Орден Воды

Орден Воды

Книга третья

Пролог.

Он шёл долго. Очень долго. Руна телепортации, та самая, что вынесла его из разорённого, захваченного вампирами Древнего Лагеря, не донесла его до цели. Она выбросила Фому где-то в предгорьях, в скалистой, бесплодной местности, где ветер выл в расселинах на сотни голосов, а снежная крупа секла лицо, смешиваясь с пеплом, который, казалось, преследовал его от самого дома. И последние несколько дней он провёл в пути. Он шёл через каменистые пустоши, усеянные валунами, поросшими серым, цепким лишайником. Шёл через перелески, где деревья, искорёженные постоянными штормами с океана, не росли вверх, а стелились по земле, переплетаясь ветвями, словно в молитве о пощаде. Шёл через овраги, по дну которых, журча и переливаясь, бежали ручьи с ледяной, кристально-прозрачной водой, такой холодной, что от неё ломило зубы.

Он ночевал под открытым небом, закутавшись в тяжёлый, лохматый спальный мешок из медвежьей шкуры. Густой, мускусный запах зверя окутывал его, как кокон, и все хищники, волки, чьи силуэты порой мелькали на гребнях холмов; падальщики, чьи глаза горели в темноте жёлтыми огнями; даже вездесущие свинорылы, чьё хрюканье доносилось из оврагов, обходили его ночные стоянки стороной. Он спал чутко, просыпаясь от каждого резкого звука, и каждое утро просыпался с ощущением, что спальный мешок, единственное, что отделяет его от смерти в этом чужом, враждебном мире.

Питался он мясом свинорылов, жёстким, волокнистым, с горьковатым привкусом, которое зажарил ещё в шахте. Мясо уже начало портиться, но выбора не было. Он отрезал по куску в день, жевал медленно, запивал ледяной водой из ручьев и шёл дальше. Он похудел. Черты его лица заострились, скулы выступили резче, а под глазами залегли глубокие тени. Но взгляд, упрямый, тёмный, горящий изнутри, остался прежним. Взгляд человека, который многое потерял, но ещё не всё.

И с каждым днём, с каждым шагом на восток, он чувствовал, как меняется мир вокруг.

Пелена, вечная, неизменная спутница Котла, та, что накрывала земли от горизонта до горизонта серым, удушливым саваном, здесь, на востоке, становилась тоньше. Она больше не давила на плечи свинцовой тяжестью, не скрадывала звуки, не превращала день в бесконечные, тоскливые сумерки. Солнце, которое Фома привык видеть лишь бледным, размытым пятном за молочной завесой, теперь пробивалось сквозь неё, словно сквозь матовое стекло дорогого фонаря, рассеянное, мягкое, но живое. Настоящее. Тёплое. Оно ласкало кожу, и Фома, шедший так долго в холоде и мраке, порой останавливался, закрывал глаза и просто стоял, подставив лицо его лучам.

Небо здесь было другим. Не серым, не плоским, не мёртвым. Оно было глубоким, с проблесками настоящей, живой голубизны в разрывах облаков. А воздух, воздух изменился тоже. Он больше не пах гарью, пеплом и сырым камнем. В нём появилась соль. Йод. Водоросли. Запах океана.

А потом, на исходе очередного дня, когда солнце уже начало клониться к западу, окрашивая облака в блёклые, разбавленные Пеленой золотисто-розовые тона, Фома вышел к побережью.

Он замер на невысоком скалистом уступе, и дыхание перехватило.

Орден Воды раскинулся перед ним во всём своём суровом, неприступном, почти невероятном величии.

Фома стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд. Ветер, солёный, влажный, пахнущий йодом, водорослями и чем-то ещё, бесконечно далёким и свободным, трепал его волосы, швырял в лицо мелкую водяную пыль. Он вдыхал этот воздух полной грудью и чувствовал, как внутри, где-то глубоко под слоем усталости, потерь и боли, шевелится что-то давно забытое. Надежда.

