Месть Амазонки

Гизары

21 декабря 1588 года, после утренней мессы, по галерее замка Блуа прогуливалось несколько девушек, издали похожих на ярких бабочек. Это были фрейлины из так называемого «Летучего эскадрона» Екатерины Медичи. Несмотря на холод, им явно не хотелось возвращаться в сырые дворцовые залы с дымящимися каминами.

Внезапно через арку главного входа вошла группа дворян (никто, за исключением короля и королевы, не имел права въезжать в парадный двор на лошади). Возглавлял их высокий вельможа с бледным, тонким лицом, на левой щеке которого виднелся внушительный шрам. Одетый с ног до головы во всё белое, он казался призраком. Сопровождали его два прелата: один – в кроваво-красном одеянии, а другой – в лиловом. Замыкали процессию, словно преданные псы, вооружённые телохранители.

При виде вельможи фрейлины зашушукались:

– Герцог де Гиз! С ним его брат-кардинал и архиепископ Лиона!

– Почему он в белом? Ведь это королевский цвет!

– Да, цвет королевского траура!

– Маркиза Нуармутье обрадуется возвращению своего любовника!

Действительно, вельможу звали Генрих де Гиз или Генрих Меченый. Будучи умелым политиком, блестящим стратегом и настоящим красавцем, он одинаково легко одерживал как военные, так и любовные победы. Не удовлетворившись этим, герцог приказал составить своё генеалогическое древо, берущее начало от Карла Великого, чтобы предъявить свои претензии на французский престол. Кроме того, он возглавил Католическую лигу и 15 мая поднял Париж против короля, бежавшего сначала в Шартр, а затем – в Блуа. Теперь, когда Лига контролировала столицу, Генрих III был вынужден созвать Генеральные штаты, чтобы сделать Гиза коннетаблем. Хотя наследником бездетного короля объявили кардинала Бурбона, самого старшего из потомков Людовика Святого, все понимали, что это только формальность.

Не успел герцог приблизиться к корпусу Франциска I, где находились королевские покои, как по лестнице во двор спустился сам Генрих III с верными гвардейцами из числа 45 гасконских дворян. Король был почти так же высок, как Гиз, но от него оставалось ощущение не силы и мужества, а элегантности и изящества.

Когда оба Генриха встретились взглядами, в воздухе повисло напряжение, словно натянутая струна. Фрейлины тоже замерли, предчувствуя бурю. В этот момент в замке Блуа разыгрывалась шахматная партия, исход которой мог решить судьбу Франции.

– Мы рады видеть вас, дорогой кузен, – с показным радушием произнёс король.

В ответ Гиз склонился в поклоне, скрывая за маской учтивости настороженность:

– Благодарю ваше величество, что согласились дать мне аудиенцию.

– А где же герцог Майенн?

– У моего брата много дел в Лионе.

– Очень жаль!

– Нам известно, кузен, что вас повсюду сопровождает охрана, – прибавил после паузы Генрих III. – Но ведь здесь вам никто не угрожает. А чтобы вы в этом не сомневались, я отпущу своих людей.

Король сделал знак гасконцам вернуться в помещение для охраны. В свой черёд, Гиз с чарующей улыбкой, от которой обычно таяли сердца дам, обратился к своей свите:

– Благодарю вас, друзья! Здесь со мной останутся монсеньор де Гиз и монсеньор Лионский. А вы отправляйтесь назад в мой отель!

В Блуа у Гизов был собственный дворец – для того, чтобы пристальнее следить за тем, что делается при дворе.

– Но герцогиня де Монпасье приказала нам не оставлять вашу светлость ни на минуту! – неожиданно возразил герцогу один из телохранителей.

– Вы ведь слышали, что сказал его величество? Я приехал не в дом врага, а в королевский замок, где мне, как доброму подданному и родственнику его величества, ничто не угрожает.

– Вот и прекрасно! – подвёл итог король. – Приглашаем вас, кузен, прогуляться с нами по саду.

