Ариша "без крыши" и барон "на обгон"

Глава 1

Двигатель еще вибрировал между бедер, когда я стащила шлем. Воздух после бешеной гонки показался лишенным свежести. В ушах звенела тишина, сменившая рев мотоцикла, и я с наслаждением прикрыла глаза, чувствуя, как мышцы спины медленно отпускает стальная хватка адреналина. Трюк был чистым золотом. Я сделала это, и сделала идеально.

Я спрыгнула с седла, и колени на мгновение подломились — привычная слабость после перегрузки. Пальцы все еще чуть подрагивали, но в груди разрасталось теплое чувство победы.

Хорошо! Как же, черт возьми, это было хорошо!

Я уже собиралась отойти к трейлеру, стягивая перчатки зубами, как вдруг услышала знакомый капризный голосок. Он сочился ядом, но яд этот был дешевым, как духи из подземного перехода.

— Я требую переснять эпизод, — сказала «главная героиня». — В этом кадре я выгляжу отвратительно. Совсем не сексуально.

Я замерла, так и не вытащив перчатку изо рта. Они стояли у монитора — Лина, эта двадцатилетняя «звезда» с губами, накачанными силиконом, и наш режиссер Рома.

— Ну, посмотри сам, — она ткнула пальцем в экран, где еще дымился след от моей резины. — Это же не я. У этой старухи нет ни задницы, ни груди. Тело — доска. Моя попа в кадре смотрится как плоский блин. Это провал.

Она говорила обо мне.

Обо мне?!

Я стояла в десяти шагах, пропахшая бензином и потом, с царапиной на скуле, которую даже не заметила, пока шла. «Старуха»? Мне сорок пять. Я начала делать трюки, когда она еще под стол пешком ходила.

— Нужно подложить мне что-нибудь под костюм, — продолжала эта кукла, капризно надувая губы. — Ну, хоть подушки. Чтобы попа была видна. Чтобы кадр смотрелся дорого. А эта… ну ты понимаешь.

Рома кивнул. Он даже не посмотрел в мою сторону.

— Да, Лин, я понял. Действительно, нужно исправить. Завтра переснимем сцену.

Переснимем?

Я сжала перчатку так, что хрустнула кожа. Сцена, где я рисковала шеей. Где я входила в поворот на скорости сто двадцать, сантиметр от асфальта. Где я сделала это. А теперь ее будут «исправлять», потому что какой-то бездарной девице не нравится, что у настоящего тела нет силиконовых подушек?

Я шагнула вперед. Голос мой прозвучал, надеюсь, достаточно жестко:

— Я не буду переснимать этот кадр. Тем более — с подложенными в штаны подушками. Ты слышишь, Рома? Я пришла сюда делать свою работу. Настоящую. А не цирк с жирными задницами.

Лина обернулась. Ее глаза сузились, и на миг в них мелькнул страх. Она не ожидала, что я услышу.

— Ах, вот как? — она скрестила руки на груди. — Тогда мы наймем другую. Молодую! Которая умеет не только мотоцикл водить, но и выглядеть в кадре достойно. А вас остаётся только уволить, и дело с концом.

Она сказала это с такой уверенностью, словно речь шла о выброшенном мусоре. Я почувствовала, как внутри поднимается глухая горячая волна. Не обида. Нет. Ярость. Та самая, что помогла мне выжить в трех авариях и одном падении с высоты.

Я сделала к ней шаг. Всего один шаг. Мой кожаный комбинезон угрожающе скрипнул.

Девица испуганно отступила.

— Вы не сможете меня уволить, — мой голос сорвался на крик, в котором плескалась вся горечь этих лет. — Потому что я сама ухожу отсюда!

Слова ударились о стены и зазвенели в ушах на все лады. Я развернулась на каблуке, чувствуя, как адреналин снова врывается в кровь, только теперь это был не драйв трюка, а чистое белое бешенство. Я шла прочь от них, от монитора, от этой фальшивой истории, и с каждым шагом сбрасывала с себя их мир.

