Дом Белой Луны

Наконец он остановился перед Фомой.

Их взгляды встретились — багровый и живой человеческий (Фома сохранял иллюзию обычных глаз). Виго помедлил долю секунды, потом накинул цепочку на шею Фомы и защёлкнул замок.

Фома не сопротивлялся.

В тот же миг перед его внутренним взором вспыхнул интерфейс. Но не тот привычный, послушный, что откликался на каждую мысль. Этот был красным — тревожным, пульсирующим, как рана.

[ВНИМАНИЕ! Надет Амулет Проклятия.]

[Блокировка магических способностей…]

[Мана: 0.]

[Заклинания кругов 1–6: недоступны.]

[Вампирские способности: Заблокированы.]

[Истинная невидимость: Заблокирована.]

[Вампирское обольщение: Заблокировано.]

[Удар Ночи: Заблокирован.]

[Меч Ночи: Заблокирован.]

[Призыв вампира: Заблокирован.]

[Активные эффекты: Бессмертие (сохранено).]

Всё исчезло. Магия, что текла в его жилах, — иссякла. Способности, что он получил от Гадара и Великой Сферы, — онемели, словно отрубленные конечности. Он потянулся внутрь себя, пытаясь нащупать привычную тьму, — и не нашёл ничего. Пустота. Глухая, бездонная, глумящаяся пустота.

Фома медленно, стараясь не выдать волнения, поднял руку и коснулся амулета. Металл был ледяным, противоестественно холодным — холоднее, чем его собственная мёртвая кожа. Он попытался поддеть цепочку пальцами, потянуть — но амулет даже не шелохнулся. Казалось, он прирос к коже, слился с ней, стал частью тела. Фома рванул сильнее — сто единиц силы, способных крушить камень, — и ничего. Амулет даже не нагрелся.

Виго наблюдал за его попытками с кривой, понимающей усмешкой.

— Не старайся, — произнёс он, и в его голосе прозвучало нечто похожее на сочувствие. — Только Древние могут снять этот амулет. Он проклят и зачарован. Пока ты носишь его, ты никто. Просто тень. Просто раб.

Он развернулся к выходу и, уже взявшись за ручку двери, бросил через плечо:

— А завтра ты начнёшь служить Дому Белой Луны. Отдыхай пока.

Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

Фома остался один среди трёх безмолвных, сломленных созданий, в тёмном бараке, пропахшем плесенью и отчаянием. Он сидел на лежанке, глядя в стену, и в его груди — там, где когда-то билось сердце, — медленно разгорался холодный, чёрный огонь.

Из князя — в рабы. Из Барона — в узника. Из повелителя ночи — в бесправного слугу.

Всё, чего он достиг в Древнем Лагере, всё, что он вырвал у судьбы зубами и когтями, — всё рассыпалось прахом в одно мгновение. Его сила, его магия, его вампирские дары — всё было при нём, но заперто, схвачено, сжато проклятым амулетом, который он сам позволил надеть на свою шею. Он сам вошёл в клетку. Сам склонил голову. Сам отдал себя в руки врагов.

«Я — высший вампир, — подумал он, и мысль эта была горькой, как полынь. — Я убил Барона. Я поглотил Великую Сферу. Я владею магией шестого круга. И я сижу в вонючем бараке, с цепью на шее, как пёс».

Он посмотрел на свои руки — бледные, с длинными пальцами, способные плести заклинания и дробить кости. Теперь они были просто руками. Руками раба.

Низший вампир в углу заскулил во сне. Факел на стене зачадил, затрещал, и пламя его дрогнуло, на мгновение погрузив барак в почти полную тьму.

Фома закрыл глаза.

«Ты хотел узнать, что ждёт тебя в Доме Белой Луны, — сказал он себе. — Вот оно. Ты узнал».

Но где-то там, под слоями отчаяния, под пеплом унижения, под холодным пеплом вампирской гордости, ещё тлел уголёк. Маленький. Упрямый. Тот самый, что когда-то помог ему выжить на Острове Слёз. Тот самый, что вёл его через Первое Кольцо, через тюрьму Бусаря, через шахты и Вольный Лагерь.

