Дом Белой Луны

Дом Белой Луны

Книга вторая

Пролог

Он стоял в чреве старой башни, и тьма вокруг была не просто отсутствием света — она была живой, влажной, дышащей. Фома провёл ладонью по шершавому камню, ощущая, как холод просачивается сквозь трещины, словно сама кладка сочилась вековой сыростью. Здесь, в этом забытом бастионе посреди болот, время текло иначе — густо, медленно, как топкая жижа, что подступала к подножию стен.

Он поднял голову. Сквозь пролом в своде сочился призрачный свет — не лунный, не звёздный, а тот особенный, зеленовато-бледный, какой бывает лишь над гнилыми топями, где сама земля источает мертвенное свечение. Башня молчала, но в её молчании слышалось эхо давно умолкших голосов — возможно, прежних хозяев, возможно, жертв.

Фома опустился на корточки и извлёк из складок своего чёрного балахона две стеклянные бутылки. Тёмная, почти чёрная жидкость в них была неподвижна. Кровь душегуба. Кровь серийного убийцы. Последнее, что связывало его с Древним лагерем, с прошлой жизнью, с человеческой слабостью, которую он давно перерос. Теперь он был высшим вампиром, Бароном Древнего Лагеря, повелителем ночи — и всё же какая-то часть его, та самая, что когда-то звалась просто Фомой-ремесленником, подсказывала: не бери с собой всё. Оставь якорь. Оставь резерв.

Он осмотрел стены. В углу, там, где винтовая лестница уходила вверх, каменная кладка пошла трещиной, и образовалась неглубокая ниша — достаточно глубокая, чтобы спрятать две бутылки, и достаточно незаметная, чтобы случайный взгляд скользнул мимо. Фома бережно уложил стекло в каменное чрево, присыпал сверху трухой, куском отвалившейся штукатурки. Теперь здесь, в этом забытом месте, хранился его неприкосновенный запас — две порции живой крови, которые однажды могут стать спасением.

Он выпрямился. Интерфейс молчал — да и что ему было говорить? Все характеристики достигли потолка, мана была бесконечна, а здоровье… здоровье теперь измерялось не ударами сердца, а жаждой, которая пока что мирно дремала в груди, насыщенная кровью Барона Разеса. Фома коснулся рукой груди — там, под чёрной тканью, не билось ничего. Тишина. Абсолютная, мёртвая тишина внутри.

Он шагнул к выходу — пролому, заменявшему дверь, — и замер на пороге.

Болота открылись перед ним во всей своей удушающей, невыразимой тоске.

Никогда прежде он не видел такого неба. Оно было серым, как старая мешковина, и висело так низко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Над бескрайним пространством стоячих вод и гниющих кочек стелился зеленоватый туман — не просто дымка, а плотная, осязаемая пелена, пропахшая гнилью и чем-то сладковатым, похожим на запах разлагающейся плоти. Туман этот не был неподвижен: он медленно колыхался, перетекал с места на место, словно дышало само болото, и в этом дыхании чудилась угроза.

Кваканье лягушек разносилось над топью — но не то звонкое, бодрое кваканье, какое можно услышать летней ночью у чистого пруда. Здесь лягушки кричали глухо, надсадно, с хрипотцой, будто захлёбывались болотной жижей. Их голоса сливались в монотонный, ритмичный хор, похожий на биение больного сердца, и этот хор не умолкал ни на секунду, проникая в самые кости, обволакивая сознание липкой паутиной первобытного страха.

Фома перевёл взгляд. Повсюду, насколько хватало глаз, из мутной воды торчали деревья — мёртвые, скрюченные, почерневшие. Их стволы были покрыты слизью и наростами, похожими на язвы, а голые ветви тянулись к небу, точно руки утопленников, молящих о спасении. Некоторые деревья ещё сохранили остатки листвы, но и она была не зелёной, а какой-то серо-бурой, тронутой тлением, и свисала с веток безжизненными клочьями, словно волосы покойников. От каждого дерева веяло смертью, и казалось, что они не просто растут из болота, а медленно в него погружаются, умирая второй смертью.