Крепость возвышалась на массивном скальном плато, которое врезалось в океан, словно нос исполинского каменного корабля. С одной стороны, с той, что смотрела на восток, стены отвесно обрывались в воду, прямо в ревущий, пенный прибой. Волны, серо-стальные, тяжёлые, бились о скалы далеко внизу, вздымая облака белой пены, и грохот их долетал сюда приглушённым, ритмичным, почти гипнотическим гулом. Океан простирался до самого горизонта, бескрайний, холодный, живой. Его поверхность была подёрнута мелкой рябью, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь истончившуюся Пелену, играл на гребнях волн мириадами серебристых, слепящих бликов. Чайки белые, крикливые, кружили над водой, и их пронзительные крики эхом отдавались от скал.

Сама крепость была сложена из серого, почти белого камня не того тёмного, мрачного, почти чёрного, из которого были построены замки вампиров, а светлого, с мельчайшими вкраплениями кварца. Эти вкрапления вспыхивали и искрились в солнечном свете, и казалось, что стены Ордена усеяны звёздами. Каменная кладка была древней, Фома видел это по тому, как стёрлись углы, как выветрились некоторые блоки, но при этом невероятно прочной, укреплённой магией. Башни, квадратные и массивные, вздымались над стенами через равные промежутки, и каждую венчал высокий шпиль с флюгером в форме капли воды, капли выкованной, судя по блеску, из чистого серебра. Флюгеры медленно вращались на ветру, и их движение создавало странное, завораживающее ощущение: казалось, что вся крепость дышит.

Это была не мрачная, давящая твердыня Древних, какой был Дом Белой Луны. Не гигантский склеп, кишащий тварями. Это была крепость, построенная людьми и для людей. Суровая. Неприступная. Но не лишённая своеобразной, строгой, почти аскетичной красоты. Красоты силы, которая не нуждается в украшениях.

Главные ворота, к которым вёл широкий каменный мост, были окованы железом и серебром. Железные полосы, толстые, в палец шириной, перекрещивались на тяжёлых дубовых створках, а серебряные пластины, отполированные до зеркального блеска, покрывали их сверху не для красоты, а для защиты. Серебро, смертельное для вампиров, сияло в лучах заходящего солнца, и от этого сияния у Фомы, в чьих жилах когда-то текла вампирская кровь, по спине пробегал неприятный, инстинктивный холодок.

Сам мост пересекал ров. Широкий, наполненный водой, которая казалась необычно чистой, почти светящейся изнутри. Вода в нём не была стоячей она текла, медленно и величественно, и Фома видел, как течение подхватывает опавшие листья и уносит их куда-то в сторону океана. Он знал: на дне этого рва, уложенные ровными рядами, лежат серебряные пластины. Знал по тому глухому, инстинктивному страху, что поднимался от воды, страху, который чувствовала та часть его существа, что когда-то была вампирской. Вода здесь была отравлена серебром. Она была чистой, прозрачной, пригодной для питья но для любого кровососа, рискнувшего ступить в неё, она стала бы смертельным ядом, прожигающим плоть до костей.

Ров огибал всю территорию Ордена, широкий величественный, и уходил далеко в стороны, огибая скальное плато двумя рукавами. Там, где эти рукава достигали обрыва, серебряная вода низвергалась в океан, смешиваясь с солёными волнами. И океан возле побережья, на сотни метров от скал, тоже становился непреодолимой защитой: серебро, растворённое в воде, делало его смертельным для вампиров. Ни один кровосос не мог приблизиться к Ордену Воды ни по суше, ни по морю.