Мне было наплевать, что они там бормочут вслед. Я знала одно: я — не «старуха». Я — та, кто выживает. И ухожу я красиво. С гордо поднятой головой.

Глава 2

Ярость билась в висках тяжелыми молотами, и я почти ничего не видела перед собой, когда запрыгнула обратно на мотоцикл. Ноги сами нашли подножки, пальцы привычно сжали руль. Даже не надев шлем — к черту шлем, к черту всё! — я воткнула передачу и выкрутила ручку газа до упора.

Заднее колесо взвизгнуло, выплюнув облако резиновой пыли, и мотоцикл рванул с места, как зверь, которого спустили с цепи. Ветер хлестнул по лицу, выдувая из головы остатки здравого смысла. Прощай, площадка. Прощай, Рома с его лживыми глазами. Прощай, кукла Лина с её накачанными губами. Я улетала от них вперёд, туда, где только скорость могла залечить эту саднящую пустоту под ребрами.

Первые метры были чистым упоением. Я вжималась в бак, чувствуя, как вибрация мотора отдается в костях. Мимо неслись бетонные блоки, строительный мусор, хлопья пыли. Я неслась прочь, и это было единственное, что имело значение.

А потом руль дернулся.

Сначала я не придала значения — списала на неровность асфальта. Но удар повторился, сильнее. И еще раз. Переднее колесо пошло юзом, и мотоцикл повело влево, будто кто-то гигантской рукой схватил его за заднее крыло и потянул в пропасть.

— Твою мать! — выдохнула я, изо всех сил пытаясь выровнять траекторию.

Мышцы вздулись на руках, я вложила весь свой вес в руль, пытаясь поймать ускользающий баланс. Но машина не слушалась. Она шла в разнос, и я чувствовала, как с каждой секундой теряю контроль. Подвеска хрустнула, и я поняла: трюк не прошел даром — какая-то деталь не выдержала. Либо амортизатор, либо рама пошла трещиной.

Впереди, прямо на моей траектории, возникла группа людей. Рабочие с лопатами. Они застыли, глядя на меня распахнутыми ртами. Я не могла въехать в них. Не могла.

Рывок руля вправо. Тормоза визгнули, но только разогнали скольжение. Единственный путь оставался — бетонный парапет, а за ним… за ним чернела вода. Река. Далеко ли до неё? Метр? Два? Мне было все равно.

Я направила мотоцикл точно на парапет.

Удар был чудовищным. Переднее колесо взорвалось, меня перебросило через руль, и я полетела в пустоту, кувыркаясь в воздухе, как тряпичная кукла. Мир перевернулся — бетон, небо, вода, снова бетон. Тишина вдруг стала абсолютной, а потом ледяная вода ударила меня по всему телу, врываясь в легкие, в уши, в каждую клетку.

Я провалилась в темноту.

***

Сознание возвращалось рывками. Сначала — холод: лютый, пронизывающий до костей. Потом — тишина. Слишком тихо для оживленного города. Я открыла глаза, и в них тут же защипало от речной мути.

Я вынырнула, хватая ртом воздух, и закашлялась, выплевывая воду. Длинные волосы облепили лицо, мешая смотреть. Я отбросила их мокрой рукой, удивляясь, как так быстро они успели отрасти, и обреченно огляделась.

Вокруг был лес. Настоящий глухой лес. Ветви деревьев нависали над водой, корни торчали из илистых берегов, как щупальца чудовищ. Вдалеке не было ни огней, ни трассы, ни бетонных коробок студии. Только темная вода и густая, тяжелая зелень.

Где я? Как я здесь оказалась? Течение? Меня унесло течением?

