Царственная пленница. Повесть о разгадывании реинкарнаций

Испытывая необычайный интерес к моим корням, в особенности к истории моего деда Андрияна, которого я совсем не знала, я однажды столкнулась в этой связи с именем одной персоны, которая была знаменитой в истории сразу нескольких государств. Началось такое знакомство как-то неожиданно. Просто однажды, как обычно, у меня был в ключен канал, и, занимаясь своими делами, я мельком поглядывала еще и на экран, прислушивалась к речи диктора в своей обычной манере делать несколько дел одновременно. И тут мой мозг и мое зрение вдруг откликнулись на слова диктора и на ту картинку, которая промелькнула на экране. Этот момент я до сих пор помню отчетливо, как сейчас, до малейших подробностей. Там прозвучало вдруг название города моего детства – Алапаевск.

Прислушавшись, я поняла, что речь шла об одной принцессе, о которой раньше я никогда не слышала, хотя прожила в Алапаевске почти до пятнадцати лет своей жизни. Фотография немецкой принцессы, которая, как оказалось, трагически закончила свою жизнь в Алапаевске, светилась на экране, сопровождаемая рассказом о ее трагическом конце. Лицо миловидной принцессы привлекло мое внимание тем, что его выражение передавало какое-то неизбывное страдание или тоску или просто погружение в себя. Фотографии ее в детстве были сродни и моему собственному выражению лица на моих детских фотографиях. Более того, я увидела в них какое-то сходство. Это был какой-то момент, когда я должна была узнать о ее трагедии и почему-то в ассоциациях с самой собой. Возникшие у меня аллюзии были своего рода переживаниями, сходными с метафизическими, когда душа вдруг неожиданно откликнулась на какие-то узнаваемые моменты, которые как маячки высвечивали знакомый ракурс судьбы. Особенно, конечно, меня взволновало то, что место моего рождения оказалось местом казни этой немецкой принцессы – Эллы Гессенской из Дармштадта (имя которой было, в то же время, странно созвучно с моим собственным именем Алла, и возможно поэтому откликалось как аллюзия).

После замужества за великим князем Сергеем Александровичем принцесса Гессенская Элла стала великой княгиней русского императорского двора, а после принятия православия получила отчество, которое все по тем же странным стечениям обстоятельств было, как и мое собственное – Федоровна. Поскольку я и сама была Алла Федоровна, и, кроме того, недавно побывала в Германии, такой каскад паттернов и совпадений, прозвучавших с экрана, произвел на меня эффект, глубоко затронувший какие-то глубины внутренней памяти. Элла Федоровна, это имя, схожее с моим собственным именем – Алла Федоровна, – в потоке информации о казни в Алапаевске, где я родилась, прозвучало как отдаленное эхо забытого и даже ушедшего в небытие события, и кажется, пробудило во мне какие-то детские воспоминания о жизни в Алапаевске, хотя жизнь унесла уже далеко от этого города и мне давно не приходилось там бывать.

Фотография Эллы с ее мужем Сергеем тоже вызвала в памяти один факт из моей собственной биографии. По семейной легенде, именно я дала имя моему брату – Сергей, конечно, тогда совершенно неосознанно, поскольку мне был-то всего лишь год с небольшим, и я только начинала говорить. То есть, это, по сути, было одно из первых моих слов. А как я узнала позже, принцесса Гессенская Элла, будучи замужем за великим князем Сергеем Александровичем Романовым, была с ним, хоть и в двоюродном, но родстве – они были двоюродные брат и сестра. Еще задолго до их бракосочетания, в ранней поре своей жизни, они уже встречались однажды, когда семья Сергея, отец которого – император Александр II, а мать также принцесса Гессенская – дочь Людвига II, как раз приезжали погостить вместе с маленьким сыном Сергеем в Дармштадт к отцу Эллы, будущему герцогу Людвигу IV Гессенскому и тоже были между собой в двоюродном (или троюродном) родстве. Все эти странные совпадения, которые вдруг открылись мне в именах прозвучавшего с экрана рассказа, связанные также с Алапаевском, городом моего детства, имевшие отношение к принцессе и самое непосредственное отношение к городу, в котором я провела мое детство (как оказалось, не ведая трагических моментов его истории), просто напрашивались для сюжета для небольшого рассказа. История умеет подбросить удивительные сюжеты.