У него осталось бессмертие. У него остался разум. У него остался Коржик — верный скелет, который однажды уже вытащил его из бездны. У него остался Гадар, ждущий в склепе. У него остался Ксенагор, с которым он мог говорить через ментальную связь.

И у него осталась цель.

Вторая Сфера. Юверин. Обещание.

Амулет — не приговор. Амулет — препятствие. А препятствия он преодолевал всю свою жизнь.

Фома открыл глаза и посмотрел в темноту. Красные зрачки — скрытые сейчас под иллюзией человеческих — сузились.

— Посмотрим, — прошептал он одними губами. — Посмотрим, кто кого.

Ночь за окном барака дышала болотной гнилью. Где-то вдалеке, в той стороне, где шпиль замка касался Пелены, глухо, надсадно кричали лягушки, и их крик был похож на плач.

Глава 2

Час минул — или, может быть, вечность. В бараке, где не было окон, время измерялось не солнцем, а дыханием: мерным, хриплым, загнанным. Фома сидел на лежанке, привалившись спиной к холодной стене, и слушал, как за стеной вздыхают Болота. Где-то капала вода. Где-то скреблись когти. А потом лязгнул засов.

Дверь отворилась резко, с протяжным, голодным скрипом, и на пороге возник Виго. За его спиной, в зеленоватом свете факелов, темнели силуэты ещё трёх стражей — таких же длинноухих, таких же бледных, в той же крокодильей броне. Алебарды в их руках тускло блестели, и острия были направлены внутрь барака.

— Собирайтесь, — скомандовал Виго, и его единственный живой глаз обвёл помещение с ленивой, сытой уверенностью. — Пора послужить Дому Белой Луны.

Низшие вампиры зашевелились. Тощий, с безумными глазами, вскочил первым и замер, вытянувшись, как побитая собака. Тот, что лежал у стены, поднялся медленно, с трудом переставляя ноги, и оказался широкоплечим, но измождённым. Третий, с язвами на руках, выскользнул из своего угла беззвучно, как тень, и встал чуть поодаль, не поднимая глаз.

Фома поднялся последним. Он накинул капюшон — привычка, ставшая второй натурой, — и шагнул к выходу. Амулет на его шее казался тяжелее камня. Холодный, противоестественно холодный, он лежал на груди, как жаба, и с каждым шагом напоминал о себе тупой, ноющей болью, уходящей куда-то в рёбра.

Их вывели во двор. Тот самый двор — огромный, зажатый между чёрных стен, пропитанный сыростью и вековой тоской. Утренний ли свет стоял над цитаделью, ночной ли — понять было невозможно: Пелена, висевшая над Котлом, гасила и солнце, и луну, оставляя только ровный, серый, умирающий полумрак. Факелы на стенах горели всё тем же зеленоватым пламенем, и в их свете паутина, оплетавшая окна и двери, казалась кружевом, сотканным из плесени.

Их повели к воротам — тем самым, в которые Фома вошёл вчера. Створки отворились с глухим, подземным гулом, и Болота вновь открылись перед ними.

Стража подгоняла их короткими, беззлобными тычками алебард — не били, но направляли, как скот. Ступать приходилось по той же каменной дорожке, но теперь, в окружении конвоя, она казалась ещё уже, ещё ненадёжнее. Под ногами чавкала грязь, и каждый шаг отдавался в тишине мокрым, сосущим звуком. Туман клубился над водой, и в его завихрениях чудились силуэты — не то деревьев, не то людоедов, стоящих на дальних островках.

Они шли недолго. Дорожка свернула в сторону от основного тракта, туда, где скалы расступались, и открывалась обширная топь. Здесь Болота были другими: не чёрными, не мёртвыми, а странно, болезненно-зелёными. Посреди стоячей воды, среди кочек и коряг, стеной стоял тростник.