За стенами, насколько Фома мог разглядеть со своего уступа, раскинулся целый город. Он занимал всё плато от внешних стен до подножия скального уступа, на котором возвышалась цитадель. Несколько сотен домов, сложенных из того же серого камня, с покатыми черепичными крышами красными, бурыми, местами тёмно-синими. Узкие, извилистые улочки, мощённые булыжником, сбегались к центральной площади, где бил фонтан. Из труб поднимались струйки дыма десятки, сотни струек, и ветер, пахнущий океаном, подхватывал их и уносил прочь. Фома видел людей. Много людей. Они двигались по улицам мелкие, словно муравьи, фигурки, и до него долетали обрывки звуков: чей-то крик, стук молота о наковальню, скрип тележных колёс. Он не видел столько людей в одном месте с тех пор, как покинул свой мир. Это было... ошеломляюще. Почти чуждо. Почти забыто.

Ближе всего к внешним стенам, слева от ворот, расположились три фермы. Их было хорошо видно с уступа обширные, тщательно ухоженные угодья, разбитые на аккуратные сектора. На первой ферме зеленели овощные гряды капуста, морковь, какие-то незнакомые Фоме корнеплоды с широкими листьями. Над грядами трудились работники в широкополых соломенных шляпах, и слышался их мерный, ритмичный говор. На второй ферме паслись овцы белые, лохматые, с длинной, свалявшейся шерстью, которая колыхалась на ветру, словно волны. Пастух, опираясь на длинный посох, стоял на пригорке, и его собака крупная, лохматая, чёрно-белая, носилась вокруг стада, сгоняя отбившихся овец. Третья ферма была огорожена высоким забором, и над её грядками поднималось слабое, едва заметное сияние то ли голубоватое, то ли зеленоватое, выдававшее присутствие сильной магии. Там выращивали магические травы. Воздух над этой фермой дрожал и переливался, и даже с такого расстояния Фома чувствовал лёгкий, едва уловимый запах незнакомый, пряный, отдающий чем-то вроде мяты и полыни одновременно.

Правее, за стенами, у самой воды, виднелся порт. Несколько длинных каменных причалов уходили в океан, и у них покачивались на волнах рыбачьи баркасы с убранными парусами и несколько крупных кораблей с высокими мачтами. Один из кораблей, самый большой трёхмачтовый, с резной носовой фигурой, изображавшей не то дракона, не то морского змея, — разгружали докеры: они таскали по сходням тюки и ящики, и их крики эхом разносились над водой. Чайки с пронзительными воплями кружили над портом, дрались из-за рыбьих голов и потрохов, которые рыбаки швыряли прямо на камни.

В портовом квартале, у самого берега, теснились покосившиеся лачуги. Они были сколочены, из чего попало досок, обломков корабельной обшивки, кусков ржавого железа, и крыты кто дранкой, кто тростником, а кто и просто куском просмолённой парусины. Между лачугами петляли узкие, тёмные, зловонные переулки, в которых, как Фома знал по опыту опыту, добытому ещё в Тюрьме Третьего Кольца, водились крысы размером с кошку, пьяницы, проигравшие в кости последние медяки, и люди с ножами за пазухой, готовые перерезать глотку за горсть монет. Над дверями некоторых лачуг висели вывески облупившиеся, едва читаемые, обозначавшие таверны. Из распахнутых дверей одной такой таверны доносился грубый смех, звон кружек и запах кислого пива. Нищий квартал. Он был в каждом городе, и этот не был исключением.

Выше, на холме, за второй линией стен не таких высоких, как внешние, но всё ещё внушительных, располагался собственно город. Там жили ремесленники, охотники, подмастерья — те, кто работал руками и кормил Орден. Фома разглядел вывески над дверями лавок, выстроившихся вдоль главной улицы. Молот и наковальня, выкованные из железа и подвешенные над дверью, лавка кузнеца. Весы и монета, вырезанные из дерева и раскрашенные золотой краской, ювелир. Ступка и пестик, увитые бронзовыми листьями, алхимик. Лук и стрела, скрещённые на щите, лавка охотника. Посох, обвитый серебряной спиралью с мерцающими звёздами, лавка мага. Рубанок и доска столяр. Город жил. Город торговал. Город работал.

