Американская глубинка. Реднеки, хиллбилли и трейлеры

© Хохшильд А., 2026

© Катайцева Э. С., перевод, 2026

© Нигматулин М. В., перевод, 2026

© ООО «Издательство Родина», 2026

Предисловие

Когда я начинала это исследование пять лет назад, меня начало тревожить всё более враждебное разделение нашей нации на два политических лагеря. Для многих левых Республиканская партия и Fox News, казалось, намеревались демонтировать значительную часть федерального правительства, сократить помощь бедным и увеличить власть и деньги уже могущественных и богатых одного процента. Для многих правых само это правительство было элитой, накапливающей власть, создающей ложные причины для усиления своего контроля и раздающей легкие деньги в обмен на лояльные голоса демократов. С тех пор обе партии разорвали свои швы, и на сцене появился Дональд Трамп, ускоривший пульс американской политической жизни. У меня было некоторое понимание либерального левого лагеря, как я думала, но что происходило справа?

Большинство людей, задающих этот вопрос, подходят к нему с политической точки зрения. И хотя у меня тоже есть свои взгляды, как социолог я живо интересовалась тем, как ощущается жизнь для людей справа – то есть эмоциями, лежащими в основе политики. Чтобы понять их эмоции, мне нужно было представить себя на их месте. Пытаясь это сделать, я наткнулась на их «глубинную историю» – переживаемое повествование.

Тема политики стала для меня большим отклонением, но мой пристальный подход – нет. В предыдущей книге «Вторая смена» я сосредоточилась на неизменном вопросе: как родители оберегают заботу и время для жизни дома, когда оба работают вне его. Я сидела на кухонных полах в домах работающих семей и наблюдала, к кому из родителей зовет ребенок, кто из родителей отвечает на телефонный звонок, какую относительную благодарность каждый партнер испытывает к другому. В поисках дружелюбного к семье рабочего места я торчала на парковках у промышленных предприятий и штаб-квартир корпораций, чтобы наблюдать за часом, когда уставшие рабочие отправляются домой («Ловушка времени»), и исследовала фантазии работников о том, в какие отпуска они поедут, на какой гитаре научатся играть, «если бы только у них было время». Я проводила глубинные интервью с филиппинскими нянями («Глобальная женщина») и в маленькой деревне в Гуджарате, Индия, брала интервью у коммерческих суррогатных матерей, которые вынашивают генетических детей западных клиентов («Аутсорсинговое „Я“»). Вся эта работа привела меня к твердому убеждению в необходимости оплачиваемого отпуска по уходу за ребенком для работающих родителей новорожденных и приемных детей – политики, предлагаемой всеми крупными промышленными странами мира, кроме Соединенных Штатов. Теперь, когда большинство американских детей живут в домах, где все взрослые работают, идея оплачиваемого отпуска по уходу за ребенком казалась мне очень желанной, гуманной, запоздалой. Но этот идеал столкнулся с новой реальностью – многие правые выступают против самой идеи государственной помощи работающим семьям. Фактически, помимо военных, они не хотят большого правительства вообще. Другие идеалы – усиление защиты окружающей среды, предотвращение глобального потепления, искоренение бездомности – сталкиваются с той же плотно закрытой дверью. Я поняла, что если мы хотим государственной помощи в достижении любой из этих целей, нам нужно понять тех, кто видит в правительстве скорее проблему, чем решение. И так я начала свое путешествие в самое сердце американских правых.

Уже в конце 1960-х, чувствуя раскол в американской культуре, мы с мужем Адамом отправились жить на месяц в Kings Kauai Garden Apartments – с джунглевыми звуками птиц и зверей, транслируемыми на внутренний дворик, украшенный в стиле джунглей, – в Санта-Ане, Калифорния, чтобы попытаться узнать членов Джон Бёрч Сосайети, более ранней правой предшественницы Чаепития. Мы посещали собрания общества и говорили со сколькими людьми могли. Многие из встреченных нами членов выросли в маленьких городках на Среднем Западе и чувствовали себя глубоко дезориентированными в аномичных пригородах Калифорнии; это беспокойство они превращали в убеждение, что американскому обществу грозит захват коммунистами. Оглядываясь вокруг, мы хорошо понимали, почему они чувствовали себя «захваченными» – за несколько лет целые апельсиновые рощи исчезли под парковками и торговыми центрами, что было случаем бешено неспланированного городского расползания. Мы тоже чувствовали себя захваченными чем-то, но это был не коммунизм.

