Флэшка

— Серьезно? — спрашиваю я у ремня. — Ты решил оставить меня без штанов?

Это не просто ремень. Это Экскалибур моих понедельников. Единственный аксессуар во вселенной, способный примирить мой слегка раздавшийся за последнее время таз с любимыми джинсами. То ли индийскими, то ли китайскими, а может и сварганенные таджиками в соседнем подвале, но сидящими идеально везде, кроме талии. Другие ремни лежат в шкафу мертвым грузом: один слишком широкий для этих шлевок, другой слишком узкий, третий — вообще плетеная фенечка из девяностых. А этот был последним бастионом цивилизации.

Делать нечего. Джинсы сползают при малейшем движении, превращая любой шаг в рискованный акробатический этюд. Я натягиваю спортивные штаны с растянутыми коленями — униформу абсолютного поражения — и выхожу на улицу.

Меллоремонт прячется через четыре дома, в полуподвальном помещении, пропахшем раскаленным металлом, пылью и чужим потом. Над дверью звенит колокольчик, который, кажется, не умолкал со времен распада СССР. Внутри — филиал чистилища.

Очередь состоит из трех человек, но выглядит как демографический срез всей страны. Первым стоит суровый дед в кепке, принесший сломанный ключ от сарая и приговаривая: «Мне бы зубило еще поточить». За ним, восседая на шатком стуле, угнездилась женщина с пакетом, полным разрозненных каблуков-шпилек, словно там внутри произошло массовое убийство манекенов из обувного. За ней – пацан лет десяти, сжимающий в руках машинку на пульте управления, у которой отвалилась какая-то жизненно важная шестеренка. Он смотрит на мастера с надеждой хирурга перед первой операцией.

Мастер — усатый мужик неопределенного возраста, чье лицо навсегда приняло форму вопросительного знака — сидит в углу и методично крутит что-то тисками. Звук «вжик-вжик-вжик» действует на мозги лучше любой медитации.

— Занимайте, граждане, — бурчит он, не поднимая глаз. — У всех форс-мажор. У кого жизнь развалилась, у кого каблук.

Я присаживаюсь на единственный свободный шатающийся табурет. Запах жженой сварки щиплет ноздри. Дед впереди начинает лекцию о том, что раньше металл был честнее, а сталь тверже. Я смотрю на свою пряжку, лежащую на ладони. Дешевый цинковый сплав, покрытый облезлой краской под старое серебро. На ней изображен оскалившийся волк. Сейчас, лежа отдельно от джинсов, этот волк выглядит сбитым на трассе енотом. Жалкое зрелище. Тридцать лет высшей нервной деятельности хватило ровно на то, чтобы купить ремень с блестящим дохлым койотом вместо застежки.

Моя очередь подходит через двадцать минут вечности.

— Пряжку менять или кожу переклепывать? — спрашивает мастер, взвешивая мой ремень в руке так, будто это мертвая змея.

— Пряжку, — вздыхаю я. — Желательно похожую, только... ну, рабочую.

Он уходит в подсобку и возвращается с новеньким куском металла. Похожий волк, только краска еще блестит наглостью заводского конвейера.

— Пятьсот рублей работа, пятьсот материал, — озвучивает приговор мастер, зажимая ремень в прессе.

— За кусок железа? — пытаюсь возмутиться я, хотя цена устраивает.

— За надежду, — отрезает он. — Надежду на то, что штаны сегодня не упадут.

Счет оплачен. Ремень ощущается непривычно легким и жестким. Я чувствую себя идиотом, совершившим паломничество ради двухсот граммов штамповки.

Неспешный путь домой занимает десять минут. Спортивные штаны висят мешком, напоминая о моем поражении. Подхожу к двери своей однушки. Вставляю ключ.

Поворачиваю. Раздается сухой щелчок, но замок не открывается. Железо цепляется за железо где-то глубоко в механизме.