По улицам двигались патрули. Ассасины.

Фома всматривался в них с особым вниманием, запоминая каждую деталь так, как когда-то учил его Крест. Никаких плащей. Никаких развевающихся полотнищ, цепляющихся за углы, хлопающих на ветру и выдающих движение. Никакой лишней ткани. Их тела облегали тёмные, почти чёрные одежды, плотно прилегающая куртка с широким поясом, и штаны, широкие в шаге, но сужающиеся книзу штаны, заправленные в мягкую обувь с мягкой подошвой с разделённым большим пальцем. Обувь лёгкая, гибкая, с тонкой войлочной подошвой не оставляла следов и не издавала ни звука даже на булыжной мостовой. Лица были скрыты низко надвинутыми капюшонами-шлемами, из-под которых виднелись лишь глаза холодные, спокойные, оценивающие. У некоторых нижняя часть лица была закрыта тёмной плотной маской, у других открыта, но выражение лиц оставалось одинаково бесстрастным. Ни улыбки. Ни злобы. Ни страха. Только профессиональная, отточенная годами тренировок внимательность.

За спиной у каждого висел прямой меч в ножнах не длинный, не короткий, идеально сбалансированный для быстрого извлечения. Пояс, широкий и плотный, был усеян подсумками и креплениями, для метательных ножей. Двигались ассасины не как обычные стражники не тяжело и размеренно, не вразвалку, а текуче, хищно, словно тени, скользящие по стенам на закате. Их шаги были неслышны. Их движения экономны и точны. Ни одного лишнего жеста.

Они были безжалостные убийцы, не знающие ни страха, ни жалости.

Патрули состояли из новичков Фома видел это по тому, как они держались. Их движения были ещё чуть скованны, чуть неуверенны. Они слишком часто оглядывались, слишком заметно проверяли оружие. Им не хватало той плавной, звериной, почти ленивой грации, что отличает мастеров.

От города вверх, к скальному уступу, вела широкая каменная лестница, вырубленная прямо в скале. Ступени, отполированные тысячами ног, поднимались круто, и на середине подъёма лестница раздваивалась, огибая массивное, приземистое здание. Казармы ассасинов. Они были сложены из того же серого камня, что и всё вокруг, но выглядели иначе более строго, более аскетично. Никаких украшений. Никаких излишеств. Только голые стены, узкие окна-бойницы и широкая площадка перед входом, превращённая в тренировочный плац.

Там, на плато, даже сейчас, на исходе дня, кипела работа. Новички отрабатывали базовые стойки замирали в низких, напряжённых позах, держа мечи перед собой, и мастер обходил их, поправляя то плечо, то локоть лёгким, почти небрежным движением. Посвящённые метали ножи в деревянные мишени тёмные силуэты взмахивали руками, и в щиты, расставленные на разном расстоянии, с сухим треском впивались смертоносные лезвия. Мастера вели спарринги на мечах быстрые, безжалостные, где каждое движение могло стать смертельным, но останавливалось в миллиметре от цели. Звон стали эхом разносился над плато, и чайки, кружившие над скалами, отвечали на него пронзительными криками.

Гранд-мастер Ли, как знал Фома из слухов и обрывков разговоров, командовал всеми ассасинами отсюда. Человек-легенда. Человек-тень. Говорили, что он мог появиться из ниоткуда и исчезнуть в никуда, не оставив и следа. Говорили, что он лично обучал каждого мастера. Говорили, что он никогда не спит. Фома не знал, что из этого, правда, но одно знал точно: Орден Воды не продержался бы так долго без железной дисциплины и безжалостной эффективности ассасинов.

