Мир одного

Этот дневник писал вымышленный человек.

Гриша. Грузчик из Домодедово.

Он ошибался в словах, но не врал в чувствах.

Мы оставили всё как есть.

Исправлять ошибки было бы неуважением.

Эта книга написана кровью, тишиной и двадцатью годами одиночества.

Посвящается Оле и Саше.

Вы там, где меня больше нет.

А я здесь. И пишу.

От автора

Я не писатель. Я грузчик. Я не умею красиво строить фразы и не знаю, где ставить запятые. Но я умею помнить. И я умею ждать.

Эту книгу я начал писать, когда понял, что людей больше нет. Когда тишина стала моим единственным собеседником. Когда я начал разговаривать с игрушками и манекенами, потому что молчать было страшнее.

Я пишу не для славы. Её некому дать.

Я пишу не для денег. Они больше не нужны.

Я пишу, чтобы кто-то узнал: я был. Я жил. Я любил. Я не сдался.

Если ты читаешь это — значит, я ошибался. Люди не исчезли. Или появились снова. Или ты пришелец из другой галактики, который нашёл мои записи через тысячи лет. Мне всё равно.

Просто знай: в этом мире был человек по имени Гриша. У него была жена Оля и сын Саша. Он потерял их. Но не забыл.

И он написал эту книгу. Криво, с ошибками, от сердца.

Возьми её. Прочитай. И помни.

Григорий Романов

Домодедово — деревня — остров

Год, которого никто не помнит

Про меня

А эту историю придумал обычный парень.

Не писатель. Не филолог. Просто человек, который сел однажды и сказал: «А что, если?..»

Он придумал Гришу, Олю, Сашку, волков, манекенов, бутылку в море и остров с пятью скелетами.

Он плакал над этой книгой. Он смеялся. Он переписывал её по сто раз.

Он боялся, что у него ничего не получится.

Но он сделал.

Если ты держишь эту книгу в руках — значит, у него получилось.

Спасибо, что прочитал.

Спасибо, что не забыл.

Спасибо, что ты есть.

Автор истории

Тот самый парень

Который просто придумал.

Пролог

Никто не слышал, как мир замолчал.

Это случилось не в полночь. Не под звуки сирен. Не во время катаклизма. Это случилось в обычный вторник, в 11:47 утра, когда кто-то наливал себе кофе, кто-то стоял в пробке, кто-то спорил с начальником, а кто-то просто смотрел в окно и думал о своём.

В 11:47 утра перестали звонить телефоны. Не все сразу. Сначала один. Потом другой. Потом тысяча. Потом миллион. В 11:48 замолчали радиостанции. В 11:49 погасли экраны. В 11:50 люди посмотрели друг на друга и не поняли, что происходит.

А в 11:51 они исчезли.

Не постепенно. Не со слезами и криками. Не как в фильмах. Просто — раз. И нет никого. Остались только вещи. Чашки с недопитым чаем. Сигареты, дым от которых ещё не развеялся. Двери, открытые за секунду до того, как кто-то должен был в них войти.

Мир замер.

Остался один человек. Он спал. Он не слышал, как замолчали телефоны. Не видел, как погасли экраны. Он просто спал, и ему снилось, что он опаздывает на работу. Ему снилось, что жена кричит из ванной, а сын не хочет вставать. Ему снилось, что всё нормально.

Когда он проснулся, тишина ударила его по ушам. Он не понял сначала. Подумал, что оглох. Потом увидел пустую половину кровати. Холодную. Непримятую.

Он позвал жену. Никто не ответил.

Он встал. Прошёл на кухню. Включил чайник. Чайник закипел. Вода была горячей. Всё работало. Только людей не было.

Он вышел на улицу. Двор был пуст. Качели раскачивались. Ветра не было.

Он закричал. Никто не ответил.

Тогда он сел на асфальт. Закурил. Сигарета горела ровно, как ни в чём не бывало. А он сидел и смотрел на пустой мир. Он ещё не знал, что скоро этот пустой город станет его личной песочницей. И что он наиграется в неё до слёз.