Между кочками, покрытыми чахлой травой и ядовито-зелёным мхом, блестели оконца воды — чёрной, маслянистой, неподвижной. Временами на поверхности вспучивался пузырь, лопался с влажным чмоканьем, и в воздух поднималось облачко зеленоватого пара. Где-то вдалеке раздался тяжёлый всплеск, и по воде пошли круги — нечто крупное, скрытое под толщей, шевельнулось и замерло.

Болотные крокодилы. Фома заметил одного: он лежал на илистой отмели, полупогружённый в грязь, и его бугристая спина напоминала замшелое бревно. Чешуйчатая броня отливала болотной зеленью, а холодные, немигающие глаза с вертикальными зрачками следили за всем и ни зачем одновременно. Крокодил не двигался, но в этой неподвижности таилась абсолютная, доведённая до совершенства готовность к броску. Рядом с ним, в мутной воде, колыхалось нечто ещё более крупное — массивная туша, угадывающаяся лишь по смутному силуэту и двум бугоркам-ноздрям, выставленным над поверхностью.

Чуть дальше, на ветке полусгнившего дерева, свернулась кольцами огромная змея. Её тело, толщиной с человеческий торс, отливало маслянистым блеском, а чешуя была цвета старой бронзы с тёмными разводами. Змея висела неподвижно, точно лиана, но треугольная голова с немигающими жёлтыми глазами была повёрнута в сторону башни. Она смотрела. Ждала. И Фома кожей ощутил холодный, расчётливый интерес, исходивший от этой твари.

Воздух над болотом гудел. Болотные шершни — толстые, с палец величиной, с чёрно-зелёными полосатыми брюшками и прозрачными крыльями, бьющими с низким, вибрирующим звуком, — носились над кочками, сталкивались, дрались, жалили всё живое, что попадалось на пути. Их гнёзда, похожие на серые наросты, свисали с мёртвых деревьев, и каждое такое гнездо было окружено облаком разъярённых насекомых. Одно неосторожное движение — и это облако обрушится на жертву тысячей ядовитых жал.

Фома вдохнул — и тут же пожалел об этом, потому что вместе с воздухом в лёгкие проникла вся гнилостная сырость болота: запах разлагающейся растительности, застоявшейся воды, металлический привкус тины и что-то ещё, сладковатое и тошнотворное, — запах смерти. Запах безысходности.

Он опустил взгляд под ноги. Прямо от порога башни в туман уходила каменная дорожка — узкая, выложенная из грубо отёсанных плит, потемневших от времени и покрытых слизью. Она змеилась между топей, местами уходя под воду, местами всплывая вновь, и исчезала в зеленоватой дымке далеко впереди. Вдоль дорожки, через равные промежутки, торчали из грязи покосившиеся столбы, увенчанные металлическими чашами. В чашах горели факелы — но не обычным, живым огнём. Их пламя было зеленоватым, холодным, колдовским. Оно не трепетало на ветру, потому что ветра здесь не было вовсе, а лишь ровно, гипнотически мерцало, отбрасывая на мутную воду дрожащие изумрудные блики. Эти огни не рассеивали мрак, а скорее сгущали его, создавая вокруг себя ореолы призрачного, нездорового свечения.

В этом свете Фома увидел их.

Людоеды.