Я дергаю сильнее. Ключ идет туго, со скрежетом, словно личинка замка набита песком вперемешку с битым стеклом.

— Да чтоб тебя! — шиплю я, налегая плечом на дверь. — Мы же вчера открывались!

После третьего рывка, сопровождаемого тихим матом и угрозой вызвать МЧС, механизм внезапно сдается. Замок клацает, дверь распахивается внутрь с каким-то обиженным скрипом.

Я делаю шаг через порог. И замираю.

Дом пахнет иначе. Не моим одиночеством, мокрыми тряпками и остывшим кофе. Воздух тяжелый, чужой, отдающий озоном, как после удара молнии, и едва уловимым запахом мужского парфюма. Дорогого и терпкого, какого у меня отродясь не было. Первые две секунды мозг отказывается этому верить. Он включает режим энергосбережения: «Просто сквозняк». Но затем реальность обрушивается на затылок ледяным водопадом. О, боже! В квартире полнейший кавардак, который встречает меня ласково, но настойчиво.

И это не пьяный дебош и не ограбление наркоманов в поисках заначки. Вещи не разбросаны хаотично, как бывает, когда очень спешишь. Их разбрасывали аккуратно, методично, хоть и, да, очень торопливо.

Диванные подушки вскрыты, но не порезаны, а расстегнуты. Одежда и белье из шкафа и комода сброшено на пол, при этом каждую вещь явно встряхивали. Постельное белье сброшено на пол. Мой ноутбук лежит на полу и жесткий диск отсутствует. Причем он выдран с мясом – шлейф болтается тонкой серой кишкой. Кухня тоже перевернута - ящики тумбы выдернуты, ложки, вилки, погнутый половник — всё сметено на пол одним движением руки. И даже холодильник приоткрыт.

Мой мозг лихорадочно бьет в колокол. Получается, пока я сорок минут гулял по району, спасая свои джинсы от падения на глазах у общественности, кто-то пришел сюда. Но зачем?! У меня ничего нет! Я не коллекционер антиквариата, у меня нет высоких заработков, я не обладаю ценными предметами!

Я медленно отступаю на шаг назад, все еще стоя в прихожей. Воздух вдруг становится густым. Я пытаюсь сделать вдох, но грудную клетку сдавливает невидимый обруч. Легкие горят. Сердце не просто колотится — оно пытается проломить ребра изнутри, уйти в горло и там захлебнуться паникой. Колени становятся ватными.

Я отступаю еще на шаг назад, пятясь к входной двери, спотыкаясь о собственную куртку, уроненную на пол. Дышу мелко, часто, заглатывая воздух, как выброшенная на берег рыба. Голова идет кругом, стены прихожей начинают сужаться. Сейчас меня стошнит прямо на этот затертый линолеум тесной прихожей.

Так что это такое?! Ограбление?! И что делать?! Звонить ментам? Я автоматически поднимаю куртку с пола и натягиваю на себя. Натыкаюсь в кармане на флэшку. Шарю дальше по карманам, доставая и кладя обратно ключи, кошелек, паспорт, телефон…

Что я делаю?! Зачем? Надо же сообщить! Куда?! Я буквально вываливаюсь на лестничную клетку и прислоняюсь к холодной шершавой стене. Так! Успокаиваемся! Конечно надо просто набрать «112» и сказать, что ко мне вломились, пока меня не было. Ну а дальше… А что дальше? А дальше не моя забота! Дальше забота ментов.

Я сползаю по шершавой стене на корточки. Бетон лестничной клетки ледяной даже сквозь плотную ткань спортивных штанов, но это хорошо. Холод отрезвляет. Вырывает из ватного тумана паники хотя бы на миллиметр.

Руки трясутся так, что телефон кажется мокрым куском мыла. Я с третьей попытки попадаю в иконку трубки. Гудки длинные, тягучие, как жвачка.

— Служба спасения. — женский голос на том конце провода звучит абсолютно стерильно, словно его синтезировали роботы для озвучивания объявлений в метро.