Типичный пейзаж в Луизиане.

Бо́льшую часть жизни я прожила в прогрессивном лагере, но в последние годы я начала хотеть лучше понять тех, кто справа. Как они пришли к своим взглядам? Можем ли мы найти общее дело в некоторых вопросах? Эти вопросы привели меня однажды к тому, что я ездила от завода к заводу в унылых промышленных окраинах Лейк-Чарльза, Луизиана, с Шэрон Галисией – теплой, миниатюрной, белой матерью-одиночкой, светловолосой красавицей – в её объездах по продаже медицинских страховок. Не обращая внимания на оглушительную циркулярную пилу, режущую огромные листы стали, она болтала с рабочими, у которых защитные приспособления были подняты на лбы, а руки скрещены. Она была привлекательной и убедительной скороговоркой. («Что, если с вами случится несчастный случай, вы не сможете оплатить счета или не можете ждать месяц, пока вступит в силу ваша страховка? Мы страхуем вас в течение двадцати четырёх часов».) Пока они тянулись за ручкой, чтобы подписаться, Шэрон говорила с ними об охоте на оленей, о количестве мяса аллигатора в будене – любимой острой луизианской колбасе – и о последней игре «ЛСЮ Тайгерс».

Когда её история разворачивалась во время наших поездок между заводами, Шэрон рассказала, как её отец, молчаливый работник завода, развелся с её проблемной матерью, снова женился и переехал в трейлер в тридцати минутах езды, не сказав ни ей, ни её брату. Я уехала, полная вопросов. Что случилось с её отцом? Как судьба его брака повлияла на неё, когда она была маленькой девочкой, затем женой, а теперь матерью-одиночкой? Какой была жизнь тех молодых людей, с которыми она говорила? Почему эта умная, вдумчивая, решительная молодая женщина – которая сама могла бы извлечь выгоду из оплачиваемого отпуска по уходу за ребенком – была восторженным членом «Чаепития», для которого эта идея была немыслима?

Я, конечно, прямо поблагодарила Шэрон за то, что она позволила мне сопровождать её в объездах, но позже, в своих мыслях, я снова поблагодарила её за дар доверия и открытости. И через некоторое время мне пришло в голову, что та связь, которую она мне предложила, была драгоценнее, чем я сначала себе представляла. Она строила леса моста эмпатии. Мы, обе стороны, ошибочно полагаем, что эмпатия к «другой» стороне кладет конец ясному анализу, тогда как на самом деле именно по ту сторону этого моста может начаться самый важный анализ.

В английском языке не так много слов, чтобы описать чувство, когда тянешься к кому-то из другого мира и этот интерес встречают с радушием. Создается нечто свое, взаимное. Какой дар. Благодарность, трепет, признательность; для меня все эти слова подходят, и я не знаю, какое выбрать. Но я думаю, нам нужно особое слово, и мы должны отвести для него почетное место, чтобы восстановить то, что может быть отсутствующей клавишей на культурном пианино англоговорящего мира. Наша поляризация и растущая реальность того, что мы просто не знаем друг друга, слишком облегчают нам довольствоваться неприязнью и презрением.

Впервые я испытала это стремление к сближению и ответное стремление, будучи ребенком сотрудника дипломатической службы. В своем детском сознании я получила личную миссию, параллельную миссии моего отца, – подружиться с людьми всех тех стран, куда работа отца нас приводила. Мне было велено, как я себе представляла, тянуться к людям, которые говорили, одевались, ходили, выглядели и поклонялись иначе, чем мы. Действительно ли мой отец просил меня об этом? Не думаю. Зачем я это делала? Понятия не имела. Это понимание пришло позже. Любопытно, что ту же благодарность за связь я чувствовала, когда много десятилетий спустя ездила от завода к заводу с Шэрон и когда говорила со многими другими, встреченными мной в ходе исследования для этой книги. Я снова чувствовала, что нахожусь в чужой стране, только на этот раз она была моей собственной.