Я попыталась вспомнить, но в голове стучала только пульсирующая боль. Пальцы онемели. Я сделала несколько гребков, пытаясь найти место, где можно выбраться на берег, но везде торчали колючие кусты и склизкая трава. Я покрутилась на месте, пытаясь оценить обстановку, когда вдруг услышала голос.

Низкий. Спокойный. С легкой, ленивой хрипотцой.

— Зачем вы в этой луже топиться вздумали, барышня?

Я замерла, уставившись на берег. Там, на коряге, сидел мужик и держал в руке удочку. С виду обычный такой мужичок, только одет в какое-то историческое тряпье. Наверно, где-то поблизости коллеги-кинематографисты еще одну «нетленку» ваяют. На голове у дядьки видавший виды картуз. И смотрел он на меня с искренним, почти философским интересом.

— Бесперспективное предприятие, скажу я вам, — продолжил он, почесав заросший щетиной подбородок. — Вода нынче холодная, простудитесь еще. Да и рыба здесь мелкая, не уважают рыбаки это место. Так что вылазьте, матушка. Не дело это.

Я открыла рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только хриплый смех. Я стояла в реке по грудь, мокрая, замерзшая, с разбитой губой и ссадинами по всему телу, а какой-то «левый» рыбак советовал мне не топиться в этой «луже».

— Я… не топилась… — выдавила я наконец, стуча зубами.

— Ага, — кивнул он, скептически прищурившись. — Конечно, не топились. Прямо в одежде купаться решили. Мода нынче такая, я смотрю?

Я снова хрипло рассмеялась. Слезы — или все же вода? — смешались на моем лице.

— Да пошло оно всё… — прошептала я, глядя в темное небо.

Мужик перевел на меня взгляд, вздохнул и, кряхтя, начал сматывать удочку.

— Ладно, барышня. Давайте руку. Вылазьте. У меня тут недалеко телега, сейчас в миг доедем до усадьбы.

Он протянул мне руку — широкую, мозолистую, с навсегда въевшейся в кожу грязью. И я, неожиданно для себя, ухватилась за нее, как за якорь в этом внезапно перевернувшемся мире.

Глава 3

Рука мужика оказалась на удивление крепкой. Он рванул меня на берег так легко, будто я весила не больше мешка с картошкой. Я вывалилась на мокрую траву, дрожа всем телом, и только тогда заметила, что он уже успел накинуть мне на плечи что-то тяжелое и шершавое. Старинный зипун? Или кафтан? Я не разбиралась в этих названиях, но ткань пахла пылью, травами и дымом. Деревенским, настоящим дымом, будто от печи, а не от выхлопной трубы.

— Пойдемте, барышня, — сказал он, подхватывая меня под локоть. — Ноги-то вас держат?

Я попробовала ступить и едва не рухнула лицом в грязь. Колени дрожали, в голове шумело. Мужик подхватил меня, удержал, и я, наконец, подняла голову, чтобы осмотреться.

Вокруг были сумерки. Густые, сиреневые, уже почти ночные. Но даже в этом скудном свете я поняла, что не узнаю места. Не было ни высоток, ни вышек сотовой связи, ни бетонных заборов. Только поле. Бескрайнее, уходящее в темноту поле, по которому вилась узкая дорога с глубокими колеями. В колеях стояла вода — видимо, недавно прошел дождь. И эти колеи были… странными. Не от шин. Слишком узкие, слишком глубокие, с четкими следами от обода.

Я перевела взгляд вперед и увидела телегу. Самую настоящую деревенскую телегу, запряженную старой, облезлой лошадью. Лошадь стояла смирно, опустив голову, и только изредка взмахивала хвостом, отгоняя комаров.

— Садитесь, — сказал мужик, подсаживая меня. — Дорога не близкая, пешком застудитесь окончательно.

Я села на деревянную скамью, чувствуя, как каждую косточку пробивает дрожью от тряски. Телега качнулась, мужик забрался следом, чмокнул, и лошадь медленно, со скрипом побрела вперед.

