Американская глубинка. Реднеки, хиллбилли и трейлеры

Вокруг этих головоломок была еще одна, покрупнее: как может система одновременно создавать боль и перенаправлять вину за эту боль? В 2008 году безрассудные и до плачевности слабо регулируемые инвесторы с Уолл-стрит заставили многих потерять сбережения, дома, работу и надежду. Тем не менее, годы спустя, под знаменем «свободного рынка», многие в растущих правых малых городах защищают Уолл-стрит от правительственного «чрезмерного регулирования». Что может происходить?

Возможно, лучший способ это выяснить, подумала я, – это обратить вспять «Большую сортировку», покинуть мой синий район и штат, въехать в красный штат и попытаться преодолеть стену эмпатии. Мои соседи и друзья на моей стороне стены более или менее похожи на меня. У них есть степень бакалавра или выше, и они ежедневно читают New York Times. Они едят органическую пищу, перерабатывают свой мусор и пользуются BART (общественной железнодорожной системой), когда могут. Большинство выросло на том или ином побережье. Некоторые посещают церковь, но многие называют себя «духовными» и не ходят в церковь регулярно. Многие работают в государственном или некоммерческом секторе и так же озадачены всем этим, как и я. Когда я начинала, у меня не было близкого друга, который родился бы на Юге, только один работал в нефтяной отрасли, и ни одного в Чаепитии.

В своем эссе в New York Times «Кто превратил мой синий штат в красный?» Алек Макгиллис предлагает интригующий ответ на Великий парадокс. Люди в красных штатах, которым нужны Medicaid и продовольственные талоны, приветствуют их, но не голосуют, утверждает он, в то время как те, кто находится на ступеньку выше на классовой лестнице, белые консерваторы, не нуждаются в них и голосуют – против государственных денег для бедных.

Эта тезис «на две ступеньки выше» дает нам часть ответа, но не большую. Во-первых, как мне предстояло обнаружить, состоятельные люди, которые голосуют против государственных услуг, все равно ими пользуются. Практически каждый сторонник Чаепития, которого я опрашивала для этой книги, лично извлек выгоду из крупной государственной услуги или имеет близких родственников, которые извлекли. У нескольких были пожилые родители-инвалиды, не имевшие частной страховки долгосрочного ухода, и они объявляли их неимущими, чтобы те могли получать Medicaid. Другой мужчина, чья жена страдала от тяжелого инвалидизирующего заболевания, уход за которым разорил бы его, с любовью развелся с ней, чтобы сделать её eligible для Medicaid. Трудоспособный брат неодобряющей сестры – оба члены Чаепития – получал пособие SNAP. Брат другого подавал заявление на пособие по безработице на время сезона охоты. Большинство говорили: «Раз это существует, почему бы не воспользоваться?» Но многим было стыдно, и они просили меня не связывать их личность с таким поступком, что я и сделала. Но стыд не остановил тех, кто не одобрял государственные услуги, от их использования.

Макгиллис предполагает, что избиратели на самом деле действуют в своих интересах. Но так ли это? Идея «на две ступеньки выше» не объясняет, почему избиратели в красных штатах, которые сами не были миллиардерами, выступали против налогообложения миллиардеров, деньги от которого могли бы помочь расширить местную библиотеку или добавить качели в местный парк. Лучший способ проверить идею Макгиллиса, как я рассудила, – это выбрать проблему, которая действительно существует у состоятельных избирателей в бедных красных штатах, и показать, что они не хотят государственной помощи даже для этого. Другими словами, избиратель «на две ступеньки выше» может сказать: «Давайте сократим пособия бедным, потому что я не беден». Или: «Неважно, улучшать государственные школы. Мой ребенок ходит в частную» – хотя никто из опрошенных мной так не говорил. Но они действительно сталкиваются с другими проблемами, с которыми правительство могло бы помочь, что подводит меня к ключевой проблеме в этой книге: загрязнение окружающей среды. Я рассудила, что через пристальное рассмотрение этой проблемы я смогу раскрыть более широкую перспективу, которая определяла реакцию людей на неё и многое другое.