Глава первая. Путешествие к сердцу

По глинистой дороге красный пикап Майка медленно едет между высокими рядами сахарного тростника – задорные, серебристые метелки машут на октябрьском солнце, простираясь через аллювиальную равнину насколько хватает глаз. Мы находимся на землях плантации Армелиз, как её когда-то называли. В нескольких милях к западу лежит могучая река Миссисипи, прижимающая почвы и отходы Среднего Запада к югу, мимо Нового Орлеана, в Мексиканский залив. «Мы, бывало, ходили босиком между рядами», – говорит Майк. Высокий, добрый белый мужчина шестидесяти четырёх лет, Майк снимает солнечные очки, чтобы осмотреть участок сахарного тростника, и почти останавливается. Он вытягивает руку из окна пикапа далеко влево: «Моя бабушка жила бы вон… там». Двигая рукой вправо, добавляет: «Столярная мастерская моего двоюродного деда Тейна была примерно… там». Рядом был дом ещё одного двоюродного деда Генри, механика по прозвищу «Пук». Мужчина по имени «Пирог» управлял кузницей, где Майк с другом охотились за кусочками металла, которые в его детских глазах сияли «как золото». Его дед Билл присматривал за полями сахарного тростника. Мисс Эрнестина, продолжал Майк, была сбоку… этого. Худая чернокожая женщина, волосы в белой бандане, вспоминает Майк: «Она любила готовить енота и опоссума для своего гумбо, и мы приносили ей то, что добывали за день охоты, и рыбу чупик тоже. Я слышу, как она кричит из окна, когда у её мужа не заводилась машина: „С этой машиной что-то не так“». Затем Майк показывает на то, что он помнит от грунтовой дороги к своему детскому дому. «Это был дом-ружьё, – задумчиво говорит он. – Можно было выстрелить прямо сквозь него. Но нас, девятерых, он вмещал нормально». Дом был отремонтированным помещением для рабов на плантации Армелиз, а отец Майка был сантехником, обслуживавшим дома как на плантации, так и за её пределами. Выглядывая из окна пикапа, ясно, что Майк и я видим разные вещи. Майк видит оживлённый, любимый, ушедший мир. Я вижу зелёное поле.

Мы останавливаемся, вылезаем и идём в ближайший ряд. Майк срезает для нас стебель, удаляет верхушку и хвост и обстругивает две палочки волокнистого сахарного тростника. Мы жуём его и высасываем из него сладость. Вернувшись в пикап, Майк продолжает свои грезы о крошечном исчезнувшем поселении Бандервилль, которое окончательно снесли только в 1970-х. Примерно три четверти жителей были черными и четверть – белыми, и они жили, как он вспоминает, в тесной, неравной гармонии. Детство Майка прошло в эпоху сахара, хлопка и плугов на мулах, а взрослая жизнь – в эпоху нефти. Будучи подростком, зарабатывая деньги на летних каникулах на колледж, он укладывал деревянные доски через кишащие комарами болота, чтобы установить буровые нефтяные платформы. Взрослым, имеющим высшее образование, он обучился на «сметчика» – рассчитывать размер, прочность и стоимость материалов, необходимых для строительства больших платформ, удерживающих буровые вышки в заливе, а также для создания гигантских белых сферических резервуаров, хранящих огромное количество химикатов и нефти. «Когда я был ребенком, ты выставлял большой палец на обочине дороги – тебя подвозили. Или, если у тебя была машина, ты подвозил. Если кто-то был голоден, ты кормил его. У тебя было сообщество. Знаешь, что всё это подорвало?» Он делает паузу. «Большое правительство».