Оставив свою свиту во дворе, герцог последовал за последним Валуа, в то время как кардинал и архиепископ направились к лестнице. Однако телохранители Гиза, чьи тёмные плащи делали их фигуры ещё более зловещими, удалились не сразу и ещё некоторое время тихо совещались о чём-то между собой. Наконец, кто-то из мужчин, заметив фрейлин, с любопытством наблюдавших за ними с галереи, повысил голос:

– Смотрите-ка, шлюхи королевы-матери!

Девушки сразу притихли, словно стайка испуганных птиц. Только одна из них, рослая белокожая шатенка лет двадцати, вышла из галереи, подбоченилась и дерзко ответила:

– Смотрите-ка, гизары!

В её глазах цвета лесного ореха после дождя читался вызов. Ноздри прямого носа с горбинкой трепетали от волнения, а в уголках чувственного рта затаилась насмешка.

Дворяне переглянулись: приспешников герцога обычно осмеливались называть «гизарами» только за глаза (так же, как любимцев короля – «миньонами»).

– Осторожнее, мадемуазель! Иначе… – угрожающе произнёс телохранитель Гиза.

– А то что? Вы побежите жаловаться на меня вашему господину? – не унималась дерзкая фрейлина.

Звали её Элизабет де Лорьян, и в «Летучем эскадроне» она получила прозвище «Амазонка» за то, что лучше всех ездила верхом и стреляла из лука. Ещё девушка была известна своей прямотой и бесстрашием – качествами, которые одновременно и ценились при дворе, и могли привести к беде.

– Каждый из нас в состоянии сам справиться с вами! – продолжал угрожать гизар.

– К счастью, Блуа – это не Париж, а герцог – не король! – парировала Элизабет.

– Как бы вам не пришлось пожалеть о своих словах!

Видя, что ситуация начала накаляться, девушки стали уговаривать подругу:

– Не обращайте на них внимания, Амазонка!

– В самом деле, пусть болтают, что хотят!

В этот момент другой гизар, светловолосый молодой человек, воскликнул:

– Прошу вас, успокойтесь, господа! Герцог пришёл сюда не воевать, а мириться с королём! К тому же, мужчинам не пристало сражаться с женщиной!

Неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы фрейлин не позвали к королеве-матери.

Покои Екатерины Медичи находились на втором этаже огромного ренессансного здания, в центре которого виднелась шестиугольная башня с внутренней лестницей в форме спирали. Они разделялись на две половины, резко отличавшиеся друг от друга. Жилые помещения были расположены на северной стороне, представлявшей собой великолепный фасад с балконами и галереями, а южная, ярко освещённая сторона, выходившая во двор, служила для приёмов и для государственных дел.

Поднявшись туда по лестнице, фрейлины оказались в огромном зале с двумя каминами в противоположных сторонах. Пол там был отделан тончайшей мозаикой, а толстые стены – увешаны коврами, вдоль которых выстроились придворные. Дверь в опочивальню королевы-матери прикрывала великолепная портьера. По обе её стороны стояли два пажа и два гвардейца в начищенных до блеска латах, чьи алебарды угрожающе поблёскивали в полумраке.

Спальня флорентийки была выдержана в сине-золотых тонах. Везде была видна монограмма её покойного мужа Генриха II и самой Екатерины. Буквы «Н» и две «С» украшали обои из позолоченной кожи, камин из каррарского мрамора, итальянский сундук с инкрустацией, французский шкаф из тёмного дуба и испанский кабинет из орехового дерева, отделанный слоновой костью и бронзой. Королева-мать, пропустившая мессу из-за простуды, полулежала на ложе с витыми колонками и раздвинутыми парчовыми занавесями. Несмотря на болезнь, на голове у неё был завитой рыжеватый парик и прозрачная вуаль, выступавшая на лоб углом, а сверху – чёрный чепец. Мужеподобное лицо флорентийки напоминало восковую маску и резко контрастировало с чёрным платьем, не скрывавшим её полноты. Взгляд, обычно пронзительный и оценивающий, был рассеян и устремлён в пустоту. Казалось, Екатерина видела нечто, недоступное другим. В её руках были чётки из чёрного оникса, которые она перебирала с механической монотонностью.