Он был высоким — в два, а то и в три человеческих роста, — и его стебли, толстые, узловатые, напоминали кости. Цвет тростника был неестественным: не жёлтым, не бурым, а каким-то болотно-зелёным с металлическим отливом, будто каждый стебель покрывала тонкая плёнка ржавчины. Верхушки его венчали длинные, острые, как стилеты, листья, и они шелестели на слабом ветру — негромко, вкрадчиво, словно перешёптывались на мёртвом языке.

— Болотный тростник, — объявил Виго, останавливаясь на краю дорожки. — Будете собирать. Ломать у корня и складывать в снопы. Норма — десять снопов на каждого. Не выполните — не получите крови. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Низшие вампиры, понурившись, ступили в воду. Фома последовал за ними. Болотная жижа оказалась ледяной — она обожгла ступни, но он, вампир, давно не чувствовал холода. По крайней мере, того, что снаружи. Холод, что рос внутри, был куда страшнее.

Тростник поддавался с трудом. Стебли были не просто прочными — они были почти деревянными, и каждый приходилось ломать с хрустом, выкручивая, вырывая из цепкой грязи. Листья оставляли на ладонях тонкие, кровоточащие порезы — без маны и вампирской регенерации раны затягивались медленно, сочась тёмной, почти чёрной кровью.

Прошёл час. Может, два. Пальцы онемели. Спина заныла. Тот самый тощий низший вампир, что сидел в углу, работал молча, безропотно, и его движения были механическими, как у сломанного голема. Второй, широкоплечий, рвал тростник с угрюмой, звериной злостью, но силы его быстро иссякали. Третий, с язвами, то и дело замирал и оглядывался, словно чуял что-то в тумане.

И он чуял не зря.

Вода в десяти шагах от них вдруг вспучилась, пошла кругами, и из мутной глубины взметнулась огромная, облепленная тиной туша. Болотный крокодил. Матёрый, длиной в четыре метра, с гребнистой спиной и пастью, усеянной неровными, жёлтыми зубами. Он вылетел из воды с той ужасающей, противоестественной скоростью, какой не ждёшь от столь громоздкой твари, и щёлкнул челюстями там, где мгновение назад стоял тощий вампир.

Тощий успел отскочить — чудом, на одних инстинктах, — но крокодил уже разворачивался для второй атаки. Его хвост, тяжёлый, как таран, рассёк воду и сбил с ног широкоплечего. Вампир рухнул в грязь, и крокодил тут же устремился к нему, разевая пасть.

— Помогите! — крикнул тощий, обернувшись к страже.

Стража не шевельнулась. Виго стоял на дорожке, скрестив руки на груди, и наблюдал. Его лицо было неподвижным. Остальные трое стражников даже не сменили поз. Они смотрели на происходящее с тем же выражением, с каким смотрят на дождь или на муравьиную возню.

Фома понял: помощи не будет. Они здесь — расходный материал. Если их сожрут, привезут новых. Болота не знают дефицита в рабах.

Широкоплечий взревел и, уже лёжа в грязи, выставил руки. Крокодил вцепился ему в плечо — челюсти сомкнулись с влажным, костяным треском. Но тощий, тот самый тощий, кого Фома считал безумным и сломленным, вдруг бросился на тварь сбоку. В его руках был обломок тростника — не оружие, так, зубочистка против этой брони. Он всадил его в глаз крокодила.

Тварь заревела, разжала челюсти, мотнула головой, и тощий отлетел в сторону, как тряпичная кукла. Но секундного замешательства хватило. Фома был уже рядом. Он прыгнул — сто единиц ловкости никуда не делись, их просто глушил амулет, но тело-то помнило, — прыгнул и приземлился на спину крокодила, вцепившись пальцами в глазницы. Тварь забилась, но Фома держал мёртвой хваткой. Одной рукой он схватился за верхнюю челюсть, другой — за нижнюю, и, напрягши все мышцы, всю вампирскую силу, что ещё оставалась в нём, рванул.