Для начала я хотела отправиться в географическое сердце правых – на Юг. Почти весь недавний рост правых произошел ниже линии Мейсона-Диксона – области, которая, охватывая первоначальные штаты Конфедерации, составляет треть населения США. За последние два десятилетия Юг также вырос на 14 процентов. Между 1952 и 2000 годами среди белых на Юге, имеющих среднее образование, число республиканцев увеличилось на 20 процентов, а среди белых с высшим образованием рост был еще выше. В целом по стране белые сместились вправо: между 1972 и 2014 годами их доля сократилась с 41 процента всех демократов до 24 процентов, а среди республиканцев выросла с 24 до 27 процентов. (Белые независимые также выросли за это время, большинство из них склонялись вправо.) Так что если я хотела понять правых, мне нужно было узнать белый Юг.

Но куда именно на Юге мне отправиться? На выборах 2012 года в целом по стране 39 процентов белых избирателей проголосовали за Барака Обаму. На Юге – 29 процентов. А в Луизиане – 14 процентов – меньшая доля, чем в целом по Югу. Согласно одному опросу 2011 года, половина жителей Луизианы поддерживает Чаепитие. Наряду с Южной Каролиной, Луизиана также имела самую высокую долю представителей штата в Палате представителей США в Фракции Чаепития.

По счастливой случайности, у меня был один контакт в Луизиане – Салли Каппель, свекровь моего бывшего аспиранта. Именно Салли должна была познакомить меня с белым Югом и, через подругу, с правыми внутри него. Художница из Лейк-Чарльза, Салли была прогрессивным демократом, который на праймериз 2016 года поддерживал Берни Сандерса. Очень дорогая подруга Салли и стюардесса, путешествующая по миру, из Опелусаса, Луизиана, Ширли Слэк была энтузиасткой Чаепития и Дональда Трампа. Обе женщины вступили в женские клубы (хотя и в разные) в Университете штата Луизиана. Каждая вышла замуж, родила троих детей, жила в домах в нескольких минутах ходьбы друг от друга в Лейк-Чарльзе и имела ключи от домов друг друга. Каждая любила детей другой. Ширли знала родителей Салли и даже советовалась с матерью Салли, когда они начинали «слишком много ссориться». Они обменивались подарками на дни рождения и Рождество и вместе просматривали газету в поисках объявлений о предстоящих культурных событиях, которые они, когда были соседками в Лейк-Чарльзе, посещали вместе. Однажды, когда я оставалась на ночь у Ширли в Опелусасе, я заметила висящую на стене гостевой комнаты картину акварелью, которую Салли нарисовала в подарок для одиннадцатилетней дочери Ширли, мечтавшей стать балериной. С одним вытянутым носком на пухлом пастельном облачке, другая нога высоко поднята, голова балерины была окружена желтыми звездообразными бабочками. Это была любящая картина детской мечты – которая сбылась. Обе женщины следили за новостями по телевизору – Салли через Рэйчел Мэддоу на MSNBC, а Ширли – через Чарльза Краутхаммера на Fox News, и каждая обсуждала эти разные репортажи со своим единомышленником-мужем. Две женщины разговаривают по телефону два или три раза в неделю, а их взрослые дети поддерживают связь, частично через тот же политический разрыв. Хотя эта книга не о личной жизни этих двух женщин, она не могла бы быть написана без них обеих, и я верю, что их дружба моделирует то, что нашей стране необходимо создать: способность устанавливать связь, несмотря на различия.