Ещё выше, над казармами, на самой вершине скалы, раскинулся Верхний квартал. Туда вела ещё одна лестница, более узкая и крутая, и ворота наверху охранял патруль из пяти ассасинов — не новичков, а посвящённых, замерших у входа в идеально симметричных стойках. Верхний квартал был царством знати. Дома из белого камня, с изящными колоннами и стрельчатыми арками, с внутренними двориками, где журчали фонтаны, и с садами, где цвели деревья, укрытые от ветра высокими стенами. Там жили богатые торговцы, мастера гильдий, Судья верховный арбитр Ордена, и сам губернатор.

Ратуша возвышалась в самом сердце Верхнего квартала. Массивное трёхэтажное здание с высокой часовой башней, на шпиле которой развевался флаг Ордена Воды: серебряная капля на синем, как океан, поле. Там, в своих покоях, жил и правил Лорд Таген губернатор, политик. Говорили, что он был справедлив, но суров. Говорили, что он не покидал ратушу уже много лет, управляя Орденом через своих советников и гонцов. Фома надеялся, что ему не придётся встречаться с губернатором. По крайней мере, пока.

И наконец, в самой дальней, самой высокой части плато, у самого обрыва, где скала отвесно уходила в океан на сотни метров вниз, стоял Монастырь Магов Воды.

Он был не похож ни на одно здание, которое Фома видел раньше. Высокий, стройный, он вздымался над обрывом, словно вырастая из самой скалы. Его купол огромный, полупрозрачный, был сложен из голубоватого стекла, и сквозь него внутрь проникал мягкий, рассеянный свет, озарявший внутренние залы. Даже сейчас, на закате, купол светился изнутри, словно гигантский фонарь. Аркбутаны каменные дуги, поддерживавшие стены, напоминали застывшие водяные струи, изогнутые ветром. А башни, тонкие и высокие, были увиты спиралями каменных лестниц, поднимавшихся к самым шпилям, увенчанным, как и везде в Ордене, серебряными каплями.

Монастырь был окружён собственной стеной невысокой, но, без сомнения, усиленной мощнейшей магией. У ворот, замерших в идеальной неподвижности, стояли ассасины. Не новички. Не посвящённые. Мастера. Их было четверо, по двое с каждой стороны, и их тёмные облегающие одежды отличала одна-единственная деталь: серебряная капля, вышитая на левом плече доспеха. Знак принадлежности к личной гвардии архимага. Эти люди если их ещё можно было назвать людьми, не двигались, не моргали, казалось, даже не дышали. Они были подобны статуям.

Там, внутри, за этими стенами, под этим сияющим куполом, находился архимаг Ватурас. Тот, ради кого Фома проделал весь этот путь. Тот, кто знал, где находится Третья Великая Сфера. Тот, кто возможно знал, где Ксенагор.

Фома стоял на скалистом уступе, и ветер трепал его чёрный балахон. Солнце опускалось всё ниже, и тени от башен Ордена вытягивались, ползли по камням, словно живые. Он видел перед собой целый мир. Мир, который жил жил по-настоящему, не зная ужаса вампирских набегов. Мир, защищённый серебром, магией и сталью ассасинов. Мир, где у него ещё могла быть надежда.

Он поправил лямки заплечного мешка, сшитого из грубой, но прочной шкуры болотной крысы, и начал спускаться с уступа, цепляясь за выступы скалы. Спальный мешок из медвежьей шкуры, притороченный к мешку снаружи, глухо постукивал о спину при каждом шаге. Доспех из шкур болотных крыс уже изрядно потрёпанный, покрытый шрамами от когтей, сидел на нём привычно, как вторая кожа. Топор лесника стальной, с широким, остро заточенным лезвием, был заткнут за пояс. Три метательных ножа ассасинов с серебряным покрытием висели в специальных петлях доспеха на груди так, чтобы их можно было выхватить одним движением.

Он спустился на дорогу, ведущую к мосту, и зашагал по вымощенному камнем тракту. Копыта здесь, видимо, часто проезжали телеги, выбили в камне глубокие колеи. Впереди, над воротами, уже зажигали факелы: их оранжевое, живое пламя, не зеленоватое, вампирское, а настоящее, тёплое, человеческое, вспыхивало одно за другим, отбрасывая на камни пляшущие тени.