Часть первая

Реальность — это не то, что мы видим. Реальность — это то, что мы перестаем замечать, когда открываем глаза.

Глава 1

Холод.

Первое, что я почувствовал, когда открыл глаза — холод. Не так, когда одеяло сползло и плечи зябнут. Другой холод. Глубокий. Будто я спал на улице, а не в своей кровати.

Я сел. Сердце долбило так, что ребра трещали. В ушах звон — противный, высокий, как после отбойного молотка.

— Оль? — позвал я в тишину.

Никто не ответил.

Я повернул голову. Олина половина пустая. Простыня холодная, даже не примятая. Будто она вообще не ложилась.

— Оля!

Тишина. Только звон в ушах и сердце.

Я вскочил, пробежал босиком по полу в коридор, заглянул в детскую. Сашкина кроватка заправлена. Но заправлена странно — аккуратно, как в армии, а он так никогда не умел. И пусто.

— Саня!

Ни звука.

Я выбежал на лестницу. Дверь соседей напротив открыта нараспашку. Я заглянул — там тоже никого. На полу шмотки валяются, тапки, на столе чашка стоит, чай недопитый, сверху пленка уже.

— Есть кто?! — заорал я так, что сам испугался.

Никто.

Я спустился во двор, даже обуться забыл. Ноги резало по холодному асфальту, но я не чувствовал. Двор пустой. Машины стоят — вот «Логан» соседский, вот «Нива» деда Степаныча, вот «Киа» новенькая из третьего подъезда. А людей нет. Ни у подъездов, ни на лавках, ни на детской площадке, где пацаны всегда орут с утра.

Качели качаются. А ветра нет.

Я пошел по улице. Прошел мимо остановки — автобус стоит, двери открытые, внутри пусто. Мимо «Пятерочки» — дверь настежь, свет горит, музыка играет, а кассы пустые. На ленте корзина чья-то с продуктами.

Я зашел, взял с полки воду, отпил. Холодная. Настоящая. Значит, не сон?

Вышел обратно. Прошел мимо машин. Остановился у одной — черной, тонированной, дорогой. Дернул ручку. Закрыто. Нашел камень, разбил стекло. Залез, нажал кнопку. Двигатель заурчал. Работает.

Выходит, мир работает. Только людей нет.

Я вылез, пошел дальше. Проходя мимо «Мерседеса», глянул в стекло. И замер.

Из стекла на меня смотрел мужик. Лет сорок. Волосы дыбом, глаза дикие, губы трясутся. Я провел рукой по голове — волосы торчат. Попробовал пригладить ладонью, но рука дрожит, и получается еще хуже.

— Соберись, — говорю своему отражению. — Ты че, тряпка?

Отражение молчит. Смотрит теми же глазами.

Я отвернулся и пошел дальше. В центр, где магазины дорогие.

Зашел в первый попавшийся. Вывеска красивая, буквы золотые, не помню какие. «Prada» или «Gucci» — я в этом не шарю. Для меня все эти бренды — просто буквы.

В магазине пусто. Свет горит, шмотки висят, часы под стеклом лежат. Я подошел к витрине с часами, разбил стекло локтем. Выбрал самые толстые, самые блестящие — такие, наверное, как моя зарплата за полгода. Надел на руку.

Потом к вешалкам подошел. Снял куртку кожаную — мягкую, пахнет дорого. Надел прямо поверх майки. Шарф нашел, шелковый, яркий, намотал на шею. Очки темные примерил — зеркальные, как у тех, кто в «Мерседесах» ездит.

Посмотрел на себя в зеркало. Ну, вроде человек. Если не присматриваться.

И тут...

Вдруг.

Громкоговоритель. Тот, что в магазинах висит, для объявлений. Зашипел. Потом голос — ровный, спокойный, без эмоций:

— Внимание. Просьба Всевышнему. Гражданину... — пауза, будто кто-то сверяется с бумажкой, — ...Гражданину Джей-38-96. Отключить доступ к будущему. Повторяю. Джей-38-96. Отключить доступ.