Для начала я прочитала, что другие мыслители говорили о росте правых. На одном конце спектра некоторые утверждали, что группа очень богатых людей, желающих уберечь свои деньги, наняла «движенческих предпринимателей» для создания «искусственного низового движения». В фильме «Чаепитие миллиардеров», например, австралийский режиссер Таки Олдхэм обнаружил, что местные «гражданские группы», бросающие вызов изменению климата, финансировались нефтяными компаниями, и утверждал, что популистский антиправительственный гнев был организован по корпоративной стратегии. Другие утверждали, что чрезвычайно богатые люди вдохнули жизнь в движение, не отрицая, что низовая поддержка была подлинной. Штатный писатель New Yorker Джейн Майер описывает стратегию братьев-миллиардеров-нефтяных магнатов Чарльза и Дэвида Кох по направлению 889 000 000 долларов на помощь правым кандидатам и инициативам только в 2016 году. «Чтобы добиться социальных изменений, – говорит Чарльз Кох, – требуется стратегия», использующая «вертикально и горизонтально интегрированное» планирование «от создания идей до разработки политики, до образования, до низовых организаций, до лоббирования, до судебных разбирательств, до политических действий». Это было похоже на огромную, расползающуюся компанию, которая владеет лесом, целлюлозным заводом, издательством и платит авторам за написание предвзятых книг. Такая политическая «компания» могла обладать поразительным влиянием. Особенно в годы после решения «Граждане США против Федеральной избирательной комиссии» 2010 года, когда Верховный суд разрешил неограниченные анонимные корпоративные пожертвования политическим кандидатам, это влияние действительно действует. Всего 158 богатых семей внесли почти половину из 176 миллионов долларов, пожертвованных кандидатам на первом этапе президентских выборов 2016 года – 138 миллионов долларов республиканцам и 20 миллионов долларов демократам. Через организацию «Американцы за процветание» братья Кох распространили в Конгрессе обязательство ограничить полномочия Агентства по охране окружающей среды.

Плантация Армелиз, где родился Майк Шафф, и Байу-Корн, где он жил и надеялся умереть, находились в нескольких милях от участка Миссисипи, который теперь утыкан нефтехимическими заводами и в народе, не без оснований, называется «Аллея рака». Была ли забота об этой проблеме в интересах Майка Шаффа? Он так думал. Никто не платил ему за посещение местных собраний Чаепития, как и его соседям, многие из которых разделяли его взгляды.

В книге «Что случилось с Канзасом?» Франк утверждает, что такие люди, как Майк, в значительной степени введены в заблуждение. «Экономическая повестка» богатого человека сочетается с «приманкой» социальных вопросов. Апеллируя к запрету абортов, правам на оружие и молитвам в школах, Майк и его единомышленники убеждены принять экономическую политику, которая вредит им. Как пишет Франк: «Проголосуйте за запрет абортов: получите снижение налогов на прирост капитала… Проголосуйте за то, чтобы правительство убралось с наших плеч; получите конгломерацию и монополию везде – от СМИ до упаковки мяса. Проголосуйте, чтобы нанести удар по элитаризму; получите социальный порядок, в котором богатство более сконцентрировано, чем когда-либо при нашей жизни». Его любимые сограждане-канзасцы, утверждает Франк, находятся в ужасном заблуждении.

Катастрофа озера Пенёр: из-за прорыва соляной шахты целое озеро ушло под землю.

Так как же это работает – быть введенным в заблуждение? Можем ли мы быть умными, пытливыми, хорошо информированными и все же введенными в заблуждение? Майк был очень умен, пользовался многочисленными источниками новостей – хотя его главным источником было Fox News – и бесконечно обсуждал политику с семьей, соседями и друзьями. Как и я, он тоже жил в анклаве единомышленников. Майк не думал, что финансируемая Кохами машина идей дурачит его. Фактически, Майк задавался вопросом, не дурачит ли меня финансируемая Соросом машина. Купленное политическое влияние реально, мощно и действует, я думаю, но как объяснение того, почему любой из нас верит в то, во что верит, «одурачивание» – и предположение о легковерности – это слишком простая идея.