Приблизившись к ложу, фрейлины присели в глубоком реверансе. Королева-мать едва заметно кивнула, не отрывая взгляда от невидимой точки в пространстве. Образуя живой барьер, девушки привычно расположились вокруг флорентийки. В их обязанности входило развлекать свою госпожу и рассказывать ей последние сплетни.

– Что нового? – хриплый голос Екатерины напоминал шелест осенних листьев.

Элизабет знала, что рано или поздно флорентийке доложат об инциденте с гизарами. За три года девушка хорошо изучила характер королевы-матери и не сомневалась, что наказание неминуемо. Тем не менее, с бесстрашием, присущим её натуре, она ни о чём не жалела.

Фрейлины переглянулись, после чего самая старшая доложила:

– После мессы его величество отправился вместе с герцогом де Гизом в сад. Мне показалось, что они о чём-то спорили и размахивали руками!

– А о чём говорят в городе?

– Ходят слухи, что на последнем банкете кардинал де Гиз провозгласил тост за своего брата: «Я пью за здоровье короля Франции!»

– А герцогиня де Монпансье, – подхватила другая девушка, – будто бы повесила на пояс золотые ножницы и заявила братьям: «Вы только придержите нашего кузена Валуа, а я уж быстро выстригу ему тонзуру…»

– Баста!

Фрейлины невольно вздрогнули от резкого окрика Екатерины. Внезапно та закашлялась, и врач поспешил подать ей тёплое питьё.

Спустя некоторое время навестить королеву пришли несколько придворных дам с крашеными чёрными волосами по последней моде. Среди них выделялась пышная голубоглазая блондинка, хотя уже и не первой молодости. О Шарлотте де Бон-Самблансе, в первом браке баронессе де Сов, а во втором – маркизе де Нуармутье, говорили, что по приказу королевы-матери она спит то с одной придворной партией, то с другой. Начинала маркиза как фрейлина Маргариты Валуа, нынешней королевы Наварры, но по-настоящему развернулась в свите Екатерины Медичи. С благословения флорентийки она стала одновременно любовницей Генриха Наваррского и Франциска Анжуйского, брата короля, а потом переключилась на герцога де Гиза. Но тут по-настоящему влюбилась и перестала поставлять сведения своей госпоже, которой пришлось смириться с этим из-за возросшего влияния любовника Шарлотты.

– Какие новости? – обратилась королева-мать к посетительницам с тем же вопросом, что и к фрейлинам.

– Весь двор только и говорит, мадам, о возвращении герцога де Гиза, – с умеренной радостью сообщила маркиза де Нуарматье.

– Это хорошая новость, – Екатерина слегка кивнула. – И каковы его дальнейшие планы?

В ответ Шарлотта с ложной скромностью опустила глаза:

– Увы, мадам, герцог не делится со мной своими планами. Однако я слышала, что он приехал сюда, чтобы отказаться от поста коннетабля, потому что считает себя недостойным такой чести…

Элизабет едва не фыркнула. Без сомнения, Гиз жаждал получить жезл коннетабля, чтобы в будущем сменить его на королевский скипетр. А его любовница, конечно же, знала об этом.

Тем временем Екатерина, держась за грудь, снова разразилась громким кашлем. Наконец, справившись со своей слабостью, она обратилась к своей бывшей шпионке:

– Не сомневаюсь, что вы сделаете всё, маркиза, чтобы господин де Гиз задержался здесь подольше. Тем более, что в связи со свадьбой мадам Христины король собирается устроить бал.

Хотя Шарлотта склонила голову в знак согласия, в её глазах мелькнула тень тревоги. Как никто другой, она знала, что за пышными придворными декорациями часто скрываются политические игры, в которых жизнь и смерть висят на волоске. И маркиза, пленница своей любви к герцогу де Гизу, оказалась в самом центре этой паутины.

Беседа дам переключилась на любимую внучку флорентийки, Христину Лотарингскую. В сентябре состоялся её брак «по доверенности» с Фердинандом I, герцогом Тосканы. Этот союз, соединивший старшую и боковую ветви рода Медичи, стал для Екатерины большим утешением.

После ухода посетительниц флорентийка заявила, что слишком устала и должна отдохнуть. Фрейлины уже собирались покинуть её опочивальню, когда вошла графиня де Лаванья, гофмейстерина королевы-матери. Она склонилась над кроватью и что-то тихо сказала. Затем, выслушав свою госпожу, Альфонсина Строцци ответила:

– Хорошо, мадам.