И тишина.

Я стою посреди дорогого магазина, в дурацких часах и кожанке поверх майки, и смотрю в зеркало. И чувствую, как меня разбирает. Сначала пальцы. Потом руки. Потом все тело. Я становлюсь прозрачным. Я распадаюсь на частицы. Я исчезаю.

— Гриша!

Толчок в плечо.

— Гриша, твою мать, ты чего?!

Я открываю глаза.

Оля сидит рядом на кровати, глаза испуганные, волосы растрепаны. Трясет меня за плечо.

— Ты орал как резаный! Сердце чуть не остановилось! Что случилось?

Я смотрю на нее. Потом на свои руки. Пальцы целы. Я есть. Я здесь.

— Приснилось... — говорю хрипло. — Такой сон... пипец...

— Какой сон?

Я молчу. Смотрю в потолок. Потом говорю:

— Иди Сашку буди.

Оля смотрит на меня странно, но встает, идет в детскую.

А я лежу. Сердце колотится. В ушах все еще этот голос: «Джей-38-96. Отключить доступ».

И непонятно — то ли я сошел с ума, то ли это только начало.

Глава 2

Оля ушла будить Сашку, а я остался лежать. Смотрю в потолок, а перед глазами все еще тот магазин, те часы, тот голос. «Джей-38-96». Что за хрень вообще? Имя как у робота. Или у заключенного.

Из коридора слышно, как Оля тормошит сына:

— Сань, вставай, проспите вы с отцом сегодня.

— Мам, ну еще пять минут...

— Никаких пять, вставай давай.

Сашка что-то бубнит недовольное, но слышно, как скрипит кровать — значит, сел. Я выдыхаю. Живой. Все живые. А сон — просто сон.

Через пару минут Сашка шлепает босыми ногами мимо спальни в ванную. Останавливается в дверях, заглядывает ко мне:

— Пап, а чего ты не на работе?

— Раньше времени, — говорю. — Иди умывайся.

— А мне сегодня снилось, что я в космос летал, — говорит он, почесывая живот. — На настоящей ракете. А ты был космонавтом. И мама была.

— Иди умойся сначала, космонавт.

Он улыбается и топает дальше. Слышно, как зашумела вода в ванной.

Оля заходит в спальню, садится на край кровати. Смотрит на меня внимательно, по-своему, по-женски.

— Гриш, — говорит тихо. — Что случилось-то на самом деле? Ты такой бледный. И орал так, что я аж подскочила. Сердце до сих пор колотится.

Я молчу. Смотрю в потолок.

— Приснилось, говорю же.

— И что приснилось?

Я поворачиваю голову, смотрю на нее. Красивая. Моя. Оля. Щеки круглые, глаза добрые, волосы растрепались со сна. Хочется сказать ей все. Про пустой город, про магазин, про этот дурацкий номер. Но язык не поворачивается.

— Забудь, — говорю. — Ерунда всякая. Пойду умоюсь.

Встаю, иду в ванную мимо нее. Чувствую спиной ее взгляд, но не оборачиваюсь.

Захожу в ванную. Сашка уже умылся, стоит, смотрит на себя в зеркало и корчит рожи. Увидел меня, засмущался и выскочил.

Я закрываю дверь. Смотрю на себя в то же зеркало. Такое же лицо, как в том сне. Только сейчас глаза не дикие, а просто уставшие. Мешки под глазами, щетина седая уже пробивается, хоть и не старый еще.

Включаю душ. Вода теплая, потом горячая, потом опять теплая. Стою, закрыв глаза, и думаю.

Что это вообще было? Сон? А если не сон? А если я сейчас стою в душе, а на самом деле я там, в пустом городе, и скоро исчезну? А эта Оля и этот Саша — просто сон? Или наоборот?