Наши домашние анклавы часто отражают особые культуры управления, связывающие политику с географией. Это тезис Колина Вударда в книге «Американские нации». Сельские районы Среднего Запада, Юга и Аляски склоняются вправо, в то время как крупные города, Новая Англия и оба побережья склоняются влево, отмечает он. Связанные традицией малого городского управления и ориентированные на Европу, жители Новой Англии склонны верить в хорошее правительство для «общего блага». Жители Аппалачей и Техаса, как правило, свободолюбивые минималисты в вопросах правительства. Уходя корнями к кастовой системе, белые в штатах Дикси дорожат местным контролем и сопротивляются федеральной власти – связанной, как это было, с поражением 150 лет назад Юга от Севера. Сопротивление федеральному налогообложению, отмечает историк Робин Эйнхорн, также зародилось на Юге. Региональные традиции, конечно, реальны, но менее неизменны, чем предполагает Вудард. И хотя крайне правые сильнее всего на Юге, большинство их членов составляют демографическую группу – белые, с низким и средним доходом, старшего возраста, женатые, христиане – которая распространена по всей стране.

Остатки озера Пенёр после катастрофы.

Другие указывают на моральные ценности правых. В книге «Праведный ум», например, Джонатан Хайдт утверждает, в отличие от Франка, что люди не введены в заблуждение, а голосуют в своих интересах – основанных на культурных ценностях. Хотя правые и левые ценят заботу и справедливость, отмечает он, они по-разному расставляют приоритеты в отношении, например, послушания авторитету (правые) и оригинальности (левые). Безусловно, это правда. Но человек может придерживаться набора ценностей спокойно или в состоянии ярости, которое порождает совершенно новую партию. В чем разница между этими двумя состояниями? Теда Скочпол и Ванесса Уильямсон справедливо утверждают, что это уникальное стечение обстоятельств – предрасполагающих факторов и непосредственных причин. Среди последних главными были Великая рецессия 2008 года и усилия правительства по её предотвращению, президентство Барака Обамы и Fox News.

Хотя все эти работы очень помогли мне, я обнаружила, что в них всех не хватает одного – полного понимания эмоций в политике. Что, хотела я знать, люди хотят чувствовать, что, по их мнению, они должны или не должны чувствовать, и что они чувствуют по отношению к ряду вопросов? Когда мы слушаем политического лидера, мы не просто слышим слова; мы слушаем, будучи предрасположены хотеть чувствовать определенные вещи. Некоторые широкие эмоциональные идеалы разделяются по всему политическому спектру, но другие – нет. Одни гордятся Америкой со статуей Свободы, которая говорит: «Отдайте мне ваших уставших, ваших бедных, ваши сплоченные массы», в то время как другие стремятся гордиться Америкой, соблюдающей Конституцию, поднимающейся самостоятельно.

Здесь действуют «правила чувств» – левые и правые. Правые ищут освобождения от либеральных представлений о том, что они должны чувствовать – радость за новобрачных геев, печаль о бедствиях сирийских беженцев, отсутствие негодования по поводу уплаты налогов. Левые видят предрассудки. Такие правила бросают вызов эмоциональной основе правых убеждений. И именно к этой основе может взывать такой свободный кандидат, как миллиардер-предприниматель Дональд Трамп, кандидат в президенты от республиканцев в 2016 году, говоря, глядя на толпы сторонников: «Видите всю эту страсть».

Я поняла, что мы можем приблизиться к этой основе через то, что я называю «глубинной историей» – историей, которая ощущается как правдивая. Как если бы я смотрела сквозь Алисино зазеркалье, глубинная история должна была привести меня к месту давно назревающего социального конфликта, игнорируемого как левыми «Захвати Уолл-стрит» – которые смотрели на 1 и 99 процентов в частной сфере как на место классового конфликта, – так и антиправительственными правыми, которые считают различия в классе и расе вопросами личного характера. Глубинная история должна была привести меня к долженствованиям и недолженствованиям чувств, к управлению чувствами и к основным эмоциям, пробуждаемым харизматичными лидерами. И, как мы увидим, у каждого есть глубинная история.