Раздался хруст. Челюсть крокодила вывернулась под неестественным углом. Тварь дёрнулась в последний раз и затихла, осев в воду бурой, чешуйчатой горой.

Фома сполз с неё, тяжело дыша. Тощий сидел в грязи, зажимая рукой рассечённое плечо. Широкоплечий, окровавленный, но живой, смотрел на Фому расширенными глазами.

— Ловко, — произнёс он хрипло. — Ты кто такой?

— Торговец, — ответил Фома. — Из Пустошей.

— А я Атила, — вампир с трудом поднялся, придерживая раненое плечо. — Был когда-то кузнецом. В Древнем Лагере. Пока меня не обратили.

— Заткнитесь! — рявкнул Виго с дорожки. — Работайте!

И они работали. Работали молча, но теперь между ними протянулась невидимая нить — та, что связывает тех, кто вместе смотрел в глаза смерти.

Часы текли, как болотная вода, — медленно, тягуче, однообразно. Фома ломал тростник, вязал снопы, складывал их на дорожку. Руки саднили. Кровь из порезов смешивалась с болотной грязью. Он чувствовал, как слабеет — не телом даже, а той глубинной, вампирской силой, что требовала крови, требовала подпитки. Амулет не только блокировал магию — он, кажется, ещё и вытягивал энергию, медленно, по капле, как пиявка.

Но хуже всего была безучастность стражи. Вот они, в десяти шагах, вооружённые, сытые, сильные. Вот они стоят и смотрят, как рабы надрываются, как истекают кровью, как сражаются с тварями Болот. И в их глазах — ничего. Даже не презрение. Так, пустота. Рабы для них — не люди и не вампиры. Инвентарь. Расходник.

Через несколько часов, когда снопы были сложены, а пальцы уже не разгибались, Виго дал команду возвращаться. Второй раз за день, и потом снова и снова. День за днём, неделя за неделей.

К концу первой недели их было уже трое.

Того, третьего, с язвами на руках, засосало болото. Не крокодил, не змея — само болото. Он просто ступил не туда, и топь разверзлась под ним, как голодный рот. Он ушёл вниз без крика, без всплеска — только булькнуло что-то в глубине, и вода сомкнулась над головой. Стража даже не обернулась.

В тот вечер им принесли по крысе. Тощей, мокрой, дохлой. Фома смотрел на неё, и вампирская его природа, подавленная амулетом, всё же требовала, требовала, скулила внутри, как побитый пёс. Крови было мало. Ничтожно мало. Но достаточно, чтобы поддерживать жизненные силы, — Виго знал своё дело. Он не перекармливал рабов. Чтобы не набрались сил. Чтобы не смогли устроить бунт.

Фома пил. Медленно, давясь от унижения. Крысиная кровь была водянистой, с привкусом гнили и страха. Но даже она возвращала искру жизни в мёртвое тело.

Атила сидел рядом, на соседней лежанке, и тоже пил. Их взгляды встретились, и в глазах бывшего кузнеца Фома увидел то же, что чувствовал сам: отчаяние, смешанное с яростью. Молчаливое, невысказанное обещание. Мы ещё повоюем.

Вторая неделя прошла так же. Тот же тростник. Тот же туман. Тот же Виго, стоящий на дорожке, как изваяние.

На пятый день второй недели вернулся крокодил. Вернее, другой крокодил — ещё крупнее, ещё страшнее. Он атаковал из засады, вылетев из-за стены тростника, и утащил тощего. Тот даже не успел вскрикнуть — только взмахнул руками, и исчез под водой, оставив за собой красный, быстро тающий след.

Стража не пошевелилась. Виго проводил круги на воде равнодушным взглядом и отвернулся.

Их осталось двое. Фома и Атила.

Вечером Фома сидел в углу барака и смотрел на свои руки. Когда-то эти руки держали меч, способный рассекать тьму. Когда-то они метали заклинания шестого круга. Когда-то они вырвали сердце Барону. Теперь они дрожали от слабости, покрытые коркой грязи и запёкшейся крови. Теперь они держали дохлых крыс.