Повесть стала возникать у меня в самом начале 2000-х годов. Я хорошо это запомнила, потому что в воздухе носилась тогда атмосфера миллениума. Все только и говорили о миллениуме – наступлении нового тысячелетия. С его наступлением закончилась удушливая эпоха 90-х годов. Но именно в эти годы были и некоторые прорывы в искусстве и кинематографе. И странным образом вдруг стала муссироваться тема цареубийства. Я сейчас, когда это пишу, начинаю ясно осознавать, что, возможно, фильм, который так и назывался – «Цареубийца», наверно повлиял на жанр моей повести, но совершенно неосознанно.

В этом немного странном фильме режиссера Карена Шахназарова цареубийца возникал не просто как человек, а как некая стихия, явление, которое поселилось в голове пациента психиатрической клиники, больной мозг которого взаимодействовал со своими прошлыми реинкарнациями – Юровским, убийцей Николая II, и, очевидно, Каляевым, убийцей великого князя Сергея Александровича, мужа Эллы, а также какая-то из реинкарнаций убийцы императора Александра II (возможно, Желябов). То есть, убийца царя в фильме воспроизводился как некий дух и паттерное явление из истории государства российского. В историческом времени действительно есть проблемные сферы, травмы и боли, есть конфликты, продолжающиеся веками, и затрагивая эти болезненные точки, это воздействует на нас, как акт психотерапии, ведущий, возможно, и к излечению и к исцелению. В моем случае, роясь в своих корнях, я только нанесла себе травмы. Это вообще-то не безопасное занятие, и может и травмировать. В России много таких проблемных точек, кровоточащих до сих пор ментально. Красные – Белые. Сталин (убийца – спаситель страны), тридцать седьмой год с его военно-полевыми судами-тройками, которые осуществляли суд молниеносно, согласно тайной операции по приказу 00447. Потом Ельцин – Горбачев. Перестройка. Девяностые (свобода или криминал) и т. п. Расстрел царской семьи – проблемная точка российского менталитета. 90-е годы все перевернули, теперь большевики стали плохие, а царь – хороший. Когда мы учились в школе, там, в Алапаевске, все было наоборот. Сейчас, по прошествии стольких лет, имя когда-то неизвестной мне принцессы Эллы Гессенской уже прославлено в лике святых, как и ее сестры – Аликс Гессенской, императрицы Александры Федоровны, убитой вместе с царем Николаем II в Екатеринбурге (все тем же духом цареубийцы, имя которого известно теперь всему миру как Юровский). Была даже в Екатеринбурге улица, названная его именем – ул. Юровского, переименованная совсем накануне того, как я переехала туда жить и окончательно поселилась там. И по какому-то мистическому опять совпадению – прямо на этой улице (переименованной сразу после фильма в улицу Владимира Высоцкого).