Но сначала – люди. Первоначально я обосновалась в Лейк-Чарльзе, городе с населением 74 000 человек на юго-западе Луизианы, примерно в тридцати милях к северу от Мексиканского залива. Половина были белыми, половина черными, многие каджунского происхождения. Три процента были рождены за границей. Двадцать три процента жителей имели степень бакалавра, а медианный годовой доход домохозяйства составлял 36 000 долларов. Расположенный в приходе Калкасью (французское наследие Луизианы привело к использованию «приходов» вместо «округов»), Лейк-Чарльз проводит семьдесят пять фестивалей в окрестностях, а его Музей Марди Гра претендует на самую большую коллекцию костюмов Марди Гра в мире. Он привлекает туристов в свои три крупных казино и рабочих в свою быстро расширяющуюся нефтехимическую промышленность.

Оказавшись там, я искала членов крайне правых разными способами. Для начала Салли Каппель и Ширли Слэк помогли организовать четыре фокус-группы: две состояли из либералов, две – из сторонников Чаепития. Каждая группа встречалась на кухне Салли, и после сессий Чаепития я проводила интервью с отдельными сторонниками Чаепития, иногда также беседуя с их супругами и родителями. Я говорю «интервью», потому что просила людей подписать лист с описанием моей цели, прежде чем мы начинали разговор. Но через два-три часа они часто говорили, что им было очень приятно с вами побеседовать, и, по правде говоря, эти сессии часто превращались в смесь интервью и визита.

Один бухгалтер, с которым я познакомилась через фокус-группу Чаепития, пригласил меня на серию ежемесячных обеденных собраний «Женщин-республиканок Юго-Западной Луизианы», игриво заметив: «Может быть, мы изменим ваше мнение!» Там я обнаружила многолюдное, хорошо организованное собрание белых женщин среднего возраста, профессионалок, и специальный столик для подростков в красных футболках. На каждом обеде я знакомилась с новыми людьми за своим столом и договаривалась о встречах с ними, часто знакомясь с их семьями, а иногда и с соседями. Меня пригласили посетить две частные христианские школы и побывать на церковных службах и мероприятиях баптистов, пятидесятников и католиков, включая кулинарный конкурс гумбо для пятидесятников старше сорока. Одна женщина на обеде республиканок была женой пастора-пятидесятника, которая познакомила меня со многими в своей церкви и пригласила присоединиться к ней и её подругам в игру в Rook (карточная игра из пятидесяти семи карт, так называемый «миссионерский покер», который предлагает евангельским игрокам счастливую альтернативу карточным играм, связанным с азартом). Я встретила мужчину, чей двоюродный дед был Великим Магом Ку-клукс-клана (по этой причине его дед переехал в другой город), и встретила белую сторонницу Чаепития и убежденную баптистку, которая усыновила афроамериканского ребенка и ребенка из Южной Америки.

Я также следила за ходом предвыборных кампаний кандидата-республиканца в Сенат США и его соперника из Чаепития, что привело меня на «Пикник из жареного поросенка» в Акадиан-Виллидж в Лафайете, на фестиваль риса и лодочный парад в Нью-Иберии, на мероприятие по мобилизации избирателей в Кроули и на встречу профсоюза в Рейне. На каждой остановке я болтала со своими соседями. Морской биолог и экологический активист Майк Тритико – политически независимый, сын владельца мебельного магазина – рассказал мне о своих друзьях-правых, которые яростно выступали против его активизма. Высокий мужчина семидесяти лет, с учительскими манерами и энциклопедическим знанием местной промышленности, он одними считался отшельником (он жил в неубранной хижине в лесу Лонгвилля), другими – святым, а чиновниками государственных регуляторных органов – занозой в боку. Я спросила, могу ли я составить ему компанию и встретиться с его оппонентами. Майк согласился.

Трейлерный парк в Луизиане: американская бедность.