И строгим голосом добавила:

– Вы свободны, девушки… кроме мадемуазель де Лорьян.

Сердце Элизабет невольно ёкнуло: вон она, расплата! Встав на колени перед ложем Екатерины, она ощутила на себе пронизывающий взгляд её чёрных, словно угольки, глаз:

– Это правда, что вы сегодня во дворе повздорили с людьми господина де Гиза?

– Да, мадам, хотя они сами виноваты…

Королева-мать нахмурилась, и слова застряли у девушки в горле.

– Это не первая ваша выходка, мадемуазель де Лорьян. Герцог д’Эпернон и другие жаловались мне на вашу грубость.

Элизабет дёрнула плечом. Действительно, когда фаворит Генриха III попытался задрать её юбку, она оттолкнула его со словами: «Простите, монсеньор, но вы, кажется, перепутали меня со шлюхой!» На её счастье, королева-мать ненавидела д’Эпернона и не стала прислушиваться к его жалобам.

– …раньше девицы были гораздо скромнее, – продолжила тем временем читать ей нотацию Екатерина Медичи. – А ведь вы мне все, словно дочери…

«Не приведи Бог, мадам, иметь такую мать, как вы», – мысленно возразила фрейлина, знавшая о трагической судьбе Маргариты Валуа, единственной оставшейся в живых дочери флорентийки. Сначала её свадьбу с Генрихом Наваррским омрачила кровавая Варфоломеевская ночь в Париже, вдохновительницей которой не без основания считали королеву-мать. А три года назад Екатерина попросила короля заключить Маргариту в крепость Юссон, якобы, за «дурное поведение», а на самом деле за то, что она сбежала от мужа и объявила себя сторонницей Католической лиги. Правда, герцог де Гиз выкупил у коменданта свою бывшую любовницу и сделал её хозяйкой замка.

Возможно, мысли Элизабет отразились на её лице, так как Екатерина внезапно прервала свой монолог. После чего спросила вкрадчивым голосом:

– Известно ли вам, мадемуазель де Лорьян, почему вы до сих пор не были наказаны? Хотя другие за меньшие провинности уже отведали плети.

Девушка промолчала. Она знала, что королева-мать никогда не делала ничего просто так. Каждая её фраза, каждый жест были тщательно продуманы и имели скрытый смысл.

– Вы обязаны этим своим родителям. Ваш отец, барон де Лорьян, был нашим доверенным лицом и вёл переговоры с нашими врагами. А ваша мать до своего замужества оказала нам важные услуги в Испании в качестве фрейлины католической королевы, нашей дочери.

Флорентийке всё-таки удалось найти слабое место Элизабет. Гибель родителей в Варфоломеевскую ночь оставила в сердце девушки незаживающую рану.

Смахнув с глаз слезинку, она решительно произнесла:

– Я готова понести любое наказание, мадам!

– Бене (хорошо), – королева-мать на мгновение закрыла глаза, а затем снова вонзила в девушку свой острый взгляд. – Вы должны вытеснить маркизу де Нуармутье из сердца её любовника. Вы понимаете меня?

– Но я сомневаюсь, что смогу это сделать, мадам!

– Шарлотта, конечно, опытнее, зато у вас есть главное преимущество перед ней – это ваша молодость. Если вы справитесь с моим поручением, вас ждёт награда, если нет – плеть. Даю вам на это три дня.

– Сегодня вечером король, мой сын, даёт бал в честь герцогини Тосканы. Воспользуйтесь этим, чтобы привлечь внимание Гиза, – добавила Екатерина.

Молча поклонившись, Амазонка вышла из спальни королевы-матери с таким чувством, будто её приговорили к казни.