— У меня… — я сглатываю комок сухой слюны. Горло не работает. — В мою квартиру… залезли. Пока меня не было. Пришлите полицию.

— Пострадавшие есть? - я мотаю головой, отвечаю «Нет».

— Адрес?

Я называю улицу, дом, квартиру. Собственный адрес звучит как координаты чужого бедствия.

— Оставайтесь на месте. Полиция скоро будет. Никому не открывайте, кроме сотрудников полиции.

Гудки. Писк отбоя бьет по барабанным перепонкам. Ощущаю себя участником сериала, который я никогда не смотрел.

Время перестает быть линейным. Оно превращается в густой кисель. Я смотрю на часы. Секундная стрелка дергается рывками, как муха в паутине. Проходит час? Или пять минут? Кажется, что вечность…

Я пытаюсь встать, но ноги не слушаются. Ватные, чужие ходули. Но я все же поднимаюсь, толкаю дверь в свою квартиру. Запах снова ударяет в лицо раньше, чем я делаю шаг внутрь. Тот самый озон и чужой парфюм. Реальность окончательно теряет плотность. Стены комнаты начинают дышать. Обои в мелкий цветочек колышутся, словно от сквозняка, которого нет. Лампа под потолком светит слишком ярко, выжигая тени, и от этого кавардак выглядит театральной декорацией. Как будто кто-то очень старался создать видимость погрома, но забыл добавить хаоса.

… Дальнейшее – словно в тяжелом тумане. Прибыла полиция, они осматривают квартиру, опрашивают меня – все как-то отстраненно, словно я смотрю кино на старой затертой киноленте, где сам же и участвую. Все происходящее – как будто не со мной, как будто я наблюдаю за всем со стороны.

Меня опрашивают, записывают, фотографируют беспорядок в квартире … Я с трудом соображаю, что ничего не пропало, кроме жесткого диска от ноута…

…Всё нереально. Я зритель в кинотеатре. Сейчас включат свет, я выйду на морозный воздух октября, куплю шаурму и пиво. Пора нажимать стоп. Фильм стал слишком страшным. Но пленка продолжает крутиться.

Полиция уже уехала, а я все сидел на кухне, уставившись в пол и не мог прийти в себя.

Глава 2.

Понедельник встретил меня не дождем, а какой-то мелкой, мерзкой взвесью в воздухе. Небо над городом окончательно прохудилось, выдавая серую морось, которая даже не падает — она просто висит в пространстве, пропитывая одежду насквозь за первые тридцать секунд.

Обычно это меня расстраивает и тяготит. Хотя понедельничная рутина работает как бронежилет: встал, почистил зубы, кофе, двадцать минут пешком, не смотря на погоду, офис. Но сегодня эта броня дала трещину еще на этапе «встал». И даже отвратительную погоду я не замечаю, погруженный в свои невзгоды.

Вчерашнее воскресенье выбило из колеи не фактом взлома — хотя вид вспоротого дивана и выдранного с мясом жесткого диска до сих пор стоял перед глазами призрачным стоп-кадром. Нет, пугало другое. Нарушение физики вещей. Кто-то вошел в мою раковину. В ту единственную точку на карте мира, где правила устанавливал я (точнее, их отсутствие).

Хаос в этой раковине был исключительно моим – носки под диваном, джинсы на ковре, грязная посуда по нескольку дней, холодильник без продуктов… А мои «гости» переставили хаос по своему уставу. И самое жуткое — они ничего не взяли. Ни телевизор, который стоил мне трех месяцев жизни без обедов, ни даже ноут целиком. Только «хард» из него. И все это делало вторжение не кражей, а диагнозом. Мне казалось, что я болен чем-то, о чем не знаю.