За пять лет я накопила 4690 страниц расшифровок интервью с группой из сорока сторонников Чаепития и двадцатью другими людьми из разных слоев общества – учителями, социальными работниками, юристами и государственными служащими, – которые расширили мой взгляд на мою основную группу. Из этой основной группы я выбрала небольшое количество людей, которые особенно хорошо иллюстрировали определенные модели. С их разрешения я сопровождала их, прося показать, где они родились, где учились в школе и в церкви, где делали покупки, и веселилась вместе с ними, пытаясь понять, что на них повлияло. Хотя все они поддерживали Чаепитие, они сильно различались между собой. Некоторые ходили в церковь три раза в неделю, другие – вообще не ходили. У некоторых было семь единиц оружия, у других – три, причем некоторые хранились за стеклом, другие – в прикроватном ящике. Они по-разному относились к бедности. Один мужчина сказал: «Я спросил охранника в нашем местном продуктовом магазине, что чаще всего воруют. Он сказал, что это в основном рис, бобы и детское питание. Это о многом говорит». Другие считали такие сообщения «преувеличенными». Они различались в своих страхах. Один мужчина рассказал мне, что купил в магазине подержанных товаров медицинский справочник на случай, если экономика «рухнет и сгорит», и ему придется самому вправлять сломанную руку. Другой запасался провизией на случай, если «мы все должны стать самодостаточными», и его соседи делали то же самое. Большинство были менее встревожены. Моя основная группа также различалась по степени подозрительности к президенту Обаме и по степени его унижения. На странице одного сторонника Чаепития в Facebook были показаны полицейские фотографии президента Обамы – анфас и профиль – с табличкой с именем под его изображением, в то время как другой изображал его в «социальном жилье». Большинство были злы, напуганы, некоторые оплакивали реальные потери, но и по своему эмоциональному складу они тоже сильно различались. (Подробнее о моем исследовании см. в Приложении А.)

Я определенно была не в Антилоп Вэлли, Калифорния. Прежде всего, иногда встречались особые обороты речи: «Быстрее, чем утка съест июньского жука… По самую задницу в аллигаторах…» Один мужчина называл не украшенную – да-нет – речь «янки-говорением». Ландшафт был усеян величественными и скромными церквями, в некоторых городах – по одной на квартал. Три прохода в крупнейшем книжном магазине Лейк-Чарльза были посвящены Библиям разных цветов, форматов и размеров шрифта, а также кожанным тетрадям для изучения Библии. Некоторые рестораны рекламировали «специальные предложения на время Великого поста», обращаясь к католическим французским креолам и каджунам. Определенные отсутствия также напоминали мне, что я не дома: ни одной New York Times в газетном киоске, почти никаких органических продуктов в продуктовых магазинах или на фермерских рынках, никаких зарубежных фильмов в кинотеатрах, мало малолитражек, меньше маленьких размеров одежды в магазинах, меньше пешеходов, говорящих на иностранных языках в мобильные телефоны – да и вообще меньше пешеходов. Было меньше желтых лабрадоров и больше питбулей и бульдогов. Забудьте о велосипедных дорожках, цветных мусорных баках для раздельного сбора или солнечных панелях на крышах. В некоторых кафе практически всё в меню было жареным. Перед едой не было вопросов о блюдах без глютена, а ужин обычно начинался с молитвы. К востоку от Лейк-Чарльза и вдоль полосы нефтехимических компаний, выстроившихся вдоль нижней Миссисипи, я видела довольно много вывесок юристов по личным травмам («Просто позвоните Чаку»). В отсутствие талисманов моего мира и в присутствии их мира я осознала, что Чаепитие – это не столько официальная политическая группа, сколько культура, способ видеть и чувствовать место и его людей.

Я сравнила зарегистрированные студенческие группы в Университете штата Луизиана в Батон-Руж (альма-матер некоторых из моих собеседников) с группами в Калифорнийском университете в Антилоп Вэлли, где я давно преподаю. В Университете штата Луизиана (кампус примерно на 30 000 студентов имел около 375 студенческих групп) я нашла студенческие отделения «Нефтепромыслового христианского братства», «Агробизнес-клуба», «Ассоциации управления качеством воздуха и отходами», «Общества петрофизики и аналитиков каротажных диаграмм» и «Общества военных игр и ролевых игр (WARS)» – ни одно из которых не имело аналогов в Калифорнийском университете в Антилоп Вэлли.