Я сидела, вцепившись пальцами в край телеги, и смотрела по сторонам, пытаясь найти хоть один знакомый ориентир. Но вместо фонарных столбов — только высокая трава. Вместо асфальта — глина, чавкающая под деревянными колесами. Вместо далеких огней города — чернота, лишь кое-где подсвеченная бледным серпом луны.

— Где мы? — спросила я, чувствуя, как голос срывается от холода и странного, липкого страха.

— Как где? — удивился мужик. — Домой едем. В усадьбу.

— Какую усадьбу?

Он покосился на меня с подозрением, но ничего не сказал. Только вздохнул и покачал головой, будто жалея убогую.

Мы ехали молча. Я пыталась собрать мысли в кучу, но они вновь разбегались в разные стороны. Авария. Река. Мотоцикл. И вдруг — телега, лошадь, поле. Я ударилась головой? У меня галлюцинации? Или…

Нет. Этого не может быть.

Вдалеке показался огонек. Сначала маленький, дрожащий, как звезда, упавшая на землю. Потом еще один. И еще. Телега подъехала ближе, и я увидела дом. Нет, не дом. Самый настоящий дворянский особняк с колоннами, высокими окнами и тенистым садом, который начинался прямо у дороги.

— Ну, вот и дома, барышня, — с облегчением выдохнул мужик, натягивая вожжи.

Он слез с телеги и подошел ко мне, протягивая руку, чтобы помочь спуститься. Я спрыгнула сама, все еще не веря своим глазам. Особняк был настоящим. Я видела резные наличники на окнах, слышала, как где-то в глубине сада лает собака, чувствовала запах мокрой листвы и… щей. Из дома пахло щами.

— Только поостерегитесь, барышня, — сказал мужик вполголоса, оглядываясь на освещенные окна. — Ваша мачеха сегодня вовсю лютовала. Агриппину розгами отчихвостила ни за что ни про что. А сестрица ваша сводная вообще не в духе — жених, слышь, что-то натворил. Так что вы уж тихонько, Бога ради.

Я замерла, глядя на него.

— Мачеха? — переспросила я, чувствуя, как внутри все холодеет еще сильнее, чем от речной воды. — Сестрица? Какая еще сестрица?

Мужик посмотрел на меня с жалостью.

— Да вы, видать, головой сильно приложились, барышня. Ну, ничего, отлежитесь, отойдете. Пойдемте, я вас к заднему крыльцу проведу, чтобы не шуметь.

Он зашагал вперед, и я, как во сне, двинулась за ним. В голове билась только одна мысль, пульсировала, как открытая рана: я попала в прошлое. И в этом прошлом у меня есть мачеха и сестрица — злые персонажи из страшной сказки, которую я когда-то читала в детстве.

Но сказки ли?

Я остановилась, глядя на темные окна особняка. Где-то внутри, за этими стенами, меня ждали розги, злые языки и чужая, незнакомая жизнь.

— Ну что вы стали? — позвал мужик из темноты. — Идемте, барышня. Ночь на дворе, не ровен час, простынете до смерти.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие, и шагнула за ним. В новую жизнь. В чужую эпоху. В страшную сказку, из которой, кажется, уже не выбраться.

Глава 4.

Дядька провел меня через темный коридор, пахнущий прелыми овощами и квашеной капустой. Мы петляли между кадками и мешками, спотыкаясь о кочерги и ухваты, пока он вдруг не остановился и не поскребся в низкую дверь.

— Глаша! — позвал он шепотом, но в тишине дома его голос прозвучал как раскат грома. — Глаша, отворяй! Барышню твою привел!

Дверь приоткрылась, и в щель выглянуло круглое веснушчатое лицо с большими испуганными глазами. Девчонка лет семнадцати, в холщовом платье и с косой, перекинутой через плечо, ахнула и распахнула дверь настежь.