Весь вчерашний вечер после полиции прошел в режиме зомби – все, что я делал, происходило на полном автомате, без осмысления действий и не оставляло в памяти никаких следов…

Спать так и не получилось. Организм отказывался отключаться в помещении, которое больше не было безопасным. Каждый скрип старого паркета казался шагами вернувшихся гостей. Я промучился до утра, таращась в потолок, пока не раздалась оглушающая трель будильника. На работу я пришел хмурый, небритый, с лицом человека, которого ночь протащила лицом по наждачной бумаге. Я пах унылым отчаянием.

Колька уже был на месте, но, глянув на меня, благоразумно молчал. Видимо, считывал исходящие от меня волны первобытной агрессии. Монитор загорелся. Таблица Excel встретила меня рядами цифр, которые сейчас выглядели не как символ бессмысленности бытия, а как насмешка. Какая разница, подтянуты ли показатели квартала, если твой личный периметр безопасности прорван?

Поглазев бессмысленным взглядом на монитор, я решил сходить к айтишнику с незнакомой флэшкой.

Системный администратор Толик обычно сидит на удаленке, но по понедельникам присутствует.

— Пойду к Толику, — бросил я в пространство, обращаясь скорее к спинке кресла, чем к Кольке.

Тот лишь кивнул, не отрываясь от монитора. Ему любые прогулки к сисадмину всегда казались паломничеством к святым мощам.

Кабинет айтишников находился в конце коридора, за пластиковой дверью матового стекла, на которой кто-то криво наклеил скотчем распечатку: «Серверная. Стучать три раза, пароль "Сим-сим". Кому очень надо — звоните 345».

Толик сидел внутри, взгромоздив ноги в начищенных до блеска туфлях на системный блок. На ушах у него были массивные наушники с подсветкой, лицо освещено синеватым светом трех мониторов. Он рубился во что-то космическое, азартно лупя по клавиатуре. Окружающий мир для него существовал только в моменты перезагрузки патчей.

Вообще, наш сисадмин внешне воплощал собой антагонизм всех айтишникам мира. Он всегда был гладко выбрит, с аккуратной стрижкой, в наглаженной одежде. Приходя в офис, если на улице была слякоть, он переодевал обувь. Кроме этого он был женат и имел двоих маленьких дочек-близняшек.

Я подошел вплотную и постучал костяшками пальцев по столу. Раз, два, три.

— Сим-сим, мать твою, открой панель задач, — сказал я сухо.

Толик вздрогнул, чуть не свалившись со своего вращающегося трона. Выдернул один наушник. Из второго полилась эпическая оркестровая музыка, тут же захлебнувшаяся тишиной.

— О! Алексус! Ты че такой красивый? — он принюхался. — Бухал все выходные? От тебя несет тревогой и заблудшими душами.

— Хуже. Я жил, — со вздохом ответил я. — Причем, как-то с душами не задалось.

Я вынул из кармана флэшку и протянул Толе.

— Твоя?

Толик склонил голову набок. Его взгляд профессионала мгновенно изменился. Ушла расфокусированность геймера, включился сканер.

— Вообще у меня таких полный стол. Э-э… Дай-ка глянуть.

Я положил черную флэшку на гору старых процессоров, выполняющих роль пресс-папье.

— Самое смешное, что она не моя. Но хотелось бы понимания, что на ней.

Толик посмотрел сначала на пластиковый прямоугольник, потом на мое лицо, широко улыбаясь.

— Не твоя? А у кого спер?

— Нашел, — отрезал я. — Посмотри структуру папок. Не запускай экзешники. Просто скажи, что там. И главное... можно ли узнать, когда и где эту штуку форматировали в последний раз? Или куда она втыкалась?

Толик осторожно, двумя пальцами, будто змею, поднял флэшку. Поднес к свету лампы.

— Вот ты грамотный… Гхм… Интересная штучка, — пробормотал он. — Корпус монолитный, залитый смолой. Дешевка снаружи, но потроха могут быть интересными. А зачем тебе время последнего подключения? Решил восстановить хронологию своих измен бывшей?

