Мир одного

Там было три с половиной тысячи.

Три с половиной тысячи рублей, мать его.

— Это че? — спросил я тихо. Очень тихо. Так тихо, что все вдруг замолчали и обернулись.

— А что? — начальник сложил руки на пузе. — Нормально. Отработал на столько — получил на столько.

— Борис Аркадьевич, — сказал я, и голос у меня дрожал. — Я тут горбачусь с утра до ночи. Коробки таскаю. Спину рву. Я за эту зарплату... за эти копейки... я же семью кормить должен!

— А это не мои проблемы, — отрезал он. — Это твои проблемы. Хочешь больше — работай лучше. Не опаздывай, не порть товар, выполняй план. А если не нравится — иди, ищи другое место. Таких, как ты, на бирже труда знаешь сколько?

У меня внутри все закипело.

Я подошел к нему ближе. Вплотную. Он был ниже меня, и я навис над ним, как скала.

— Ты че, Григорий? — он попятился. — Ты че, с ума сошел? Совсем? Успокойся!

— Я спокоен, — сказал я. — Я просто сейчас тебе объясню, Борис Аркадьевич. Объясню простыми словами, чтоб до твоего жирного мозга дошло. Я на этом складе полтора года. Полтора года, понял? Я ни разу не брал больничный, ни разу не просил отгул. Я выходил, когда другие болели. Я работал за двоих, когда не хватало людей. Я вкалывал как проклятый, чтоб ты премии получал за выполнение плана. А теперь ты мне говоришь про штрафы?

— Григорий, остынь, — он уже пятился к стене. — Мы потом поговорим, при свидетелях...

— Мы сейчас поговорим, — я ткнул пальцем ему в грудь. — Сейчас. Где мои деньги? Где мои кровные, которые я заработал? Ты мне три копейки суешь, а сам на новой машине ездишь? Я твою «Тойоту» вчера видел, как ты с парковки выезжал. На наши спины катаешься, да?

— Да как ты смеешь! — взвизгнул он. — Ты... ты уволен! Все, слышишь? Уволен! Чтоб завтра трудовую забрал и духу твоего здесь не было!

— Сам уйду, — сказал я. — Но сначала ты меня услышишь, понял?

И тут я высказал все.

Все, что копилось годами. Как мы работаем за копейки, пока он в кабинете сидит и чаи гоняет. Как у него нормативы, которые выполнить невозможно, потому что товара валят столько, что за день не разгрести. Как крыша течет, а он говорит «потом починим». Как зимой холодно, а он говорит «двигайтесь — согреетесь». Как он с нами разговаривает, как с быдлом, как с мусором, как с рабами.

Я матерился. Крыл его матом. Не стеснялся. В глаза ему говорил все, что думаю. Колян потом рассказывал, что у меня даже пена изо рта летела. Не помню. Помню только, что когда я закончил, он стоял белый как мел и трясся.

А я развернулся и пошел.

Не гордо так пошел, не красиво. Просто пошел. Вышел со склада, сел в машину. Посидел минуту, глядя в руль. Руки дрожали. Потом завел и поехал.

Домой.

По дороге ни о чем не думал. Просто ехал. Смотрел вперед. Светофоры, машины, люди. Все как всегда. Только я теперь безработный.

Домой приехал часа через два. Стоял во дворе, смотрел на свое окно. Не заходил. Курил одну за одной. Сигареты кончились — пошел в ларёк, купил еще. Бабки на лавочке косились, но молчали. Потом сел обратно в машину и еще посидел.

Зашел, когда уже стемнело.

В квартире пахло едой. Оля готовила. Сашка за столом уроки делал. Увидели меня, и я понял — по лицу видно.

— Что случилось? — спросила Оля. Спокойно так спросила, но я знал этот тон.

Я положил конверт на стол.

— Вот, — сказал я. — Получил.

Оля открыла, заглянула. Пересчитала. Пересчитала еще раз. Положила конверт.

— Гриша, — сказала она. — Это три с половиной тысячи.

— Я знаю.

— Ты работал месяц. Полмесяца. Две недели. За две недели? Нет, за месяц же... Гриша, это вообще что?

Я молчал.

Она смотрела на меня, и лицо у нее менялось. Сначала непонимание, потом тревога, потом что-то другое. Злое.

— Гриша, ты опоздал сегодня?

— Да.

— Сильно?

— На час.

— И поэтому?.. — она тряхнула конвертом.

— Не только, — сказал я. — Штрафы там всякие... за масло... премии лишили...

— Гриша, — перебила Оля. Голос у нее стал высокий, звенящий. — Гриша, ты вообще соображаешь? У нас кредит! У нас коммуналка! Сашке на школу надо! Мы мясо не ели две недели, я гречку варила, чтоб хоть что-то было! А ты... ты приносишь три тысячи?

— Оль, я не специально...

— А что ты не специально?! — она вскочила. — Ты всегда не специально! Ты вечно просыпаешь, вечно опаздываешь, вечно у тебя проблемы! А я кручусь как белка в колесе, я и работаю, и дома убираю, и с Сашкой уроки делаю, и еще тебя успокаиваю! И за что?! За что мне это все?!

— Оль, прекрати...

— Не прекращай! — закричала она. — Ты думаешь, я не устала? Ты думаешь, мне не хочется жить нормально? Чтобы муж приходил с работы и приносил деньги, а не проблемы? Чтобы мы могли купить что-то, кроме гречки? Чтобы я не считала каждую копейку?

— Я стараюсь! — заорал я в ответ. — Я вкалываю как проклятый, я спину там рву, я таскаю эти коробки, пока вы тут... а ты мне...