— Барышня! — воскликнула она, и в голосе ее было столько искренней тревоги, что у меня кольнуло сердце. — Господи, где ж вас носило? Я уж обыскалась! На вас лица нет, вся мокрая… Сейчас, сейчас, барышня.

Она засуетилась вокруг меня, оттесняя мужичка плечом, и я почувствовала, как меня ведут куда-то дальше, вверх по скрипучей лестнице, по узкому коридору, мимо темных дверей, из-за которых не доносилось ни звука.

— Тише, барышня, тише, — шептала Глаша, толкая плечом очередную дверь. — Сейчас переоденемся, я чайку согрею, выспитесь, и все наладится.

Я вошла в комнату и замерла. Это была настоящая каморка. Маленькая, узкая, с низким потолком, но чистая. Кровать под кружевным покрывалом, деревянный стол с рукомойником, свечной огарок в подсвечнике. И больше ничего. Ни телефона, ни лампы, ни даже розетки.

Глаша уже хлопотала вокруг меня, стягивая с плеч мокрый зипун.

— Ой, барышня, что ж вы в таком виде? — причитала она. — Где ж вас угораздило? Говорила же я вам, не ходите к омуту вечером, там нечисто… А вы…

— Глаша, — перебила я, и мой голос прозвучал хрипло, будто я до этого очень много курила. — Сколько времени?

— Да уж за полночь, барышня. Вторые петухи скоро запоют.

Я закрыла глаза. За полночь. Двадцать первый век остался где-то за полночью. И, кажется, безвозвратно.

Глаша натянула на меня чистую сорочку из грубого, но приятного на ощупь льна, укутала в пуховый платок, усадила на кровать. Я позволила себя переставлять, как куклу, - сил не осталось даже на вопросы.

— Сейчас, барышня, сейчас, — она сунула мне в руки кружку с чем-то горячим. — Выпейте, это малиновый взвар, он сил придает.

Я послушно глотнула — и правда, малина, мед и еще какие-то травы. Тепло разлилось по груди, и веки отяжелели так, что их невозможно было держать открытыми.

— Ложитесь, барышня, — девушка заботливо взбила подушку. — Я рядышком посижу, подожду, пока уснете.

Я опустила голову на потель, чувствуя, как проваливаюсь куда-то вязкое и темное. В глазах уже начало двоиться, когда дверь распахнулась с таким грохотом, что я подскочила на кровати, едва не опрокинув кружку.

На пороге стояла девица. Толстая, румяная, с грудью, выпирающей из корсажа так, что казалось, она сейчас лопнет по швам. На ней было дорогое платье: шелк, кружева, серьги в ушах сверкали даже при тусклом свете свечи. Она влетела в комнату, как разъяренная фурия, и уперла руки в бока.

— Ах ты дрянь! — заверещала она голосом, от которого заложило уши. — Ты еще смела явиться?! Я думала, ты издохла где-нибудь в канаве, а ты опять приперлась в усадьбу крутить своей тощей задницей перед моими женихами?!

Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Усталость накрыла меня такой тяжелой волной, что я едва понимала, что происходит.

— Вы кто? — спросила я сипло.

— Я кто? — взвизгнула толстуха, и лицо ее налилось свекольным румянцем. — Я твоя сестрица, вот кто! Сводная, но это не меняет дела! Ты, ничтожество, думала, что сможешь меня переплюнуть? Ну уж нет!

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение. Адреналин после аварии еще не выветрился, малиновый взвар не успел подействовать, а эта раскрашенная баба стояла передо мной и орала, как будто я была ей что-то должна.

— Слушай, — сказала я, глядя ей прямо в глаза, тем тоном, которым обычно разгоняла пьяных статистов на площадке. — Иди в задницу. Я хочу спать.

Толстуха замерла. Глаза ее расширились, рот открылся, как у выброшенной на берег рыбы. Она явно не привыкла к таким ответам.