Голова раскалывается. Я тру лицо руками, подставляю голову под воду. Долго стою. Минут пять. Или десять. Время теряется, когда стоишь под душем и пытаешься не сойти с ума.

Выхожу, вытираюсь, одеваюсь. На кухне уже заварили кофе. Оля сидит с кружкой, смотрит в телефон. Сашка рядом бутерброд жует, в телефоне тоже — наверное, рутуб смотрит.

Я наливаю себе кофе, сажусь за стол. Включаю маленький телик на стене. Там новости. Как всегда, ничего интересного. Где-то стреляли, где-то горело, кто-то сказал, кто-то не согласился. Я пью кофе, смотрю в одну точку.

И вдруг диктор говорит:

— ...источники в Министерстве обороны сообщают о нарастании напряженности. Возможная угроза ядерного конфликта обсуждается на самом высоком уровне. Эксперты призывают сохранять спокойствие...

Я допиваю кофе. Ставлю кружку. Мысль где-то на периферии: ядерная война, серьезно? Но в новостях же всегда так — пугают, пугают, а потом ничего. Я выключаю телик.

— Ты на работу? — спрашивает Оля, не отрываясь от телефона.

— Ага.

— Заберешь Сашку? Я сегодня до трех.

— Заберу.

Обычный разговор. Сотый раз. Тысячный.

Я иду в прихожую, одеваюсь. Рабочая одежда — старая, потертая. Куртка, которая уже лет пять. Джинсы с пятнами, которые не отстирываются. Ботинки разношенные, но еще живые. Никаких тебе «Prada» и золотых часов.

Выхожу из квартиры, спускаюсь во двор. Сажусь в свою «семерку». Лада, девятого года, вся убитая, но ездит. Главное, чтоб ездила.

Завожу. Двигатель кашляет, но заводится. Прогреваю минуту и выезжаю со двора.

Работа моя в магазине «Ашан». Не в самом центре, но добираться тоже нормально. Я грузчик. Ношу коробки с товаром, выкладываю на полки, помогаю разгружать фуры. Работа не пыльная, но тяжелая. Спина вечно ноет, руки в синяках. Платят копейки, но на жизнь хватает. Если экономить.

Приезжаю, захожу в подсобку. Там уже пацаны — Колян, Леха, Вадик. Переодеваются, курят, травят байки.

— Здорово, Гриня, — кивает Колян. — Че такой кислый?

— Нормально, — говорю.

— А мне баба вчера такого скандала закатила, — вступает Леха. — Говорит, денег мало, внимания мало, я, говорит, как стенка, только еду приноси. А что я сделаю? Работаю же!

— Все они так, — вздыхает Вадик. — Лишь бы ныть.

Я молчу. Оля не ноет. Оля вообще молодец. А я все равно чувствую себя виноватым. Что денег мало, что времени мало, что жизнь — говно, а не жизнь. И так каждый день.

Начинается смена. Коробки, коробки, коробки. Тяжелые, легкие, опять тяжелые. Я таскаю их, ставлю на поддоны, обматываю пленкой. Потом иду в зал, выкладываю товар на полки. Крупы, консервы, макароны. Люди ходят мимо, берут, кладут в тележки. Смотрят сквозь меня. Я для них — часть интерьера.

Иду на разгрузку. Фура пришла, надо скидать ящики. Работаю, потею, отдыхаю пять минут, курю, снова работаю.

И вдруг, посреди всей этой суеты, меня прошибает мысль: а хорошо бы, чтобы никого не стало.

Нет, не так. Я останавливаюсь с ящиком в руках и думаю: а если бы я проснулся, а их правда нет? Всех. Ни Оли, ни Сашки, ни Коляна с Лехой, ни этих людей в магазине. Только я и город. И все, что хочу — мое.

Я даже представил на секунду. Тишина. Никто не орет, не просит денег, не смотрит сквозь тебя. Идешь в любой магазин — бери что хочешь. Садишься в любую тачку — катайся. Живешь в любом доме.