— А я тебе что? — Оля встала напротив, руки в боки. Глаза злые, губы трясутся. — Я тебе что, Гриша? Я тебе жена или прислуга? Я тебе родила сына, я с тобой живу в этой дыре, я терплю твои вечные недовольства, твою усталость, твое вечное «завтра будет лучше». А завтра нет ничего! Ничего не лучше! Все то же самое, только еще хуже!

— Прекратите! — вдруг закричал Сашка.

Мы оба замерли.

Он стоял у стола, сжимая в руках ручку, и ревел. Прямо ревел в голос, по-детски, размазывая слезы по щекам.

— Прекратите ругаться! — кричал он. — Вы чего?! Вы чего, не любите друг друга?!

И тут меня прорвало.

Я подошел к нему, присел, обнял. Прижал к себе, гладил по голове, а у самого внутри все дрожало.

— Сынок, — сказал я. — Сынок, мы любим. Мы просто... мы устали. Мы не на тебя, мы просто...

Он уткнулся мне в плечо и трясся. Я чувствовал, как его слезы текут по моей шее.

Оля стояла и смотрела. Потом тоже подошла, обняла нас обоих. Мы стояли так втроем посреди кухни, и никто не говорил ни слова.

Потом Оля утерла слезы, взяла Сашку за руку.

— Иди умойся, — сказала тихо. — И спать ложись. Поздно уже.

Он ушел. А мы остались.

— Гриш, — сказала Оля уже спокойно, но холодно. — Ты понял, что нам теперь делать?

— Найду работу, — ответил я.

— Когда? Где? На что мы жить будем завтра?

— Не знаю, Оль. Но найду.

Она покачала головой, махнула рукой и ушла в спальню.

Я остался один.

Посмотрел на компьютер. Старый, тормозной, но работает. Сел, включил. Открыл сайты с вакансиями.

Грузчик.

Кладовщик.

Разнорабочий.

Грузчик.

Опять грузчик.

Еще грузчик.

Везде одно и то же. Зарплата серая. График плавающий. Требования — чтоб здоровый был и не пил. А у меня спина болит, и пью я иногда, когда совсем тошно.

Я листал, листал, листал. Час. Два. Три. Четыре.

Оля не выходила. Сашка уснул.

Я слышал, как часы тикают на стене. Тик-так. Тик-так. Время уходит, а я сижу и смотрю в монитор.

Ничего. Ни одной нормальной вакансии. Или далеко, или мало платят, или вообще «работа вахтой» — а я не могу уехать, у меня семья.

Под утро, когда за окном начало светать, я откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Голова гудела. Глаза жгло.

Ничего не нашел.

Я встал, выключил компьютер, доплелся до кровати. Оля лежала на своей половине, отвернувшись к стене. Я лег, смотрел в потолок.

За окном уже чирикали птицы. Новый день начинался. А у меня не было работы.

Я закрыл глаза и провалился в черноту.

Мне снилась темнота.

Абсолютная, беспросветная чернота. Ни звука, ни света, ни запаха. Я висел в ней, как муха в смоле, и не мог пошевелиться. Даже пальцем пошевелить не мог. Только чувствовал, что я есть. И все.

Потом появились двери.

Они возникли из ниоткуда — просто материализовались в пустоте. Сначала контуры, потом цвет, потом текстура. Обычные такие двери, деревянные, с ручками. Одна чуть светлее, другая чуть темнее.

На одной было написано: «РЕАЛЬНОСТЬ».

На другой: «ПУСТОТА».

Не «сон». Пустота. Мир без людей. Мир, где я один.

Я смотрел на них, и вдруг услышал голос. Он шел отовсюду и ниоткуда. Глубокий, спокойный, без эмоций — как тот, из громкоговорителя, только еще страшнее. Потому что в этом голосе не было ничего человеческого.

— Ты стоишь на пороге, Григорий, — сказал голос. — Две жизни. Две правды. Два будущего.

Я хотел спросить, что это значит, но язык не слушался. Вообще ничего не слушалось. Только глаза видели эти двери.

— Первая дверь, — продолжал голос. — Твой мир. Тот, в котором ты сейчас. Где ты никто. Где работа убивает, деньги тают, близкие устали тебя поддерживать. Где каждый день — борьба, а в конце — пустота. Где ты нужен, но несчастен. Где ты важен для двоих, но сам для себя — пустое место. Ты хочешь туда вернуться?

Голос замолчал. Тишина стала такой плотной, что, казалось, ее можно резать ножом.

— Вторая дверь, — снова зазвучало через минуту. — Пустота. Мир, в котором нет никого. Только ты. Ни жены, ни сына, ни начальников, ни долгов. Никто не требует денег. Никто не будит по утрам. Никто не смотрит с укором. Ты один. Полностью свободен. Весь мир — твой. Ты можешь взять все, что захочешь. Любую машину, любой дом, любую еду. Но ты — один. Абсолютно один. Навсегда.

Я смотрел на двери. Сердце колотилось где-то в горле. Я чувствовал, как пот выступает на лбу, хотя во сне не бывает пота.

— Выбирай, Григорий, — сказал голос. — Реальность, где ты нужен, но несчастен. Или пустота, где ты счастлив, но никому не нужен. Выбирай.

Тишина.

— Но помни, — голос стал тише, но от этого еще страшнее. — Тот, кто выбирает пустоту, однажды просыпается и понимает, что счастье без тех, кого любишь, — это не счастье. Это просто существование. А тот, кто выбирает реальность, каждый день умирает понемногу, но хотя бы знает, ради кого.

Я стоял перед дверями и не мог сделать шаг.

— Выбирай, Григорий, — повторил голос. — Выбирай.

Я поднял руку. Она дрожала. Потянулся к ручке.

К какой?

И в этот момент я проснулся.