Я пожал плечами и ответил:

— Просто я не в меру любопытный.

Толя сунул флэшку в комп и задвигал «мышкой». Флэшка распахнула свои объятия…

— О как! – воскликнул Толик и повернулся ко мне.

— Дружище! Это чей-то «эйпик». У кого спер, говорю?

— Тлять! Толя! Переводи сразу с айтишного на русский! – воскликнул я.

Толя почесал затылок и разразился речью:

— Ну, короче, эта флэшка по сути дела токен. На ней записан закрытый ключ электронной подписи. При всем при этом его нельзя скопировать. Тут имеется «эскиз»… м-м… э-э… сэкэзэи… ну, средство криптографической защиты информации, встроено прямо в сам токен. Секешь?

Я не сек абсолютно, но кивнул. Толик продолжил:

— Так вот. Соответственно, это означает, что криптографические операции выполняются непосредственно на самом флэшке, а не через программный криптопровайдер на компе. Итак, мы имеем «эпик» в токене с «эскизом». Ну… Это… Повторяю — у нас тут защищённый электронный носитель со встроенным средством криптографической защиты информации и неэкспортируемым закрытым ключом электронной подписи. Обычно это используется для «дуба». Ну… для дэбэо. Э-э… Для дистанционного банковского обслуживания.

Толя замолчал, глядя на меня ясными глазами. А мне казалось, что он только что чихал алфавитом, орошая буквами мой мозг.

— Толь, а теперь еще раз и прям вот на русском, по обывательски, для умственно отсталых, для детей младше трех лет, для перенесших в детстве болезнь Дауна на ногах… Что это? – я ткнул пальцем в флэшку.

Толя тяжко вздохнул, глядя на меня ласковым взором санитара и вымолвил:

— Это надёжно защищенный ключ от банковского счёта. Скопировать не возможно. Стереть не возможно. Использовать только в совокупности со специальной программой. Вход в нее обычно запаролен, причем сначала сама прога, потом юзерский вход и подтверждение операции входа, чаще через тут же генерируемый случайный набор букв и цифр, отправляемый на телефон.

Я молчал, переваривая информацию. Мозг лихорадочно шуршал, но не мог выдать удобоваримой версии – от куда у меня это? А Толя тем временем открыл единственно открываемый файл, с той самой абракадаброй, которую я уже видел.

— Ну вот, видишь, владелец этого дела и, скорей всего, банковского счета, некто Громов. Ну, остальное содержимое флэшки зашифровано, и просто так прочитать его в текстовом редакторе не выйдет. Ты этого Громова знаешь?

— Толь… А-а… М-м… Это… То есть вся эта… Ну, вот это – это как ключ к сейфу? И оно никак не читается, не взламывается? – проблеял я.

— Ну, как бы тут важна физическая защита самого токена, то есть вот этой флэшки, ну и безопасность компа, на котором ее используют. И если вдруг на компе затесалась некая хитрая прога… Ну, то есть можно перехватить управление в сам момент подписания документа. Но это не просто и, как правило, такую прогу занести в определенный комп – это надо попотеть изрядно. Так от куда у тебя эта флэшка? И кто такой Громов?

Я пожал плечами и ответил:

— Хрен его знает, кто такой Громов. Флэху нашел у себя в кармане неделю назад. Кинул дома и забыл. Думал твоя, мол, ты оставил у нас в кабинете, а я автоматом в карман сунул.

— Это точно не моя. – ответил Толя, клацая клавиатурой. – Ну, кое что тут можно выудить. Вот, саму флэшку открывали… ага… неделю назад…

— Это как раз я.