Далеко, у самого края видимости, на островке посреди топи, стояли три фигуры. С первого взгляда их можно было принять за людей — но лишь с первого. Они были огромны: каждый ростом под два с половиной метра, а то и больше. Их тела, лишённые какой-либо одежды, казались вылепленными из грубой, необожжённой глины. Кожа — если это можно было назвать кожей — висела на них отвратительными складками, тяжёлыми, бугристыми, как будто существа эти когда-то были ещё крупнее, а потом иссохли, оставив лишь костяк и этот чудовищный кожаный мешок. На ощупь она, должно быть, напоминала мозоль — твёрдую, ороговевшую, лишённую чувствительности. В некоторых местах кожа лопнула, и в трещинах виднелось что-то чёрное, шевелящееся — не то внутренности, не то паразиты, гнездящиеся в живом доспехе.

Их лица — о, их лица были обращены в сторону башни. Глубоко посаженные глаза горели тусклым, голодным огнём, а рты, усеянные редкими жёлтыми зубами, приоткрывались в беззвучном дыхании. Они не двигались. Они просто стояли и смотрели. Твари болот, порождённые Пеленой, а может, и чем-то более древним. Они не носили оружия, потому что их руки, заканчивающиеся массивными, похожими на кувалды кулаками, сами были оружием, способным размозжить череп одним ударом.

Фома смотрел на них, и даже его вампирское сердце, безмолвное и холодное, сжалось от гадливого, леденящего чувства. Не страх. Нет. Страх — это для живых. Это было нечто иное — предчувствие. Знание того, что эти твари не нападают первыми лишь потому, что ждут. Что они здесь, на болотах, — хозяева, а он — пришелец, незваный гость, ступивший на их земли. И где-то там, в сердце топей, их гораздо, гораздо больше.

Он перевёл взгляд вдаль, туда, куда вела каменная дорожка. Там, над туманом, на фоне вечно серого неба вздымались скалы. Чёрные, отвесные, они поднимались из болота, словно клыки какого-то исполинского зверя, погребённого под землёй. И на этих скалах, врезанные в камень, вырастая из него, громоздились стены и башни Дома Белой Луны. Их очертания были суровы и аскетичны: ни шпилей, ни статуй, ни украшений. Только камень — чёрный, блестящий от сырости, иссечённый временем и магией. Узкие окна-бойницы светились бледным, мертвенным светом — тем самым зеленовато-белым, что струился и от факелов на дорожке. Казалось, будто сама крепость источает это сияние, будто она — гигантский гниющий гриб, прилепившийся к скалам и пульсирующий в такт дыханию болота.

Ворота цитадели были едва различимы в тумане — две массивные створки, окованные металлом, над которыми тускло, горел какой-то символ. Расстояние до них было обманчивым в этом мареве: могло быть несколько сотен шагов, а могло быть и несколько вёрст. Дорожка уходила в зелёную мглу, и Фома знал, что каждый шаг по ней будет шагом в неизвестность.

Тишина висела над болотами — та особенная, давящая тишина, которая наступает, когда смолкают даже лягушки. В этой тишине каждый звук казался преувеличенным, угрожающим. Собственное дыхание. Шорох балахона. Скользкий хлюп воды под каменной плитой. И где-то там, за пеленой тумана, — едва уловимый, низкий, гортанный рокот. Не то звериный рык, не то голос людоедов, перекликающихся друг с другом.

Фома оглянулся на башню. Последний оплот знакомого мира. Там, в Древнем лагере, у него были союзники: Марта, Крест, Бьёрн, Коржик. Там он был Бароном, повелителем, вершителем судеб. Здесь же, на Болотах, его могущество было под вопросом — не потому, что он стал слабее, а потому, что сама земля здесь была враждебна. Она источала древнюю, первобытную силу, не подвластную никому — ни вампирам, ни магам, ни людям. Здесь всё подчинялось Болотам. И Дом Белой Луны, возвышающийся над топями, был не просто замком вампиров — он был сердцем этого гнилого, умирающего мира.

Он шагнул на каменную дорожку. Плита под ногой качнулась и ушла в воду, но Фома удержал равновесие — ловкость в сто единиц давала о себе знать. Факел слева от него вспыхнул ярче, словно почувствовав его присутствие, и в этом зелёном свете тени метнулись прочь. Где-то справа, в камышах, что-то зашуршало, затихло. Людоеды на дальнем островке не двинулись с места, но их головы медленно повернулись, провожая его взглядом.