Амулет на шее холодил кожу. Проклятая железка. Только Древние могут снять. Но он найдёт способ. Он всегда находил.

— Эй, — тихо позвал Атила. Он сидел на своей лежанке, обхватив колени, и смотрел на Фому. — Ты ведь не торговец, да?

Фома молчал.

— Я видел, как ты дрался с крокодилом, — продолжал Атила. — Торговцы так не дерутся. Ты был воином. Или кем-то ещё.

— Был, — ответил Фома глухо. — Теперь — никто. Раб.

Атила помолчал, потом сплюнул на пол.

— Я тоже был никем. Кузнецом. Хорошим кузнецом, между прочим. Ковал мечи для стражников Барона Разеса. А потом один из них решил, что я слишком много знаю, и продал меня вампирам. Обратили. Нацепили этот ошейник. И вот я здесь.

Он усмехнулся, и усмешка была горькой.

— Знаешь, что самое смешное? Я до сих пор помню, как ковать мечи. Руки помнят. Но кому здесь нужен кузнец?

Фома поднял голову. В его красных глазах — скрытых сейчас под иллюзией человеческих — блеснул холодный огонёк.

— Мне, — сказал он. — Мне нужен кузнец.

Атила удивлённо уставился на него.

— Ты о чём?

Фома придвинулся ближе и заговорил — тихо, почти шёпотом, чтобы не услышала стража за дверью.

— Этот амулет, — начал он. — Ты знаешь, из чего он сделан?

— Из чёрного железа, — ответил Атила. — Я же кузнец. Я знаю металлы. Чёрное железо глушит магию, но оно же и хрупкое. Очень хрупкое. Если ударить под правильным углом и с нужной силой, оно треснет.

— Ты сможешь его снять? — спросил Фома.

Атила задумался.

— Снять — вряд ли. Они зачарованы, прирастают к коже. Но разбить… теоретически — да. Но нужен инструмент. Молот. Или хотя бы хороший камень. И нужно время, чтобы никто не помешал.

Фома кивнул.

— Тогда слушай. Завтра мы снова идём на болото. Там есть камни. Там есть тростник — он крепкий, как дерево. Мы сделаем инструмент. Мы разобьём амулеты. И сбежим.

— Куда? — спросил Атила. — Мы в сердце Болот. Кругом топи, крокодилы, людоеды. Без магии, без оружия мы далеко не уйдём.

— Уйдём, — отрезал Фома. — У меня есть… союзники. И есть план. Но сначала — амулеты.

Атила долго смотрел на него, потом медленно кивнул.

— Ладно, торговец. Или кто ты там. Я с тобой. Хуже, чем здесь, уже не будет.

Фома протянул ему руку, и Атила пожал её. Два вампира. Два раба. Два пленника, брошенных в самое сердце враждебного мира.

Но теперь их было двое. И это уже кое-что значило.

Ночь опустилась на барак, и факел на стене зачадил, затрещал, погружая помещение в дрожащий полумрак. За стеной, в Болотах, снова кричали лягушки — глухо, надсадно, как плач по умершим.

Фома лежал на лежанке и смотрел в потолок. План был безумным. Почти невыполнимым. Но он был.

Он вспомнил Гадара. Его слова: «Ты единственный, кому я доверил это». Вспомнил Ксенагора: «Если ты разрушишь Пелену, я наконец смогу умереть». Вспомнил Марту, Коржика, Креста, Бьёрна. Все они верили в него. Все они ждали его возвращения.

И он вернётся. Он вырвется из этого проклятого болота. Он снимет амулет. Он вернёт себе силу. И тогда — горе Дому Белой Луны. Горе Юверину. Горе всем, кто встанет на его пути.

Но это будет завтра. А сегодня нужно просто выжить.

Фома закрыл глаза и провалился в темноту — ту, что была внутри него самого. И в этой темноте, где-то на самом дне, всё ещё горел маленький, упрямый огонь. Огонь, который не могли погасить ни амулеты, ни Болота, ни сами Древние.