— Ага. И вот до этого… Ух ты! В течении нескольких дней по нескольку раз. Кто-то активно юзал счет. – усмехнулся Толя. – А до этого… Вот, до этой непомерной активности… Ну, вот целый регистр… Да, два-три раза в месяц. Короче, у меня складывается впечатление, что в один прекрасный момент хозяин этого ключа лишился его, а тот, кто его лишил, не смог им воспользоваться. Вообще хозяин этой флэшки тупо остался без возможности пользоваться своим банковским счетом дистанционно. И, по сути дела, ему нужно будет переться в банк, доказывать, что он не верблюд и восстанавливать этот ключ. А до этого его, ну, счет, должны заблокировать.

С этими словами Толя закрыл окна на компьютере, вытащил флэшку и протянул ее мне. Я молча взял теплый прямоугольник и растеряно глядя на сисадмина, автоматом сунул флэшку в карман джинсов. А Толя тихо сказал:

— Знаешь, я бы избавился от нее. Это как-то… — он замолчал, выразительно глядя на меня.

Я молча кивнул и вышел от него. В голове был сумбур, похлеще мути на дне лагуны в шторм. Что это?! От куда это?! Какой банковский счет?! Какой ключ?! Кто такой Громов?! Как его ключ от его счета в каком-то банке оказался у меня?! Почему у меня?!

Весь остаток дня я провел в состоянии зыбкого, ватного морока. Таблица Excel перед глазами расплывалась в серое пятно, цифры плыли и не складывались в баланс.

Мозг лихорадило от неимоверных событий последних десяти дней — труп на асфальте, найденная флэшка, серый седан, взломанная квартира, менты, и вишенка на торте — банковский токен в моем кармане, котрым оказалась та самая найденная флэшка! Круг замкнулся? А это круг? Но если это круг, то все эти события связаны?! Господи… Картинка получалась уродливой, непонятный пазл, смазанный коллаж. И кто такой Громов? И почему его ключ от сейфа оказался в моей куртке? И еще — а где сам Громов? Лежит в лесополосе с простреленной головой? Сидит на жестком табурете в ржавом гараже с отрезанным ухом и несколькими пальцами, отказываясь подписать дарственную? А пытают его те злодеи, которые вчера перевернули мою квартиру?

От таких мыслей меня знобило. Колька периодически косился на меня из-за своего монитора, но благоразумно молчал. Видимо, моя небритая физиономия цвета офисной штукатурки, да весь мой безумный вид, отбивал всякое желание обсуждать унитазы.

А мне хотелось просто лечь лицом в стол и дождаться пятницы. Или конца света. В моем текущем положении это были почти синонимы.

18:00. Свобода пахла мокрым бетоном и безысходностью. Я вышел из стеклянных дверей офиса, натягивая воротник куртки до носа. Октябрь окончательно сошел с ума, превратившись в гигантскую посудомоечную машину.

Дойдя до «Магнита», я решил, что в моем состоянии и в такую промозглую погоду простор необходимо принять что-то крепкое и согревающее. Поэтому я решительно нырнул в светлое нутро магазина.

Выйдя из него с пакетом, в котором покоилась бутылка виски, банка маслин, пол-палки колбасы и нарезной батон, я услышал женский голос:

— Ой, вы уронили! – при этом меня кто-то несильно взял за руку чуть повыше локтя.

Голос был тихим, но прозвучал чуть ли не над ухом. Я вздрогнул и резко обернулся, готовый либо дать по зубам, либо броситься бежать, нелепо размахивая пакетом из «Магнита».

Она стояла вплотную. Девушка среднего роста, стройная, словно струна. На ней было классическое зеленое пальто — оттенок темного бутылочного стекла, — под которым виднелись синие джинсы. Коричневая сумка через плечо, аккуратные коричневые осенние сапоги. Черные волосы собраны в тугой пучок на затылке. Ни капли макияжа. Лицо абсолютно спокойное. Никаких кричащих деталей. Она выглядела обычной сотрудницей банка или менеджером по закупкам, идущая с работы. Но глаза... Темные, почти черные, они смотрели на меня не с интересом прохожего, а с холодным, оценивающим вниманием хирурга.