Фома не оглядывался. Он шёл — высший вампир, Барон, повелитель шести кругов магии, обладатель абсолютной невидимости и клинка из чистой тьмы. Он шёл, и его босые ступни бесшумно касались холодных, склизких камней. Впереди, за пеленой тумана, ждал Юверин. Ждала вторая Великая Сфера. Ждало обещание, данное Гадару.

Но сейчас, в этот самый миг, на этой узкой дорожке между топью и тьмой, Фома вдруг ощутил то, чего не чувствовал давно. Ощутил себя маленьким. Не слабым — нет, сила по-прежнему бурлила в каждой клетке его мёртвого тела. Но маленьким — затерянным в чужом, враждебном мире, где даже воздух был пропитан безысходностью. Где каждый камень, каждое дерево, каждая капля тумана словно шептали: «Ты здесь чужак. Ты здесь никто. Ты умрёшь здесь, как умирали сотни до тебя».

Он улыбнулся — криво, по-волчьи.

Посмотрим.

И туман сомкнулся за его спиной.

Глава 1

Легенда родилась не на ходу — Фома выстраивал её шаг за шагом, пока шёл по каменной дорожке сквозь туман. Он знал: Дом Белой Луны не принимает чужаков просто так. Каждого проверяют, каждого прощупывают — вампирским чутьём, древней магией, ментальными допросами. И пусть Великая Сфера даровала ему не только Истинную невидимость, но и способность скрывать саму свою суть, легенда всё равно требовалась. Потому что пустота — там, где должна быть аура, — сама по себе вызывает подозрения. Пустоту нужно заполнить.

Он — Фома, торговец из Пустошей. Тех самых Пустошей, что лежат далеко за пределами болот, за горами и высохшими руслами рек, — суровый край, где люди выживают, а не живут, и где караваны ходят только под охраной наёмников. Он — младший сын купеческого рода, не получивший наследства и решивший искать удачу сам. Собрал караван: три телеги с тканями, мехами и пряностями, нанял охрану из пяти мечников, взял проводника-полукровку, знавшего тайные тропы через Болота. Они шли к Древнему Лагерю — там, по слухам, за руду платили серебром, а серебро в Пустошах ценилось превыше всего. Но Болота не прощают. У Змеиной заводи, где вода чёрная и не отражает неба, на них вышли людоеды. Огромные, молчаливые, с кожей, похожей на дублёную мозоль. Охрана полегла в первые мгновения — стрелы не пробивали их шкуру, мечи оставляли лишь белые царапины. Телеги перевернули в топь. Проводника утащили в камыши, и его крик оборвался на самой высокой ноте. Фома бежал. Просто бежал, не разбирая дороги, пока не рухнул без сил на каменную дорожку, ведущую к Дому Белой Луны. И теперь он здесь — без товара, без денег, без людей. Просто человек. Просто торговец, которому некуда идти.

Эту историю он повторял про себя, пока шагал к воротам, оттачивая каждую деталь. Пустоши — достаточно далеко, чтобы никто не стал проверять. Торговля — достаточно скучно, чтобы не вызывать лишних вопросов. Людоеды — достаточно правдоподобно, потому что он видел их собственными глазами. А растерянность в голосе… её даже не придётся играть.

Ворота Дома Белой Луны выросли перед ним из тумана.

Это были не просто ворота — это был вход в иной мир. Две массивные створки, выкованные из чёрного металла, покрытые патиной древности и иссечённые рунами, горели в свете зелёных факелов тусклым, болезненным блеском. Створки были пригнаны к скальной породе с такой точностью, что казалось — они выросли из камня, а не были встроены в него. Над ними, высеченный прямо в скале, висел герб: белая луна, пронзённая тремя мечами, и капли крови, застывшие в камне. Под гербом — надпись на древнем языке, которую Фома не мог прочитать, но смысл её ощущался кожей: «Ты, входящий сюда, оставь надежду».