Кайф.

Но тут же в голову лезет другое. А Оля? А Сашка? Как я без них? Кого будить по утрам? Кто скажет: «Гриш, вставай»? Кто будет спрашивать «пап, а что снилось»?

Я трясу головой, прогоняя эту дурь. Опускаю ящик на поддон.

— Гринь, ты че застыл? — кричит Колян. — Давай, шевели поршнями.

— Да иду я, иду.

Работаю дальше. Но мысль эта засела где-то под черепом. И всплывает снова и снова. А что, если?

К вечеру я вымотан так, что ноги гудят. Смена кончается в семь, но сегодня задержались — фура поздно пришла. Вышел я только в половине восьмого. Сажусь в свою «семерку», завожу. Ехать обратно в Домодедово — час, а если пробки — все два.

В машине тихо. Радио играет какую-то попсу, я выключаю. Еду в тишине, смотрю на огни города. Люди спешат по делам, машины сигналят, где-то мигают проблесковые маячки. Жизнь кипит. И я в ней — маленький винтик, который таскает коробки.

Дома появляюсь в начале десятого. Оля уже уложила Сашку, сидит на кухне, смотрит сериал в телефоне.

— Есть будешь? — спрашивает, не отрываясь.

— Ага.

— Там котлеты в холодильнике, разогрей.

Я разогреваю, ем прямо стоя у плиты. Сажусь за стол, но Оля уже уходит в спальню.

— Я спать, — говорит. — Завтра рано вставать. Ты долго?

— Нет, сейчас тоже лягу.

Доедаю, мою тарелку, чищу зубы. Захожу в спальню, ложусь рядом с Олей. Она уже дышит ровно — спит. Я лежу на спине, смотрю в потолок.

Думаю, про тот сон. Про пустой город. Про голос из динамика. Про то, как я там исчез.

И думаю, про свое желание. Про то, как на секунду захотел, чтобы они все исчезли.

Стыдно. Перед собой стыдно. Перед Олей. Перед Сашкой, который космонавтом во сне летал.

Я закрываю глаза.

Завтра новый день. Коробки, фуры, полки. И так каждый день. Каждый день. Каждый день.

Я засыпаю.

А где-то там, в другом сне, может быть, пустой город ждет, когда я вернусь.

Глава 3

Я проснулся от того, что в комнату зашло солнце.

Оно пробилось сквозь щель между шторами — старыми, выцветшими, которые Оля еще у мамы своей взяла, когда мы только съехались. Тонкая полоса света прочертила всю спальню, перерезала кровать пополам и уперлась мне прямо в лицо. Я зажмурился, отвернулся, но поздно — сон уже убежал, рассыпался, как пепел от сигареты.

Я лежал и слушал тишину. Точнее, не тишину — утро. За окном уже щебетали птицы, где-то далеко лаяла собака, сосед сверху завел свою дрель. Опять, видно, решку решил долбить. У него там вечный ремонт, лет пять уже. Сначала одну стену, потом другую, потом опять первую. Я его никогда не видел, но звук его дрели знал лучше, чем голос собственной жены.

Рядом сопела Оля.

Я повернул голову и стал смотреть на нее. Она лежала на боку, подложив ладонь под щеку, и волосы у нее рассыпались по подушке темной волной. Красивая. Даже сейчас, без косметики, с припухшими со сна глазами, красивая. Я смотрел на нее и думал: вот ведь повезло мне с ней. Терпит меня, такого... работягу вечно уставшего, вечно злого, вечно без денег.

Я осторожно, чтобы не разбудить, приподнялся на локте и глянул на часы.

Твою мать.

Половина седьмого.

Я проспал. Проспал конкретно, жирно, безнадежно. Будильник я вчера, видно, не поставил. Или поставил, но отключил во сне. Такое со мной бывает — когда устаю как собака, могу и не услышать.

Я сел на кровати. Сердце уже колотилось где-то в горле.