Мы забираемся обратно в его красный пикап, делаем глоток воды (он принес пластиковые бутылки для нас обоих) и продолжаем медленно двигаться сквозь тростник, пока наш разговор переходит на политику. «Большинство здешних ребят – каджуны, католики, консерваторы», – объясняет он, добавляя с воодушевлением: «Я за Чаепитие!»

Впервые я увидела Майка Шаффа несколькими месяцами ранее стоящим у микрофона на экологическом митинге на ступенях столицы штата Луизиана в Батон-Руж; его голос срывался от эмоций. Он был жертвой одной из самых странных, буквально сотрясающих землю экологических катастроф в стране, которая лишила его дома и сообщества – провальной воронки, поглотившей стометровые деревья и перевернувшей вверх дном сорок акров болота, как я опишу далее. Это породило в моем сознании большой вопрос. Катастрофу вызвала слабо регулируемая буровая компания. Но как сторонник Чаепития Майк приветствовал дерегулирование всех видов со стороны правительства, а также радикальное сокращение государственных расходов – включая расходы на защиту окружающей среды. Как он мог быть одновременно близким к слезам, вспоминая свой потерянный дом, и призывать к миру, лишенному большей части правительства, кроме военных и помощи при ураганах? Я была озадачена. Я чувствовала стену между нами.

Можно сказать, что я приехала в Луизиану с интересом к стенам. Не к видимым, физическим стенам, таким как те, что отделяют католиков от протестантов в Белфасте, американцев от мексиканцев на границе Техаса или, когда-то, жителей Восточного и Западного Берлина. Меня интересовали стены эмпатии. Стена эмпатии – это препятствие для глубокого понимания другого человека, которое может заставить нас чувствовать безразличие или даже враждебность к тем, кто придерживается иных убеждений или чье детство уходит корнями в иные обстоятельства. В период политических потрясений мы хватаемся за быстрые уверенности. Мы втискиваем новую информацию в уже сложившиеся у нас способы мышления. Мы довольствуемся тем, что знаем наших оппонентов снаружи. Но возможно ли, не меняя своих убеждений, узнать других изнутри, увидеть реальность их глазами, понять связи между жизнью, чувствами и политикой; то есть пересечь стену эмпатии? Я думала, что да.

Я попросила Майка Шаффа показать мне, где он вырос, потому что хотела понять, если смогу, как он видит мир. В качестве вступления я сказала ему: «Я из Антилоп Вэлли, Калифорния, я социолог, и я пытаюсь понять углубляющийся раскол в нашей стране. Поэтому я пытаюсь выбраться из своего политического пузыря и узнать людей в вашем». Майк кивнул, услышав слово «раскол», затем съязвил: «Антилоп Вэлли? Так вы, должно быть, коммунисты!» Он усмехнулся, как бы говоря: «Мы, каджуны, умеем смеяться, надеюсь, вы тоже».

Он не усложнял задачу. Высокий, крепко сложенный мужчина в очках в светло-коричневой оправе, он говорил сжато, тихим, почти бормочущим голосом, был склонен как к задушевным, иногда самоироничным, размышлениям, так и к стойким заявлениям в Facebook. Объясняя свое происхождение, он сказал: «Моя мама была каджункой, а папа – немцем. Мы, каджуны, называем себя „кун ассы“ (енотовые задницы). Так как я был наполовину каджуном и наполовину немцем, мама называла меня полужопым». Мы рассмеялись. Майк был одним из семерых детей, которых его отец вырастил на зарплату сантехника. «Мы не знали, что были бедны», – сказал он, рефрен, который я часто слышала среди тех, кого узнала на крайне правых, когда они говорили о своем детстве или детстве своих родителей. У Майка был глаз инженера, любовь спортсмена к рыбе и дичи и ухо натуралиста, различающее крик древесной лягушки. Я не знала ни одного члена Чаепития, чтобы действительно поговорить с ними, а он не знал многих таких, как я. «Я за жизнь, за оружие, за свободу жить своей жизнью, как мы считаем нужным, пока мы не причиняем вреда другим. И я против большого правительства», – сказал Майк. «Наше правительство слишком большое, слишком жадное, слишком некомпетентное, слишком купленное, и оно больше не наше. Нам нужно вернуться к нашим местным сообществам, как у нас было в Армелиз. Честно говоря, нам было бы лучше».