У ворот стояли двое.

Это были высшие вампиры — стражи, каких не встретишь в Древнем Лагере. Рослые, жилистые, с вытянутыми, словно у хищных птиц, лицами. Их кожа была бледной до синевы, и на скулах проступали тёмные вены, пульсирующие в такт невидимому сердцебиению. Глаза — глубоко посаженные, с багровыми зрачками, горящими холодным, оценивающим огнём, — смотрели на мир с тем особым высокомерием, какое бывает лишь у тех, кто считает себя вершиной творения. Их рты были чуть приоткрыты, обнажая длинные, желтоватые клыки — верхние и нижние, — которые не убирались, как у Гадара, а торчали постоянно, придавая лицам звериное, нечеловеческое выражение. Но самыми поразительными были их уши — длинные, заострённые, торчащие вверх и чуть в стороны, покрытые тонким слоем бледной кожи и сеткой голубоватых вен. Они двигались независимо друг от друга, ловя каждый звук, каждый шорох, доносящийся из тумана.

Броня на них была не из воронёной стали, как у стражи Барона. Это была кожа — толстая, бугристая, с характерным ромбовидным рисунком. Кожа болотного крокодила, вываренная в масле и усиленная металлическими вставками на плечах и груди. Наплечники, выкованные в форме крокодильих черепов, скалились мелкими зубами. Пояса, украшенные костяными пластинами, поддерживали ножны с длинными, узкими клинками.

Фома приблизился, и стражи одновременно повернули головы — движение было синхронным, почти механическим, словно ими управляла одна воля.

— Стой, — произнёс первый, и его голос был сухим, как шорох змеиной чешуи. — Кто ты?

Он шагнул вперёд и втянул воздух — долго, глубоко, с присвистом. Его ноздри, узкие и подвижные, затрепетали. Багровые глаза сузились. Он обошёл Фому по дуге, продолжая принюхиваться — к волосам, к балахону, к босым ступням. Его клыки блестели в зелёном свете. Он остановился напротив и заглянул Фоме прямо в лицо.

— Ты… — вампир осёкся. Его брови, тонкие и изогнутые, сошлись к переносице. Он принюхался снова — сильнее, резче, почти уткнувшись носом в щёку Фомы. — Я не чувствую тебя.

Второй страж, до того стоявший неподвижно, тоже приблизился и тоже втянул воздух. Их взгляды встретились — багровый с багровым, — и в этих взглядах читалось непонимание. Они видели перед собой существо: две руки, две ноги, голова, лицо. Но чутьё — безотказное чутьё древних охотников — молчало. Перед ними стоял не человек. Но и не вампир. И не зомби. Словно пустота обрела плоть.

— Я торговец, — произнёс Фома, и его голос дрогнул ровно настолько, насколько нужно для достоверности. — С Пустошей.

— Торговец? — первый страж снова сощурился. — И где же твой товар?

— На дне Змеиной заводи, — Фома опустил глаза, изображая горе. — Людоеды. Они напали на караван. Всех убили. Всё утопили. Я один уцелел.

Стражники переглянулись снова, и на этот раз в их взглядах промелькнуло нечто похожее на понимание. Первый сплюнул — длинный, вязкий плевок, зеленоватый в свете факелов, — и выругался сквозь зубы:

— Да чтоб их, этих людоедов! Уже обнаглели вконец. Раньше у Заводи не промышляли, а теперь, вишь, и туда полезли.

Он помолчал, потом добавил с кривой усмешкой, обнажившей дёсны:

— Но справиться с ними могут только Древние. Наши клыки их шкуру не берут — ни прогрызть, ни проткнуть. А Древние… — он махнул рукой. — Давно махнули на них. Считают, что людоеды — часть экосистемы. Мол, Болота сами разберутся.