— Оля, — шепнул я, трогая ее за плечо. — Оль, просыпайся. Я проспал.

Она что-то промычала во сне, дернула плечом, перевернулась на другой бок и затихла. Я потряс ее сильнее.

— Оль, вставай, говорю! Мне на работу надо, Сашку будить надо, я проспал!

— М-м-м... — сказала она. — Сама встаю... иди уже...

Я выскочил из кровати, нашарил ногами тапки. Старые, протертые до дыр, с погрызенным задником — это наш кот постарался, когда еще котенком был. Кота уже нет пять лет, а тапки все живут.

Выбежал в коридор. По дороге заглянул в детскую. Сашка спал, разметавшись звездочкой по всей кровати. Одеяло на полу, подушка съехала, нога свесилась. Я подошел, поправил одеяло, поднял подушку. Будить пока рано — пусть поспит еще.

Зашел на кухню. Включил чайник. Пока греется, схватил телефон.

А там — семь пропущенных. И все от Эрика.

Эрик — это мой сменщик. Вернее, напарник. Мы с ним в паре работаем на складе, коробки таскаем. Мужик нормальный, армян, лет сорока, с усами и золотым зубом. Но без понтов, свой в доску. Мы с ним иногда после смены пиво пьем, если деньги есть.

Я набрал его. Гудок, второй, третий. Потом трубку взяли, и я услышал такое, от чего у меня внутри все похолодело.

— Гриша, ты где?! — заорал Эрик так, что я отодвинул телефон от уха на полметра. — Ты че творишь, начальник тут уже полчаса бегает, зарплату принес, всем выдает лично, а тебя нет! Он орет, что уволит всех к чертовой матери! И меня из-за тебя уже послал!

— Эрик, я... — начал я.

— Ничего не хочу слышать! — перебил он. — Ты давай быстро, как можешь быстро! Если не приедешь — считай, что зарплаты ты лишился, а я с тобой больше не здороваюсь!

— Еду, еду уже.

Я бросил трубку и заметался по кухне как угорелый. Чайник уже вскипел и свистел, я дернул его с плиты, обжег палец, выматерился сквозь зубы, залил кипятком кружку, где с вечера оставалась заварка. Заварка была старая, вчерашняя, но плевать. Схватил бутерброд с сыром, который Оля вчера сделала и в холодильник убрала. Жрал стоя, давясь, крошки летели на пол. Кофе пить было некогда, я просто хлебнул этой бурды из кружки, обжегся, выплюнул обратно.

— Твою мать! — заорал я на пустую кухню.

Надел ту же одежду, что вчера, — чистой все равно не было. Джинсы, футболка, сверху старая кофта с пятном на рукаве. Кроссовки натянул, даже не развязав толком, просто запихнул ногу и продавил пяткой. Шнурки болтались, но завязывать времени не было.

Вылетел из квартиры, хлопнул дверью так, что штукатурка, наверное, посыпалась. Соседская собака зашлась лаем. Я уже бежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, чуть не упал на последнем пролете, ухватился за перила.

Двор. Моя «семерка» стоит под деревом, вся в птичьем говне. Солнце уже вовсю светит, на лавочках бабки сидят, как грибы после дождя. Провожают меня взглядами. Я прыгаю в машину, ключ в замок зажигания — и тишина. Стартер даже не чихнул. Ни звука.

— Да бля-я-я! — я стукнул по рулю кулаком. Сразу больно стало, но я даже не почувствовал.

Выскочил, открыл капот. Стою, смотрю на этот двигатель. Я в машинах не шарю вообще. Ну, масло могу залить, и все. А тут — провода, железки, какие-то шланги. Я просто подергал что-то, постучал по аккумулятору, плюнул для верности и сел обратно. Попробовал еще раз.

Стартер заскрипел, завыл, как раненый зверь, и вдруг — завелась. Зачихала, закашляла, но завелась. Живучая, зараза.