Фома перешёл мост, и его шаги гулко застучали по каменным плитам. Внизу, под мостом, текла серебряная вода. От неё поднимался холод не просто холод воды, а что-то иное, что-то, от чего его кровь, бывшая когда-то вампирской, начинала петь глухую, тревожную песню. Инстинкт старый, почти забытый, но не умерший до конца, кричал ему бежать прочь, подальше от этого места. Серебро. Много серебра. Смерть.

Фома подавил этот инстинкт. Он уже давно научился это делать.

Стражники у ворот, два ассасина в тёмных облегающих одеждах, проводили его пристальными, оценивающими взглядами. Один из них, тот, что стоял слева, чуть склонил голову набок, разглядывая путника. Его глаза единственное, что было видно из-под маски, — скользнули по потрёпанному доспеху Фомы, по топору, по медвежьему мешку за спиной. Взгляд был холодным, профессиональным, взгляд убийцы, оценивающего потенциальную угрозу, но в нём не было ни страха, ни отвращения, ни чего-то сверхъестественного. Просто оценка. Просто работа.

Фома был человеком. Обычным человеком из плоти и крови. Запах Изгоя, отвратительный и тошнотворный для вампиров, для этого стража не значил ровным счётом ничего. Он его не чувствовал. Никто из людей не чувствовал. Для них Фома был просто странником потрёпанным, уставшим, пропылённым долгой дорогой, но не опасным. Или, по крайней мере, не опасным настолько, чтобы поднимать тревогу.

Ассасин едва заметно кивнул, не Фоме, а скорее собственным мыслям, и перевёл взгляд на дорогу за его спиной. Второй стражник даже не пошевелился. Фома прошёл в ворота.

И Орден Воды принял его.

[Инвентарь:]

— Доспех из шкур болотных крыс (защита: 5) — надет.

— Топор лесника (стальной, урон: 20, прочность: средняя).

— Метательные ножи ассасинов (3 шт., урон: 35, серебряное покрытие).

— Кремнёвый нож.

— Малое зелье здоровья (1 шт.).

— Записка Ксенагора.

— Руна телепортации.

— Мясо свинорылов (6 кусков).

— Спальный мешок из медвежьей шкуры (тепло: высокое, эффект: отпугивание диких зверей, вес: 4 кг).

— Заплечный мешок из шкуры болотной крысы.

[СТАТУС: Изгой (Уровень 2)]

Здоровье: 110/110

Мана: 20/20

Очки Значимости: 40

Доступно очков обучения: 6

Характеристики:

СИЛ: 11

ЛВК: 9

ИНТ: 10

ВЫН: 12

Навыки:

Владение мечом (Ур. 1)

Лук (Ур. 1)

Дробящее оружие (Ур. 1)

Разделка туш (Ур. 2)

Скрытное перемещение (Ур. 1)

Истинная невидимость (активна, расход маны: 2 ед./мин.)

Беспрепятственный проход через препятствия (активен, расход маны зависит от плотности/толщины стены)

Отвращение вампиров (пассивный навык, действует только на вампиров)

Поглощено сфер: 2

Квесты: найти Марту, Коржика и Ксенагора. Поглотить третью сферу. Уничтожить Пелену.

Глава 1

Солнце село. Пелена, истончившаяся у восточного побережья до состояния полупрозрачной дымки, теперь налилась густым, тёмно-синим цветом, и сквозь неё проступили первые звёзды, колючие, далёкие, равнодушные. Воздух, ещё час назад тёплый и прогретый солнцем, быстро остывал, и с океана потянуло сыростью.

Фома перешёл мост, чувствуя, как снизу, от серебряной воды, поднимается холод, и направился не к воротам города, а левее, туда, где за невысокой каменной оградой темнели поля и пастбища трёх ферм. Ему нужно было пополнить кошелёк. Точнее, завести его. После Дома Белой Луны у него не осталось ничего, кроме того, что висело на поясе и лежало в заплечном мешке.