Второй страж молчал, продолжая сверлить Фому взглядом.

— Ладно, — произнёс наконец первый. — Жди.

Он повернулся вполоборота и крикнул в темноту двора:

— Виго!

Эхо подхватило имя и понесло его куда-то в глубь цитадели. Прошла минута. Другая. Где-то вдали хлопнула дверь, зашуршали шаги по каменной крошке, и на свет вышел вампир, не похожий на стражей у ворот.

Виго был ниже ростом, но шире в плечах — кряжистый, сбитый, словно вытесанный из дубового пня. Его лицо было не таким вытянутым, как у стражей, и черты его казались почти человеческими — если бы не глаза. Один глаз у него был багровым, как у всех вампиров, а второй — мёртвым, белёсым, затянутым бельмом, рассечённым поперёк старым шрамом. Шрам этот уходил вниз, через скулу и челюсть, и терялся в вороте кожаного дублета, покрытого множеством карманов и ремешков. Уши у Виго были короче, чем у стражей, и одно из них было разорвано — не хватало верхней трети, будто кто-то когда-то вцепился в него зубами и не разжал.

Виго приблизился к Фоме и остановился в шаге от него. Его единственный живой глаз впился в лицо пришельца. Ноздри дрогнули. Он принюхался — раз, другой, третий, — и его бельмо, казалось, тоже уставилось на Фому, прожигая насквозь.

— Кто ты? — спросил он, и голос его был низким, гортанным, с хрипотцой.

Фома повторил легенду. Слово в слово. Виго слушал, не перебивая, и его лицо оставалось неподвижным. Когда Фома закончил, вампир долго молчал, перекатывая что-то во рту — не то мысль, не то проклятие.

— Ты странный, — произнёс он наконец. — Я тебя не чувствую.

— Я и сам себя не чувствую после нападения людоедов, — усмехнулся Фома, и усмешка вышла почти искренней.

Виго не ответил на усмешку. Он помолчал ещё немного, потом дёрнул плечом — движением, выражавшим то ли принятие, то ли безразличие.

— Ладно. В любом случае ты сначала должен пройти карантин. Такой порядок. Приказ Древних.

— Хорошо, — кивнул Фома.

Они вошли в ворота, и Дом Белой Луны открылся перед ним.

Это было место, которое никто не назвал бы домом.

Пространство за воротами представляло собой огромный двор, вымощенный всё теми же грубо отёсанными плитами, потемневшими от сырости и покрытыми липкой, чавкающей под ногами грязью. Двор был обнесён одной стеной — очень высокой, уходящей вверх на три десятка метров, сложенной из чёрного, будто обугленного камня. Стена эта была испещрена трещинами, из которых сочилась влага, и кое-где из щелей росли пучки бледного, бесцветного мха. По верху стены, через равные промежутки, горели всё те же зелёные факелы, и их призрачное пламя отбрасывало на двор дрожащие, изумрудные тени.

Строения внутри стен напоминали не жилые дома — тюремные бараки. Приземистые, прямоугольные, с плоскими крышами и узкими окнами, забранными коваными решётками. Окна эти не светились — они были чёрными, как глазницы черепа, и лишь в некоторых дрожал слабый, умирающий огонёк свечи. Стены строений были грубо оштукатурены, но штукатурка давно облупилась, обнажив серый, ноздреватый камень. Повсюду висела паутина — толстая, слоистая, провисшая под тяжестью мёртвых насекомых. Она опутывала решётки, углы, дверные проёмы. Ветошь, когда-то бывшая занавесками, свисала с окон грязными, истлевшими лохмотьями, и ветер — слабый, едва ощутимый — шевелил их, создавая иллюзию, будто за окнами кто-то стоит.