— Что-о-о? — прошипела она. — Ты мне — мне?! Да я тебя, ничтожество…

Она кинулась на меня. Без замаха, без подготовки — просто рванула вперед, целясь скрюченными пальцами мне в лицо. Я видела это как в замедленной съемке. Мои руки включились раньше, чем мозг успел отдать приказ.

Перехват за запястье. Рывок на себя, разворот корпуса, подсечка — и толстуха, заорав, грузно рухнула лицом в пол, прямо к моим босым ногам. Она попыталась вскочить, но я удерживала ее руку в замке, и каждое движение отдавалось ей болью.

— Пусти! — взвизгнула она, дергаясь. — Пусти, мерзавка!

Я разжала пальцы, и она откатилась к стене, тяжело дыша. Ее платье сбилось, прическа растрепалась, а в глазах плескался настоящий, животный страх.

— Выметайся, — сказала я устало, указывая на дверь.

Она вскочила, поправила корсаж и, бросив на меня полный ненависти взгляд, вылетела в коридор.

— Ты еще пожалеешь! — донеслось уже издалека. — Я маменьке все расскажу! Она с тебя шкуру спустит!

Я закрыла дверь и привалилась к ней спиной, чувствуя, как дрожат руки. Глаша смотрела на меня с ужасом и восхищением.

— Барышня… — выдохнула она. — Вы… вы ее… ну чисто французский борец!

— Ага, — кивнула я, падая на кровать. — Французский. Глаша, дай мне поспать. Хотя бы пару часов.

— Но барышня, маменька же… — попыталась возразить горничная.

— Плевать, — я натянула одеяло до подбородка. — Я сегодня падала с мотоцикла, тонула, очнулась в прошлом веке, придушила драконшу, которая называет себя моей сестрой, и выпила малиновый взвар. Я заслужила отдых.

Глаша промолчала, но я чувствовала, что она все еще стоит рядом, будто охраняя мой сон. Я закрыла глаза, и в этот момент дверь снова распахнулась.

На этот раз без грохота. Без истеричного визга. Просто отворилась, и в комнату шагнула женщина.

Высокая, статная, в темном бархатном платье, с седой прядью в темных волосах и глазами такими холодными, что мне показалось: комната стала ледяной. Она стояла на пороге, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с выражением, которое не сулило ничего хорошего.

— Доброй ночи, Арина Федоровна, — проговорила она голосом, в котором не было ни капли доброты. — Я слышала, ты хорошо провела вечер?

Я села на кровати, чувствуя, как сердце снова начинает бешено колотиться. Итак, теперь значит мачеха?

Похоже, ночка только начинается!

Глава 5

Мачеха стояла на пороге, как статуя командора из старой пьесы. Высокая, с прямой спиной, с тонкими пальцами, сложенными на груди, — она вся была воплощением ледяного величия. И когда она заговорила, каждое слово падало в тишину комнаты, как камень в стоячую воду.

— Я наслышана о твоих похождениях, — произнесла она медленно, с расстановкой. — Мало того, что ты пропадаешь неизвестно где до полуночи, являешься в мокром виде, как последняя крестьянка, так ты еще и руку поднимаешь на родную сестру. Неблагодарная дрянь.

Я молчала, сверля её взглядом. Усталость накрывала с головой, но адреналин всё еще гулял в крови, не давая провалиться в сон.

— Если ты и дальше будешь вести себя неподобающим образом, — продолжала мачеха, и голос её зазвенел, как натянутая струна, — если я ещё раз замечу, что ты строишь глазки женихам твоей сестрицы, тебя ждет монашеский скит. Будешь замаливать грехи до самой старости. Там у тебя не будет возможности позорить нашу семью.

Я смотрела на неё, и где-то в глубине уставшего сознания зацепилась одна странная деталь.

— Почему женихам? — спросила я, приподнимая бровь. — Почему во множественном числе? Разве у вас здесь полигамия?