В фильме К. Шахназарова дух Юровского, искупая мировые грехи своих прошлых жизней цареубийц, поселился в голове одинокого и несчастного сумасшедшего человека по имени Тимофеев, за всех нас переживавшего акт цареубийства. Когда впервые где-то в 2010 году, совершенно неожиданно для меня самой, я назвала вдруг одну из глав своей рождавшейся повести «Елизавета Федоровна» (в чем-то повести автобиографической, но точнее будет сказать мета-биографической), ее имя еще не было канонизировано и не так еще освещено в медийном пространстве, как сейчас, и даже, можно сказать, совсем еще не было известно широкой публике. И о ее смерти «во глубине сибирских руд», в заброшенной штольне рудника Верхнесинячихинского завода ничего не было известно. Начав создавать свою повесть, я строила ее совсем на других переживаниях, которые касались смерти другого человека, – потрясшей меня в свое время смерти моей школьной подруги Татьяны Долгополовой, с которой мы вместе учились в Алапаевске, рано умершей при родах. Я вообще не знала, куда выведет меня мой сюжет. Мы никогда не знаем, куда заведет нас наша художественная фантазия. И в повести вдруг у меня неожиданно появилась такая героиня как Госпожа С., медиум, которая помогает главной героине пережить смерть близких, в частности, смерть мужа, тоже неожиданно скончавшегося в молодом возрасте, и помогает общаться с духами умерших близких. И вот эта женщина-медиум по сути открывает героине одну из ее реинкарнаций, которой явилась совершенно неожиданно для героини Елизавета Федоровна, принцесса Гессенская. Медиум открывает героине, что все неосознаваемые явления, когда-то случившиеся в ее жизни (то, что она стала переводчиком с нескольких языков или те ее многочисленные путешествия за границу в Германию и Францию), были целенаправленными путешествиями духа: и в Германию, и в Дармштадт, и в Петербург, и в Москву – все эти спонтанные неспонтанные путешествия были на самом деле продиктованы желанием духа, который их диктовал героине, как своему новому воплощению, тоскуя по всем этим местам прошлой жизни. Но дух проявил себя и в том, чтобы с тем же именем и в том же самом городе, где умерла великая княгиня, родиться заново. Возможно ли такое? Зная отчаянные поступки великой княгини Елизаветы при жизни, зная силу ее духа вынести самую тяжелую трагедию, это кажется действительно возможным.

Героиня моей повести Алина тоже мучается этим вопросом. Но когда она обнаруживает четкие паттерны в своей судьбе, например, то что в жизни ее отца, Федора Александровича, была Германия, где в молодости он оказался волей случая на службе в землях Гессен в советском гарнизоне, этот факт снова заставил ее воспринимать как правильную подсказку предложенного судьбой квеста, в котором закодированы были все желания духа. Может быть, вцепившись за имя Федор из Алапаевска, который волею судьбы оказался в Дармштадте, на ее родине, в землях герцогства Гессенского, дух ее и совершал потом вместе с ним свой полет к местам бывшей казни – туда, обратно в Алапаевск (а если быть точнее, то прямо на дорогу, ведущую в Верхнюю Синячиху, по которой возвращался на родину со службы из Германии в Синячиху мой отец Федор Александрович), проезжая развилку на Межной дороге, а дух великой княгини, казненной там в шахте, – собственно, возвращался вместе с ним к местам своей казни. И там его ждало новое воплощение. Когда я, как и героиня моей повести, которая не была в курсе всех этих перипетий принцессы Гессенской, узнает, где было обнаружено ее тело (и тела других убитых великих князей), и где она в действительности была захоронена, а именно, в склепе Свято-Троицкого собора в Алапаевске, где проходило и последнее отпевание усопших 19 октября 1918 года, совершенное мирским чином, это стало для меня, как и героини повести, Алины Федоровны, еще одним ключиком к тому квесту, который приготовила ей судьба. Не странно ли то, что это был тот самый храм, который в Алапаевске в годы нашего детства анонимно стоял за забором и был полуразрушенным, функционируя как хлебозавод. Спрятанный за темным почерневшим забором, о нем никто в городе даже и не догадывался, что когда-то это был красивейший храм, который, кстати, в детстве из своего окна мог видеть Петенька Чайковский, который жил там в особняке напротив и, став знаменитым композитором, ввел в свою оркестровую сюиту колокольный звон (чуть ли не самый первый в мире), очевидно, навеянный ему колокольным звоном этого храма, посвятив свою сюиту победе России в войне 1812 года. Конечно же, этот колокольный звон сохранился в его памяти еще с тех времен, когда с маменькой каждый день он посещал там заутреню. А когда моя героиня Алина, учившаяся в музыкальной школе в Алапаевске (как раз размещавшейся в особняке Чайковских, напротив бывшего Свято-Троицкого храма), вдруг осознает, что это то самое место, мимо которого она в детстве проходила бесконечное множество раз, направляясь в музыкальную школу, она, давно уже оторвавшаяся от этого города и давно проживая вдалеке от него, после нескольких десятков лет отсутствия в нем, собирается в дорогу и едет туда – в город своего детства Алапаевск, где она не была уже долгие-долгие годы, и первое, что видит издали – это блистающий шпиль восстановленного заново храма во всем его величии, где пребывала когда-то Елизавета Федоровна при последнем ее отпевании, а дух, очевидно, запомнивший все эти посмертные дорожки, витал где-то рядом. Именно в этот храм и ходила исповедоваться Елизавета Федоровна, пребывая последние дни жизни в ссылке в Алапаевске. Вот такой финал почему-то возник у меня в конце моей повести. Мне казалось тогда, что все это просто мои фантазии, но которые оказались самой, что ни на есть, правдивой реальностью.