В центре двора, над всеми строениями, над стеной, над самим болотом, вздымался замок.

Он был чудовищен.

Чёрный, остроконечный, он вырастал из скального основания и устремлялся вверх, к самому небу. Его шпиль — тонкий, как игла, — касался Пелены. Той самой Пелены, что висела над всем Котлом. И там, где шпиль соприкасался с магическим куполом, по Пелене расходились медленные, ленивые волны — словно круги по воде от брошенного камня. Замок был оплетён паутиной так густо, что казалось, будто он закутан в серый саван. Ни в одном из его окон не горел свет. Он стоял мёртвый. Молчаливый. И от него веяло такой древней, неизбывной тоской, что даже вампирское сердце Фомы — безмолвное и холодное — на мгновение сжалось.

Фома отвёл взгляд от замка, чтобы не выдать себя. Это место не было крепостью. Это был склеп. Склеп, в котором вампиры играли в жизнь.

Виго, шедший впереди, свернул к одному из бараков. Это было приземистое каменное здание с одним-единственным входом — массивной дубовой дверью, обитой ржавыми железными полосами. Окна, забранные частыми решётками, были черны и безмолвны. У двери, опершись на древко алебарды, стоял ещё один вампир-страж — такой же бледный, с такими же длинными ушами, в такой же крокодильей броне. Он молча отступил в сторону, отпер дверь большим ключом и со скрежетом отворил её.

— Заходи, — бросил Виго.

Фома переступил порог.

Внутри было темно и сыро. Единственный факел, чадивший на стене, освещал голые каменные стены, покрытые плесенью, и земляной пол, усыпанный гнилой соломой. Воздух был спёртым, пропитанным запахом тлена и немытых тел. Вдоль стен, на грубо сколоченных лежанках, жались трое.

Это были низшие вампиры.

Жалкое зрелище. Первый — тощий, с ввалившимися щеками и безумными, бегающими глазами, — сидел в углу, обхватив колени руками, и раскачивался из стороны в сторону. Его кожа была землисто-серой, а клыки — жёлтыми и кривыми, как у старой собаки. Второй, более крепкий, лежал на лежанке, отвернувшись к стене, и его спина, обтянутая рваной рубахой, мерно вздымалась — он то ли спал, то ли пытался забыться. Третий сидел на корточках в самом тёмном углу и смотрел на вошедшего Фому немигающим, голодным взглядом. Его руки, покрытые язвами, дрожали, а из приоткрытого рта текла тонкая струйка слюны.

Они были сломлены. Опустошены. Обращены не для силы — для служения. Рабы. Пушечное мясо. Даже не люди больше — но и не вампиры. Так, недомерки, застрявшие между жизнью и смертью.

Фома прошёл к свободной лежанке и сел. Солома под ним захрустела и просела, выпустив облачко пыли. Он ждал. Он знал, что Виго ещё вернётся.

И Виго вернулся.

Дверь снова отворилась, и вошёл тот самый кривой вампир с бельмом. В руках он держал четыре предмета, позвякивающих металлом, — четыре амулета на цепочках из тусклого железа. Каждый амулет представлял собой круглую пластину с выгравированной луной — белой луной, пронзённой тремя мечами, — и по краю пластины шла вязь рун, пульсирующих слабым, болезненным светом.

— Слушайте меня, — произнёс Виго, и все трое низших вампиров мгновенно повернули головы. — Если вы хотите находиться в Доме Белой Луны, вы должны носить это. Таков закон. Без амулета вы — дичь. С амулетом — слуги. Выбирать не из чего.

Он подошёл к первому вампиру — тому, что раскачивался в углу, — и ловким, отработанным движением застегнул цепочку на его шее. Амулет вспыхнул на мгновение, и вампир задёргался, захрипел, но через секунду затих, опустив голову. Виго перешёл ко второму, к третьему. Каждый раз — та же вспышка, тот же хрип, то же безвольное затихание.