Огонь по имени месть.

Глава 3

Утро следующего дня встретило их всё тем же серым, унылым полумраком, какой царил в Болотах испокон веков. Пелена над головой висела низко, тяжёлая, словно промокшая мешковина, и даже вездесущие лягушки, казалось, охрипли от собственного кваканья — их голоса звучали глуше, реже, с надрывной хрипотцой. В бараке было холодно, сыро, и запах плесени, смешанный с запахом немытых тел, застоялся так плотно, что, казалось, его можно было резать ножом.

Фома поднялся с лежанки первым. Солома под ним слежалась в плотный, влажный ком, и одежда — его чёрный балахон, когда-то бывший символом силы, а теперь превратившийся в грязную, рваную хламиду, — прилипла к телу. Он потянулся, разминая затёкшие мышцы, и бросил взгляд на Атилу. Бывший кузнец уже не спал — он сидел на своей лежанке, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Его лицо, бледное до синевы, было неподвижно, но в глазах, глубоко посаженных и окружённых тёмными кругами, горел знакомый Фоме огонёк. Огонёк решимости. Или отчаяния. Или того и другого вместе.

— Сегодня, — произнёс Атила одними губами, не поворачивая головы.

— Сегодня, — подтвердил Фома.

Они не обсуждали деталей. Всё было решено вчера. Камень. Удар. Амулет. Побег. Простой план, отчаянный, как и всё, что они могли себе позволить.

Лязгнул засов.

Дверь распахнулась с тем же самым протяжным, ржавым скрипом, который Фома выучил наизусть за эти недели. На пороге, как всегда, стоял Виго. Его коренастая фигура, облачённая в кожаный дублет, загораживала дверной проём почти полностью. Бельмо на мёртвом глазу тускло блестело в свете факела, а живой глаз обшаривал помещение с привычной, ленивой цепкостью. За его спиной темнели силуэты трёх стражников с алебардами, а чуть поодаль, сбившись в испуганную кучку, стояли двое новеньких. Те самые, вчерашние. Юнец со светлыми волосами и жилистый мужчина с седыми висками. Им ещё не успели нацепить амулеты, и они выглядели до странности голыми — как новобранцы, которым предстояло получить первое боевое крещение.

— Подъём, — скомандовал Виго, и его голос, низкий и хрипловатый, прозвучал буднично, почти скучающе. — Пора послужить Дому Белой Луны. Новеньких берёте с собой. Покажете, что и как. Если кто сдохнет — ответите головой.

Атила и Фома переглянулись и вышли во двор.

Там всё было по-прежнему: та же чёрная, покрытая слизью брусчатка, те же покосившиеся столбы с зелёными факелами, тот же угнетающий, давящий взгляд чёрных стен и шпиля замка, упирающегося в Пелену. В сером свете утра цитадель вампиров казалась не крепостью — кладбищем, где могильные плиты заменили бараками, а склепом служил сам замок. Паутина, толстая и слоистая, колыхалась на сыром ветру, и в её сетях запутались дохлые болотные шершни — десятки маленьких, сморщенных телец, висящих вниз головами.

Процессия двинулась к воротам. Впереди — Виго, за ним — трое стражников, потом — Фома с Атилой и двое новеньких. Юнец постоянно озирался, и в его глазах стоял животный, первобытный ужас. Он ещё не понимал, куда попал, но уже чуял — здесь ему не рады. Здесь ему не место. Здесь его просто используют и выбросят. Жилистый держался лучше, но и он то и дело сглатывал, и кадык его ходил ходуном под обветренной кожей. Оба ещё не знали главного: амулеты не снимаются. И ношение их — это не временная мера. Это приговор. Пожизненный.

Ворота отворились, и Болота вновь приняли их в свои гнилые объятия.