Как великая княгиня Елизавета Федоровна стала героиней моей повести

Повесть стала возникать у меня в самом начале 2000-х годов. Я хорошо это запомнила, потому что в воздухе носилась тогда атмосфера миллениума. Все только и говорили о миллениуме – наступлении нового тысячелетия. С его наступлением закончилась удушливая эпоха 90-х годов. Но именно в эти годы были и некоторые прорывы в искусстве и кинематографе. И странным образом вдруг стала муссироваться тема цареубийства. Я сейчас, когда это пишу, начинаю ясно осознавать, что, возможно, фильм, который так и назывался – «Цареубийца», наверно повлиял на жанр моей повести, но совершенно неосознанно. В этом немного странном фильме режиссера Карена Шахназарова цареубийца возникал не просто как человек, а как некая стихия, явление, которое поселилось в голове пациента психиатрической клиники, больной мозг которого взаимодействовал со своими прошлыми реинкарнациями – Юровским, убийцей Николая II, и, очевидно, Каляевым, убийцей великого князя Сергея Александровича, мужа Эллы, а также какая-то из реинкарнаций убийцы императора Александра II (возможно, Желябов). То есть, убийца царя в фильме воспроизводился как некий дух и паттерное явление из истории государства российского. В историческом времени действительно есть проблемные сферы, травмы и боли, есть конфликты, продолжающиеся веками, и затрагивая эти болезненные точки, это воздействует на нас, как акт психотерапии, ведущий, возможно, и к излечению и к исцелению. В моем случае, роясь в своих корнях, я только нанесла себе травмы. Это вообще-то не безопасное занятие, и может и травмировать. В истории России много этих проблемных точек, кровоточащих до сих пор ментально. Красные – Белые; Сталин (убийца – спаситель страны), тридцать седьмой год с его военно-полевыми судами-тройками, которые осуществляли суд молниеносно, согласно тайной операции по приказу 0047. Потом Ельцин – Горбачев. Перестройка. Девяностые (свобода или криминал) и т. п. Расстрел царской семьи – проблемная точка российского менталитета. 90-е годы все перевернули, теперь большевики стали плохие, а царь – хороший. Когда мы учились в школе, там, в Алапаевске, все было наоборот. Сейчас, по прошествии стольких лет, имя когда-то неизвестной мне принцессы Эллы Гессенской уже прославлено в лике святых, как и ее сестры – Аликс Гессенской, императрицы Александры Федоровны, убитой вместе с царем Николаем II в Екатеринбурге (все тем же духом цареубийцы, имя которого известно теперь всему миру как Юровский). Была даже в Екатеринбурге улица, названная его именем – ул. Юровского, переименованная совсем накануне того, как я переехала туда жить и окончательно поселилась там. И по какому-то мистическому опять совпадению – прямо на этой улице (переименованной сразу после фильма в улицу Владимира Высоцкого).