Я вылетел со двора, даже не посмотрев, есть ли кто на дороге. В зеркало заднего вида увидел, как бабки замахали руками. Повезло — никого не сбил.

Всю дорогу я нервничал. Это был какой-то ад. Пробки, светофоры, дураки на дорогах, которые не умеют ездить. Я сигналил, матерился сквозь зубы, подрезал, обгонял по обочине, потом обратно втискивался. В голове крутилось одно: «Зарплата, зарплата, зарплата». Если я ее сегодня не получу — все. Кредит платить, коммуналка, Сашке на школу, продукты. Мы и так еле концы с концами сводим, а тут еще это.

Приехал я через сорок минут. Влетел на склад, как ураган. А там уже все стоят. Колян, Леха, Вадик, еще пара мужиков из соседней смены. Стоят, переминаются с ноги на ногу, руки по швам. А перед ними — наш начальник.

Борис Аркадьевич.

Мужик он лет пятидесяти, толстый, лысый, в очках с толстыми линзами. Одет всегда в одну и ту же рубашку, кажется, даже не стирает ее. И лицо у него такое... знаешь, как у хомяка, который нашел еду, но боится, что отнимут. Вечно недовольное, вечно кислое.

Увидел меня — и прямо засветился. Нехорошо так засветился.

— О, явился, — сказал он. Голос у него противный, скрипучий, как несмазанная телега. — Григорий, мать твою, ты вообще где шляешься?

— Проспал, Борис Аркадьевич, — выдохнул я, пытаясь отдышаться после бега. — Машина не заводилась, пробки...

— Проспал он, — перебил начальник и оглянулся на остальных, ища поддержки. — Слышали? У нас тут, оказывается, спящая красавица работает. А ты, Григорий, головой подумай: у тебя будильник есть? Или ты думал, что я тебе зарплату домой привезу?

— Я не думал, — сказал я. — Я правда проспал, бывает.

— Бывает, — кивнул он. — У кого-то бывает, а у тебя — постоянно. Ты на той неделе три раза опоздал. На этой — уже два. И сегодня вон вообще мог не приехать, да?

Я молчал. Терпел. Потому что зарплата.

Он открыл свою папку — потрепанную, замусоленную по краям, — достал конверты. Начал раздавать.

— Колян... Леха... Вадик...

Каждый подходил, брал, отходил в сторону. Кто-то заглядывал в конверт и прятал во внутренний карман. Кто-то сразу пересчитывал, шевелил губами. Я стоял и ждал.

Наконец дошла очередь до меня.

Борис Аркадьевич полистал свои бумажки. Долго так, смакуя. Потом поднял на меня глаза поверх очков.

— Так, Григорий... — протянул он. — Давай посчитаем. Опоздания на прошлой неделе — три. На этой — два. Штраф за каждое опоздание — двести рублей. Итого с тебя тысяча.

— Чего? — вырвалось у меня.

— Не перебивай, — он поднял палец. — Дальше. Испорченный товар. Ты на той неделе коробку с маслом уронил. Масло — двадцать литров, по сто пятьдесят за литр. Итого три тысячи. Из них мы, как добрые люди, списываем только половину. Полторы тысячи с тебя.

— Это было не я, — сказал я. — Там скользко было, потому что крыша течет...

— Крыша течет, — опять передразнил он. — А ты должен смотреть под ноги. Дальше. Премия за этот месяц тебе не положена, потому что план не выполнил. У нас нормы, Григорий, нормы! Если ты не успеваешь — это твои проблемы.

Я сжимал кулаки. Ногти впивались в ладони.

— И еще, — он полистал бумажки. — Вычет за спецодежду. Ты порвал куртку в прошлом месяце, новую получил. Половину стоимости вычитаем.

— Да я порвал, потому что она гнилая была! — не выдержал я. — Она рассыпалась прямо на мне!

— Гнилая, новая... — начальник поморщился. — Не нравится — ходи голый. Короче, вот.

Он сунул мне конверт.

Я взял. Открыл. Заглянул.