Туман сегодня был особенно густым. Он не просто клубился над водой — он лежал на ней плотным, осязаемым одеялом, и каменная дорожка уходила в эту белёсую мглу, как в бездну. Зелёные факелы горели тускло, едва пробивая толщу сырости, и их свет размазывался по туману бледными, болезненными ореолами. Лягушки охрипли окончательно, и в тишине, нарушаемой только чавканьем шагов, каждый звук казался преувеличенным, зловещим. Где-то вдалеке, на грани слышимости, гудели болотные шершни, и их гудение было похоже на низкий, угрожающий стон самой земли.

Тростник встретил их всё тем же металлическим, неживым шелестом. Он стоял стеной — высокой, плотной, бесконечной, — и его узловатые, покрытые ржавой плёнкой стебли напоминали кости, воткнутые в гнилую воду. Работа началась, как всегда, молча. Фома и Атила показали новеньким, как ломать тростник у корня, как вязать снопы, как отличать зрелые стебли от пустотелых. Но их мысли были далеко.

Они уходили всё дальше и дальше, в самую глубь зарослей. Шаг за шагом, осторожно, чтобы не привлекать внимания. Туман скрадывал движения, глушил звуки. Тростник становился выше, гуще, и вскоре дорожка и стража скрылись из виду. Здесь, в сердце топи, царила почти полная тишина, нарушаемая только едва уловимым дрожанием воздуха — это где-то далеко били крыльями шершни.

Наконец они остановились. Атила указал на большой, поросший мхом валун, выступающий из воды, — один из тех, что были разбросаны по болоту, словно забытые великанами игрушки. Камень был чёрным, блестящим от слизи, и его поверхность, грубая и ноздреватая, казалась одновременно и древней, и устрашающе прочной.

— Здесь, — сказал Атила, и его голос дрогнул. — Дальше некуда.

Фома оглянулся. Тростник стоял стеной. Никого. Только туман и тишина. Он опустился на колени прямо в ледяную воду, прижался щекой к шершавому, замшелому камню и вытянул шею так, чтобы амулет лежал на валуне. Холод металла обжёг кожу. Тяжёлый. Проклятый. Он закрыл глаза.

— Бей.

Атила нагнулся и поднял с земли увесистый, продолговатый камень — кусок чёрной породы с острым сколом, обточенный водой и временем. Он взвесил его в руке, примериваясь, как когда-то примеривался к молоту в своей кузнице. Его лицо, и без того бледное, стало совсем белым. На лбу выступили капли пота. Он понимал, что делает. Он знал, что амулет проклят. Но он знал и другое: если ничего не сделать, они умрут здесь. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через месяц. Сдохнут от голода, или их сожрёт крокодил, или засосёт болото, или стражникам надоест их терпеть. Это был их единственный шанс.

Он размахнулся — широко, по-кузнечному, вложив в удар всё, что осталось от его вампирской силы, всю злость, всю боль, всю надежду. Камень описал дугу и обрушился на амулет.

Раздался звон.

Высокий, чистый, пронзительный — такой звон бывает, когда лопается перекалённая сталь. Амулет треснул. По чёрному железу побежала тонкая, как волос, трещина, и в тот же миг из амулета вырвался свет. Не простой — ослепительный, бело-голубой, режущий глаз. Фома почувствовал, как невидимая сила отшвыривает его в сторону, и он рухнул в воду, больно ударившись плечом о корягу.

А Атила...

Атила взлетел.

Его тело подбросило в воздух, выгнуло дугой, раскинув руки, словно он был не вампиром, а тряпичной куклой, попавшей в эпицентр взрыва. Глаза его закатились, рот раскрылся в беззвучном крике. Молния — самая настоящая молния, тонкая, ветвистая, ослепительно-белая — вырвалась из трещины в амулете и ударила его прямо в грудь. Раздался треск, сухой и влажный одновременно, — треск ломающихся костей и горящей плоти. Запахло палёным мясом, озоном, смертью. Вокруг Атилы на мгновение вспыхнул ореол голубоватого пламени, и он рухнул в болото, как обуглившееся полено. Чёрная вода сомкнулась над ним с глухим, довольным всхлипом. По поверхности пошли круги, потом всё стихло.