— Тихо, — сказала она одними губами, хотя вокруг шумел вечерний город. — Не делайте резких движений. Не пугайтесь.

— Э-э… Пардон? — вымолвил я, не понимая, что происходит.

— Сейчас нет времени. Идите за мной. Быстро. Я все объясню.

Это была не просьба. Это был приказ, облеченный в форму вежливого предложения. Она даже не смотрела на меня, её взгляд скользил поверх крыш машин, сканируя парковку.

— Куда идти? Вы кто? Вы из полиции? — ляпнул я первое, что пришло в голову. Голова отказывалась работать.

Она коротко, раздраженно мотнула головой.

— Нет. Я жу… Не важно. У вас ведь эта штука с собой? Флэшка?

Сердце рухнуло куда-то в желудок. Ноги стали ватными. Холодный пот выступил на спине под рубашкой.

— Откуда… Вы от Громова?

— Нет, скорей наоборот. — почти шепотом сказала она ровным голосом, но в котором прорезался металл. — Флэшку вы нашли в позапрошлую пятницу в правом кармане куртки. И если она у вас, то вы не просто в опасности. Вы в большой опасности. Прямо сейчас. Каждая секунда здесь может стоить вам жизни. Шагайте за мной.

Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и пошла прочь от входа, в сторону дворов, быстрым, пружинящим шагом. Не оглядываясь. Словно была уверена на сто процентов, что я побегу следом, как щенок. И я побежал.

Логика отключилась. Остался только животный инстинкт. Этот тон. Эта уверенность. Человек, который знает про правый карман. Девушка, которая выглядит слишком собранной для паникующей прохожей.

Мы свернули за угол «Магнита», прошли мимо мусорных баков, срезая путь через служебную зону. Каблуки её сапог четко цокали по мокрому асфальту. Мой пакет с продуктами болтался в руке мертвым грузом.

Она вывела меня на небольшую служебную стоянку, заставленную размокшими коробками и пустыми паллетами. Здесь было темно, свет фонаря бил сквозь голые ветки деревьев, создавая рваный узор теней.

И тут я увидел его. Серый седан! Тот самый, мерзкого цвета. Переднее крыло с вмятиной, покрытой грязью и следами чужой краски. Он стоял в самом дальнем углу парковки, приткнувшись носом к бетонному забору.

Девушка подошла к водительской двери. Пискнула сигнализация — короткий, тревожный звук, разрезавший тишину двора. Она открыла дверь, повернулась ко мне и кивком головы указала на пассажирское сиденье. Взгляд её черных глаз говорил яснее любых слов: «Садись. Или оставайся здесь. Выбор твой, но во втором случае жить тебе осталось ровно столько, сколько потребуется тому человеку в тени вон того тополя, чтобы нажать курок».

Я смотрел то на нее, то на помятое крыло. Разум орал благим матом: «Лёша, это ловушка! Тебя везут убивать!». Но ноги сами сделали шаг. Рука легла на холодную ручку двери. Я забрался внутрь. Захлопнул дверь. Звук металла о металл прозвучал как лязг тюремной решетки. В машине пахло старой кожей, дешевым платиком и едва уловимым запахом женских духов, горьковатых, полынных.

Девушка села за руль. Блокировка дверей щелкнула автоматически, отрезая нас от улицы. Двигатель завелся бесшумно. Седан мягко тронулся с места, выезжая со стоянки. Мы ехали вглубь промзоны, удаляясь от ярких витрин и людных улиц, туда, где октябрь чувствовал себя полноправным хозяином.

В салоне висит густая, звенящая тишина, которую нарушает только монотонное шуршание дворников по стеклу и глухой гул мотора. Я вжимаюсь в пассажирское кресло, стараясь занимать как можно меньше места. Руки мертвой хваткой сжимают ручки над дверью — два бесполезных поручня для труса. Пакет с продуктами забыт на полу; кажется, банка консервированного горошка перекатывается туда-сюда в такт поворотам.