Первая ферма встретила его запахом навоза и свежевскопанной земли. Овощные гряды, ещё час назад зеленевшие под солнцем, теперь казались чёрными, и только кое-где на листьях капусты поблёскивала роса. У входа в фермерский дом, сложенный из грубого серого камня, горел фонарь, и в его жёлтом свете Фома разглядел крепкого, коренастого мужчину, который чинил упряжь, сидя на перевёрнутом ящике. Мужчина был немолод — седина уже тронула его виски, а руки, хоть и огрубевшие от работы, двигались с уверенной, неторопливой сноровкой человека, привыкшего к труду.

— Добрый вечер, — сказал Фома, подходя.

Фермер поднял голову, оглядел путника, доспех из крысиных шкур, топор, заплечный мешок, и кивнул. Взгляд его был спокойным, без страха и без особого интереса. В Ордене Воды привыкли к странникам.

— Есть мясо свинорылов, — сказал Фома. — Шесть кусков. Свежее. И шкура болотной крысы. Мешок. Продам.

Фермер отложил упряжь, подошёл. Фома развязал заплечный мешок и показал мясо — шесть изрядных кусков, завёрнутых в листья лопуха. Мясо уже начало портиться, но всё ещё годилось в пищу. Фермер понюхал, поморщился, но кивнул.

— Свинорылы, говоришь? Жёсткое, как подошва. Но для похлёбки сгодится. Дам три медяка за всё. А мешок... — он пощупал шкуру, — работа грубая, но материал добрый. Ещё два медяка.

— Пять за всё, — сказал Фома. — И ещё мне нужна информация.

— Какая?

— Где найти мага Воды. Настоящего, не лавочника.

Фермер хмыкнул, почесал затылок.

— Маги Воды в Монастыре сидят. Архимаг Ватурас, слыхал небось. Но туда простому люду ходу нет. А если тебе попроще маг нужен, из тех, что с народом якшаются, иди в «Синюю Медузу». Это таверна в портовом квартале. Там частенько один маг ошивается. То ли пьёт, то ли долги собирает, кто ж их разберёт.

Фома кивнул. Фермер отсчитал пять медяков старых, затёртых, с изображением капли на одной стороне и меча на другой. Фома ссыпал их в поясной карман. Первые деньги в Ордене Воды.

— Мне нужен доспех получше, — сказал Фома, указав на свою броню из крысиных шкур. — И работа.

Фермер оглядел его ещё раз, уже внимательнее — задержал взгляд на топоре, на мозолистых руках, на лице, которое, несмотря на молодость, несло на себе печать пережитого.

— Меня зовут Робарт, — сказал он наконец. — Ты выглядишь вроде крепким парнем. Вон видишь сарай для подённых рабочих? — Он махнул рукой в сторону приземистого здания, темневшего у края поля. — Можешь до утра там отдохнуть. А завтра, если не передумаешь, мы вернёмся к вопросу о работе.

Фома поблагодарил Робарта и пошёл к сараю.

Это было длинное, приземистое строение, сложенное из того же грубого серого камня, что и дом фермера. Крыша, крытая почерневшей от времени дранкой, местами прохудилась, и сквозь дыры проглядывали первые звёзды. Вдоль стен, на земляном полу, устланном соломой, тянулись грубо сколоченные нары, четыре дощатых щита на козлах, застеленные соломенными тюфяками. Трое работников уже спали. Один, пожилой, с обветренным, словно дублёная кожа, лицом, лежал на спине, и его храп мерно сотрясал воздух. Двое других, помоложе, свернулись калачиками под грубыми шерстяными одеялами. В углу, у небольшой жаровни, ещё тлели угли, источая слабое, умирающее тепло. Пахло сухой соломой, потом, дымом и тем особым запахом, что всегда стоит в жилищах людей, работающих до изнеможения.