Сестра и брат

В отличие от своих подруг, Элизабет не боялась флорентийку и не собиралась плясать под её дудку. Долгие годы Екатерина Медичи находилась в тени: сначала фавориток своего свёкра, Франциска I, а затем – мужа, Генриха II. И только в период правления сыновей, Франциска II и особенно Карла IХ, достигла вершин власти. Тем не менее, после воцарения своего любимчика Генриха III, ей пришлось считаться с миньонами короля. И вот недавно, в октябре, в своей речи на заседании Генеральных штатов тот нанёс матери новый удар, заявив: «Я – ваш богоданный король, и лишь я могу говорить от имени закона». Таким образом, оставшись не у дел, Екатерина впервые за много лет позволила себе сдаться на милость подагре, непрекращающемуся кашлю и приступам ревматизма.

Несмотря на это, королева-мать вполне была способна исполнить свою угрозу в отношении Элизабет. Поэтому девушка не собиралась ждать, пока её высекут как простую дворяночку, которых было достаточно среди фрейлин. Она решила бежать. Но куда? Может быть, в Париж, к дяде, в доме которого она воспитывалась после смерти родителей? Амазонка так бы и сделала, если бы не некоторые неприятные воспоминания. К тому же, столица находилась во власти Лиги. Нет, лучше отправиться к тётке в Бургундию. Правда, путешествие туда казалось рискованным из-за постоянных стычек лигистов и гугенотов и грабежей на дорогах, но, возможно, менее опасным, чем оставаться в Лувре, ожидая гнева Екатерины.

Не успела Элизабет выйти в зал, чтобы всё обдумать, как её окликнула гофмейстерина, которая была родственницей флорентийки по линии Медичи:

– Мадемуазель де Лорьян! Наша госпожа приказала мне заняться вашим туалетом!

Заметив удивление девушки, её начальница многозначительно добавила:

– Вы ведь собираетесь сегодня на бал?

Таким образом, Амазонке ничего не оставалось, как последовать за Альфонсиной Строцци в гардеробную королевы-матери, находившуюся на первом этаже. Стены этой комнаты, бывшего кабинета Франциска I, украшали около ста восьмидесяти деревянных панелей с синими, красными и зелёными арабесками на фоне позолоты. За ними скрывались потайные шкафчики для драгоценностей, косметических средств и лекарств. Ходили слухи, что там же флорентийка хранила яды. Однако проверить это было трудно, потому что шкафчики открывались с помощью хитроумно устроенной системы рычагов и педалей, комбинация которых была известна лишь королеве-матери и немногим посвящённым, к числу которых принадлежала гофмейстерина. Кроме того, в гардеробной стояли сундуки с одеждой.

Призвав на помощь камеристку и служанку, графиня де Лаванья быстро соорудила своей жертве модный наряд: широкие молочно-лимонные рукава красиво оттеняли узкий бледно-сиреневый лиф и юбку такого же цвета на металлическом каркасе. Веерообразный кружевной воротник подчёркивал высокую округлую шею девушки. В мочках её ушей, на пряжках, скреплявших разрезы рукавов, и в рыжевато-каштановых волосах, зачёсанных наверх в форме сердца, мерцал жемчуг. А поскольку она отличалась высоким ростом, ей подобрали белые бархатные туфли без каблуков, зато с красными розетками.

В конце Альфонсина Строцци посыпала волосы Элизабет чёрной пудрой и отступила на шаг, словно любуясь своим творением:

– Вы очаруете всех кавалеров на балу!

– Боюсь, что не всех, сударыня, – вздохнула фрейлина.

– Вы просто не знаете себе цены, мадемуазель де Лорьян! Вот, посмотрите! – в свою очередь, камеристка протянула ей своё поясное зеркальце.

Амазонка бросила равнодушный взгляд на своё отражение. Из зеркала на неё холодно смотрела незнакомая красавица с тёмными волосами, оттенявшими бледность кожи, и капризно сжатым ртом.

Однако графиня де Лаванья поддержала камеристку:

– Я уверена, что у вас всё получится. Поэтому и порекомендовала вас мадам Екатерине, когда она спросила, кто из её фрейлин способен очаровать герцога де Гиза!

Теперь, по крайней мере, девушке стало ясно, кому она была обязана поручением королевы-матери.

Из-за болезни Екатерины другие фрейлины не могли оставить свою госпожу, поэтому Элизабет отправилась на бал под охраной гофмейстерины.