Не только две основные политические партии страны разошлись еще дальше по таким вопросам, но и политические чувства уходят глубже, чем в прошлом. В 1960 году, когда в ходе опроса взрослых американцев спросили, «обеспокоило» бы их, если бы их ребенок женился на члене другой политической партии, не более 5 процентов из любой партии ответили «да». Но в 2010 году 33 процента демократов и 40 процентов республиканцев ответили «да». Фактически, партиизм, как его некоторые называют, теперь превосходит расу как источник разделяющих предрассудков.

Когда американцы переезжали в прошлом, они отправлялись на поиски лучшей работы, более дешевого жилья или более мягкого климата. Но согласно книге «Большая сортировка: почему кластеризация единомышленников-американцев разрывает нас на части» Билла Бишопа и Роберта Г. Кушинга, когда люди переезжают сегодня, они чаще делают это, чтобы жить рядом с другими, разделяющими их взгляды. Люди сегрегируют себя в разные эмоционально окрашенные анклавы – гнев здесь, надежда и доверие там. Группа либертарианцев из Техаса купила землю на солончаках к востоку от Эль-Пасо, назвала её Полвилль и зарезервировала для восторженных «свободолюбивых» последователей Рона Пола. И чем больше люди ограничиваются обществом единомышленников, тем более крайними становятся их взгляды. Согласно исследованию Pew 2014 года, охватившему более 10 000 американцев, наиболее политически активные с каждой стороны считают представителей «другой партии» не просто неправыми, но настолько заблуждающимися, что они угрожают благополучию нации. По сравнению с прошлым, каждая сторона также все больше получает новости со своего собственного телеканала – правые с Fox News, левые с MSNBC. И так разрыв расширяется.

Мы живем в том, что New Yorker назвал «эпохой Чаепития». Около 350 000 человек являются активными членами, но, согласно другому опросу Pew, около 20 процентов американцев – 45 миллионов человек – поддерживают его. И раскол проходит через поразительное разнообразие вопросов. Девяносто процентов демократов верят в роль человека в изменении климата, показывают опросы, по сравнению с 59 процентами умеренных республиканцев, 38 процентами консервативных республиканцев и только 29 процентами сторонников Чаепития. Фактически, политика является единственным самым важным фактором, определяющим взгляды на изменение климата.

Этот раскол расширился потому, что правые сместились вправо, а не потому, что левые сместились влево. Президенты-республиканцы Эйзенхауэр, Никсон и Форд поддерживали Поправку о равных правах. В 1960 году платформа GOP одобрила «свободные коллективные переговоры» между руководством и рабочими. Республиканцы хвастались «распространением минимальной заработной платы еще на несколько миллионов рабочих» и «укреплением системы страхования по безработице и расширением ее пособий». При Дуайте Эйзенхауэре самые высокооплачиваемые облагались налогом в 91 процент; в 2015 году он составлял 40 процентов. Planned Parenthood подверглась серьезным атакам почти со всех кандидатов в президенты от республиканцев, баллотировавшихся в 2016 году. Но одним из основателей организации была Пегги Голдуотер, жена кандидата в президенты от консервативных республиканцев 1968 года Барри Голдуотера. Генерал Эйзенхауэр призывал к масштабным инвестициям в инфраструктуру, а теперь почти все республиканцы в Конгрессе считают это пугающим превышением полномочий правительства. Рональд Рейган увеличил государственный долг и выступал за контроль над оружием, а теперь законодательное собрание штата Техас от республиканцев разрешает гражданам «открыто носить» заряженное оружие в церквях и банках. Вчерашние консерваторы сегодня кажутся умеренными или либералами.