В фильме К. Шахназарова дух Юровского, искупая мировые грехи своих прошлых жизней цареубийц, поселился в голове одинокого и несчастного сумасшедшего человека по имени Тимофеев, за всех нас переживавшего акт цареубийства. Когда впервые где-то в 2010 году, совершенно неожиданно для меня самой, я назвала вдруг одну из глав своей рождавшейся повести «Елизавета Федоровна» (в чем-то повести автобиографической, но точнее будет сказать мета-биографической), ее имя еще не было канонизировано и не так еще освещено в медийном пространстве, как сейчас, и даже, можно сказать, совсем еще не было известно широкой публике. И о ее смерти «во глубине сибирских руд», в заброшенной штольне рудника Верхнесинячихинского завода ничего не было известно. Начав создавать свою повесть, я строила ее совсем на других переживаниях, которые касались смерти другого человека, – потрясшей меня в свое время смерти моей школьной подруги Татьяны Долгополовой, с которой мы вместе учились в Алапаевске, рано умершей при родах. Я вообще не знала, куда выведет меня мой сюжет. Мы никогда не знаем, куда заведет нас наша художественная фантазия. И в повести вдруг у меня неожиданно появилась такая героиня как Госпожа С., медиум, которая помогает главной героине пережить смерть близких, в частности, смерть мужа, тоже неожиданно скончавшегося в молодом возрасте, и помогает общаться с духами умерших близких. И вот эта женщина-медиум по сути открывает героине одну из ее реинкарнаций, которой явилась совершенно неожиданно для героини Елизавета Федоровна, принцесса Гессенская. Медиум открывает героине, что все неосознаваемые явления, когда-то случившиеся в ее жизни (то, что она стала переводчиком с нескольких языков, или те ее многочисленные путешествия за границу в Германию и Францию), были целенаправленными путешествиями духа: и в Германию, и в Дармштадт, и в Петербург, и в Москву – все эти спонтанные неспонтанные путешествия были на самом деле продиктованы желанием духа, который их диктовал героине, как своему новому воплощению, тоскуя по всем этим местам прошлой жизни. Но дух проявил себя и в том, чтобы с тем же именем и в том же самом городе, где умерла великая княгиня, родиться заново. Возможно ли такое? Зная отчаянные поступки великой княгини Елизаветы при жизни, зная силу ее духа вынести самую тяжелую трагедию, это кажется действительно возможным. Героиня моей повести Алина тоже мучается этим вопросом. Но когда она обнаруживает четкие паттерны в своей судьбе, например, то что в жизни ее отца, Федора Александровича, была Германия, где в молодости он оказался волей случая на службе в землях Гессен в советском гарнизоне, этот факт снова заставил ее воспринимать как правильную подсказку предложенного судьбой квеста, в котором закодированы были все желания духа. Может быть, вцепившись за имя Федор из Алапаевска, который волею судьбы оказался в Дармштадте, на ее родине, в землях герцогства Гессенского, дух ее и совершал потом вместе с ним свой полет к местам бывшей казни – туда, обратно в Алапаевск (а если быть точнее, то прямо на дорогу, ведущую в Верхнюю Синячиху, по которой возвращался на родину со службы из Германии в Синячиху мой отец Федор Александрович), проезжая развилку на Межной дороге, а дух великой княгини, казненной там в шахте, – собственно, возвращался вместе с ним к местам своей казни. И там его ждало новое воплощение. Когда я, как и героиня моей повести, которая не была в курсе всех этих перипетий принцессы Гессенской, узнает, где было обнаружено ее тело (и тела других убитых великих князей), и где она в действительности была захоронена, а именно, в склепе Свято-Троицкого собора в Алапаевске, где проходило и последнее отпевание усопших 19 октября 1918 года, совершенное мирским чином, это стало для меня, как и героини повести, Алины Федоровны, еще одним ключиком к тому квесту, который приготовила ей судьба. Не странно ли то, что это был тот самый храм, который в Алапаевске в годы нашего детства анонимно стоял за забором и был полуразрушенным, функционируя как хлебозавод. Спрятанный за темным почерневшим забором, о нем никто в городе даже и не догадывался, что когда-то это был красивейший храм, который, кстати, в детстве из своего окна мог видеть Петенька Чайковский, который жил там в особняке напротив и, став знаменитым композитором, ввел в свою оркестровую сюиту колокольный звон (чуть ли не самый первый в мире), очевидно, навеянный ему колокольным звоном этого храма, посвятив свою сюиту победе России в войне 1812 года. Конечно же, этот колокольный звон сохранился в его памяти еще с тех времен, когда с маменькой каждый день он посещал там заутреню. А когда моя героиня Алина, учившаяся в музыкальной школе в Алапаевске (как раз размещавшейся в особняке Чайковских, напротив бывшего Свято-Троицкого храма), вдруг осознает, что это то самое место, мимо которого она в детстве проходила бесконечное множество раз, направляясь в музыкальную школу, она, давно уже оторвавшаяся от этого города и давно проживая вдалеке от него, после нескольких десятков лет отсутствия в нем, собирается в дорогу и едет туда – в город своего детства Алапаевск, где она не была уже долгие-долгие годы, и первое, что видит издали – это блистающий шпиль восстановленного заново храма во всем его величии, где пребывала когда-то Елизавета Федоровна при последнем ее отпевании, а дух, очевидно, запомнивший все эти посмертные дорожки, витал где-то рядом. Именно в этот храм и ходила исповедоваться Елизавета Федоровна, пребывая последние дни жизни в ссылке в Алапаевске. Вот такой финал почему-то возник у меня в конце моей повести. Мне казалось тогда, что все это просто мои фантазии, но которые оказались самой, что ни на есть, правдивой реальностью.