Мачеха от моей наглости открыла рот. На её лице мелькнуло такое искреннее недоумение, что я на мгновение даже забыла о том, как сильно хочу спать. Она явно не ожидала такого вопроса. Её холодное величие дало трещину, и она застыла, не находя слов.

Я почти улыбнулась.

Но тут дверь снова распахнулась, и в комнату ворвалась моя новоявленная сестрица. В руках у неё было ведро. Обычное такое цинковое ведро, из которого торчала деревянная палка, и от которого разило так, что у меня защипало в носу. Так пахнет только дёготь — густой, вонючий, липкий, которым мажут колеса телег.

Я не успела даже среагировать. Толстуха взмахнула ведром, и в лицо мне полетела чёрная, вязкая жижа. Я рефлекторно закрылась руками, но волосы — мои длинные, ещё влажные после реки волосы — приняли на себя основной удар. Дёготь потек по лицу, по шее, заливая сорочку, и запах ударил такой, что меня едва не вываротило.

— Вот теперь ты точно будешь никому не нужна, — прошипела толстуха, отступая к двери, где стояла мачеха, смотревшая на это с ледяным одобрением. — Будешь теперь ходить обритая, как каторжница!

Я замерла. Всё внутри — сначала онемело, а потом взорвалось. Ярость — чистая, белая, ослепляющая — поднялась откуда-то из самых глубин, смывая усталость, боль и растерянность.

Я встала.

Медленно. Очень медленно. С таким спокойствием, которое бывает только перед самой страшной бурей.

— Значит так, — сказала я, и голос мой звучал глухо, как из бочки. — Играем по-крупному?

Я сделала шаг вперёд. Толстуха попятилась, но я уже схватила ведро, которое она выронила, выдернула оставшуюся в нём палку и, к моему удивлению, обнаружила, что внутри ещё плещется добрая половина чёрной жижи.

— Вы, дамы, наверное, забыли, — проговорила я, приближаясь к ним с ведром в руке, — что в этой жизни нужно отвечать за свои поступки.

Мачеха попыталась сохранить лицо.

— Ты не посмее…

Я посмела.

Взмах — и первая порция дёгтя легла на идеально уложенные волосы мачехи. Она взвизгнула — нечеловечески, пронзительно — и отшатнулась, но было поздно. Чёрная жижа уже стекала по её лицу, по бархатному платью, заливала кружевной воротник.

Толстуха попыталась выбежать за дверь, но я схватила её за руку, дёрнула на себя — и остатки дёгтя выплеснулись прямо ей на голову, затекая под корсаж, капая с ресниц.

— Это, — сказала я, ставя пустое ведро на пол, — однозначно улучшит рост ваших волос. Поверьте моему опыту. Укрепляет луковицы, придаёт блеск и объём. Пользуйтесь на здоровье.

Я вытерла руки о мокрую сорочку, чувствуя, как липкая гадость всё ещё стекает по моей собственной голове, но мне было плевать. Мне было настолько плевать, что я готова была хоть сейчас идти к реке и мыть голову песком, лишь бы ещё раз увидеть их лица.

Мачеха стояла, вытянувшись в струну, с дёгтем, капающим с подбородка, и смотрела на меня с такой ненавистью, что я физически ощутила её, как холодный ветер.

— Ты ответишь за это, — прошептала она. — Ты ответишь за всё.

— Обязательно, — кивнула я, открывая перед ними дверь. — Завтра. После завтрака. Приходите со своими жалобами, когда я высплюсь. А сейчас — вон из моей комнаты. Обе.

Они вылетели в коридор, толкаясь плечами, и я захлопнула дверь, повернула ключ в замке и обессилено прислонилась к косяку.

Глаша всё это время сидела в углу, закрыв лицо руками — то ли от ужаса, то ли чтобы не рассмеяться. Когда дверь захлопнулась, она подняла голову, и глаза её блестели.

— Барышня… — выдохнула она. — Вы… вы их… Вот это да…