В готическом Зале Генеральных штатов на первом этаже, где графы Блуа когда-то вершили свой суд, уже собрались придворные. Самые знатные сидели, остальные же толпились вдоль стен. Последние маскарады и балеты при дворе устраивались год назад, на масленичной неделе, как будто повсюду царил устойчивый мир и не было никакой войны. Теперь же их сменили религиозные процессии, поскольку король, часто впадавший в свойственный ему мистицизм и меланхолию, совершал паломничества и посещал монастыри, до последнего надеясь на обретение наследника трона. Однако на бал пришло не слишком много людей; накануне Генрих III предупредил, что не сможет принять участие в танцах из-за важных дел.

«Это нам на руку!» – шепнула Элизабет на ухо графиня де Лаванья. После чего велела девушке встать наискосок от стульев, которые занимали королева Луиза и герцогиня Кристина. За их спинами герцог де Гиз беседовал со своим братом-кардиналом, в то время как пары на середине зала, соревнуясь в изяществе, исполняли аллеманду. Спустя некоторое время «король Парижа» стал бросать заинтересованные взгляды в сторону Амазонки. Заметив это, Альфонсина толкнула девушку локтем в бок: «Улыбнитесь, мадемуазель де Лорьян!» Вероятно, ободрённый улыбкой фрейлины, Гиз стал медленно продвигаться вдоль стульев в её сторону. Когда он остановился в нескольких шагах, первая дама снова скомандовала: «А теперь как бы ненароком уроните платок на табурет!» Опустив глаза, Элизабет действительно заметила табурет с подушкой, который незадолго до того освободила какая-то дама, приглашённая на танец. Повинуясь приказу, девушка разжала пальцы и позволила своему обшитому кружевом платочку упасть на сиденье.

Не успел герцог сдвинуться с места, как к табурету подскочил какой-то молодой человек и, схватив платок, с поклоном подал его Амазонке:

– Возьмите, мадемуазель!

Растерявшись на какую-то долю секунды, девушка затем присела в реверансе:

– Благодарю вас, сударь!

Альфонсина же раздражённо добавила:

– Вы загораживаете нам обзор!

Улыбнувшись Элизабет, незнакомец отошёл в сторону.

– Это ваш знакомый? – гофмейстерина бросила подозрительный взгляд на фрейлину.

– Нет, сударыня, я не знаю его, – невинным голосом ответила та.

На самом деле Амазонке показалось, что она узнала в незнакомце того самого молодого гизара, который утром во дворе уговаривал своих товарищей прекратить ссору. Бросив взгляд в сторону Гиза, девушка увидела, что тот беседует с маркизой Нуармутье. Вероятно, воспользовавшись суматохой, Шарлотта де Сов не упустила своего шанса. Когда аллеманда закончилась и герцог пригласил свою любовницу на следующий танец, Альфонсина с сожалением констатировала: «А ведь на месте маркизы могли быть вы, мадемуазель де Лорьян!»

В отличие от своей начальницы, Элизабет нисколько не огорчилась и попыталась отыскать глазами молодого человека, сорвавшего план королевы-матери. Но тот словно сквозь землю провалился! Что же касается Гиза, то он больше не смотрел в сторону фрейлины и покинул бал вместе со своей любовницей.

На следующее утро Амазонка встала рано, так как была её очередь дежурить при особе королевы-матери. Она ждала разноса от своей госпожи, которая наверняка уже знала подробности вчерашнего вечера от графини де Лаваньи. Тем не менее, Екатерина Медичи ограничилась замечанием:

– Надеюсь, в следующий раз, мадемуазель де Лорьян, вам повезёт больше.

После мессы, узнав о том, что её сын и Гиз снова препирались, флорентийка пригласила их обоих в свои покои. На этот раз меланхоличный Генрих III был сама весёлость и остроумие, обмениваясь шутками и сплетнями со своим противником у кровати матери. Заметив Элизабет, герцог тоже усмехнулся. Зная, что Екатерина наблюдает за ней, фрейлина, словно в смущении, опустила глаза. Тем не менее, сердце её не лежало к тридцатисемилетнему герцогу, хотя, в отличие от короля, почти его ровесника, в волосах Гиза ещё не было седины.