Задолго до того, как родились мы с братом, мой отец был уже женат однажды, но лет до пяти я не имела об этом ни малейшего представления. Да и что я вообще могла об этом знать? Для меня это была пора невозмутимого и беспечного идиллического детства, когда свежее, как юное вино, существо не знает еще ни боли, ни ссадин. Нет… если честно, ссадин и порезов в купе со слезами (не очень горькими) к тому времени было уже предостаточно. Но вот боли – ее еще не было. Боль в эту пору не чувствовалась, не проявлялась еще своей коварной сущностью сидеть занозой в сердце и ныть ссадиной в груди. Вот в эту самую идиллическую пору и произошла у меня одна встреча. Cлучилась она в подобающих для нее декорациях: стоял месяц май – весь в легкой дымке. Ажурное плетение распустившихся паутиной яблоневых цветов, марево сирени; и вереницей в небе целомудренно плывущие облака – почти театральный антураж накануне крупных метаморфоз в моей жизни. Главные фигуры в этой сцене: мама и мы с братом – разодетые, как рождественские ангелочки, и разукрашенные, как пасхальные яйца. Здесь, правда, нужно чуть замедлить шаг, потому что есть смысл сказать несколько слов о нашей матушке. Она тоже была уже раз замужем до того, как повстречала нашего отца. Но в этом первом браке у нее не было детей, отчего она неизбывно страдала. Она и осталась-то с моим отцом, по-видимому, только потому, что на свет должна была появиться я. Самозабвение, с каким ожидала она своего первого долгожданного ребенка, все упоение мечты о нем и истерия счастья заставили ее забыть свою прежнюю любовь и прежнюю радость, которая со временем становилась все призрачней и отступала в тень. В конце концов, человек вправе забыть старую любовь ради новой, если она настоящая. Сразу же за мной появился мой брат – всего через год и шесть месяцев, жарким летним месяцем, в год с необыкновенно богатым урожаем помидор. В тот день она собрала с огорода около десятка ведер этих мифических pommes d’or (золотых яблок) – очень торопилась до родов…, а ближе к ночи отец увез ее в больницу…

Ревностное материнское чувство, действовавшее в унисон с трогательным материным стремлением вырастить из нас вундеркиндов, все время толкало ее на то, чтобы совершать маленькие материнские подвиги. Стремительно несясь в хороводе зим и лет, мы пересаживались – будто из тыквы в карету – из детской коляски в зимние санки, из летней прогулочной – на велосипед.… Пролетали годы… Стремительно приближаемся мы теперь к тому самому моменту, которое мы назвали «встреча».

***

1

Откуда приходят к

нам эти звуки, магическая и

чувственная власть которых

погружает нас в атмосферу

божественного?

– Здравствуй, Таня! – сказала наша матушка, остановивши нас как-то раз с братом, крепко державшихся за руки, перед высокой смуглой девочкой с длинной черной косой и темными паучками глаз. Девочку смутило немного то подобострастие, с каким эта женщина начала свою череду сладких, как патока, слов. Она так и сыпала сахарной пудрой, так и поливала сиропом, источая нектар своих речей, и молочные реки стекались с медвяными, и в этих ее речах не было видно уже кисельных берегов. Мы стояли, разинув рты, но нам ничего не попадало.