид не больше тридцати лет.

Но… глаза у него были старые. Эта старость ненормальная. Такой у людей не бывает, сколько ни живи. Он почти не моргал и почти не дышал, законсервированный в собственной магии. Сколько ему на деле, я тогда гадать не стал. Теперь вот думаю, что придётся навёрстывать. Как ни крути, а более тесного знакомства с фон Штерном не избежать.

Да и фамилия сама подтверждает мои догадки. Немец в Российской империи никого не удивлял, немцев тут жила тьма. Во всех видах. От честных служак, докторов и аптекарей до дворян. Только Горенков говорил, что школа запретного ремесла пришла с германских земель либо из Австрийской империи. А тут германский барон, который скупает чужие годы и не стареет. Совпадение к совпадению, и все ложатся одно к одному.