Крайне правые теперь призывают к сокращению целых сегментов федерального правительства – например, Департаментов образования, энергетики, торговли и внутренних дел. В январе 2015 года пятьдесят восемь республиканцев Палаты представителей проголосовали за упразднение Налоговой службы. Некоторые кандидаты в Конгресс от республиканцев призывают упразднить все государственные школы. В марте 2015 года контролируемый республиканцами Сенат США проголосовал 51 против 49 в поддержку поправки к проекту бюджета о продаже или передаче всех не мilitary федеральных земель, кроме национальных памятников и национальных парков. Это включало бы леса, заповедники дикой природы и территории дикой природы. В 1970 году ни один сенатор США не выступил против Закона о чистом воздухе. Вместе с девяноста пятью конгрессменами-республиканцами сенатор от Луизианы Дэвид Виттер, одного из самых загрязненных штатов в союзе, призвал к ликвидации Агентства по охране окружающей среды.

И отказ Чаепития от правительства может сигнализировать о более широкой тенденции. Во время депрессии 1930-х годов американцы обратились к федеральному правительству за помощью в экономическом восстановлении. Но в ответ на Великую рецессию 2008 года большинство американцев отвернулись от него. По мере того как политический разрыв расширяется, а мнения ожесточаются, ставки становятся неизмеримо выше. Ни рядовые граждане, ни лидеры не ведут особых разговоров «через проход», нанося ущерб самому удивительно хрупкому процессу управления. Соединенные Штаты были разделены и раньше, конечно. Во время Гражданской войны разница в убеждениях привела к примерно 750 000 смертей. В бурные 1960-е также возникали столкновения по поводу войны во Вьетнаме, гражданских прав и прав женщин. Но в конечном счете здоровая демократия зависит от коллективной способности все улаживать. А чтобы прийти к этому, нам нужно выяснить, что происходит – особенно на правом фланге, который быстро смещается и становится все сильнее.

Вдохновленная книгой Томаса Франка «Что случилось с Канзасом?», я начала свое пятилетнее путешествие в самое сердце американских правых, неся с собой, как рюкзак, великий парадокс. В 2004 году, когда вышла книга Франка, существовал парадокс, лежащий в основе раскола между правыми и левыми. С тех пор раскол превратился в пропасть.

По всей стране красные штаты беднее, в них больше матерей-подростков, больше разводов, хуже здоровье, больше ожирения, больше смертей от травм, больше младенцев с низким весом при рождении и ниже охват школьным образованием. В среднем люди в красных штатах умирают на пять лет раньше, чем люди в синих штатах. Действительно, разрыв в ожидаемой продолжительности жизни между Луизианой (75,7) и Коннектикутом (80,8) равен разрыву между Соединенными Штатами и Никарагуа. Красные штаты страдают еще одним очень важным, но малоизвестным образом, который говорит о самом биологическом эгоистическом интересе в здоровье и жизни: промышленное загрязнение.

Луизиана является крайним примером этого парадокса. «Мера Америки», доклад Совета по социальным наукам, ранжирует каждый штат США по «человеческому развитию». Каждый ранг основан на ожидаемой продолжительности жизни, охвате школьным образованием, уровне образования и медианном личном заработке. Из 50 штатов Луизиана заняла 49-е место, а по общему здоровью – последнее. Согласно Национальному отчету за 2015 год, Луизиана заняла 48-е место из 50 по чтению в восьмом классе и 49-е место из 50 по математике в восьмом классе. Только восемь из десяти жителей Луизианы окончили среднюю школу, и только 7 процентов имеют ученую степень или степень специалиста. Согласно «Данным подсчета детей», составленным Фондом Энни Э. Кейси, Луизиана заняла 49-е место из 50 по благополучию детей. И проблема превосходит расу; средний чернокожий в Мэриленде живет на четыре года дольше, зарабатывает вдвое больше и в два раза чаще имеет высшее образование, чем чернокожий в Луизиане. А белые в Луизиане живут хуже, чем белые в Мэриленде или где-либо еще, кроме Миссисипи. Луизиана также страдает от многих экологических проблем: здесь около 400 миль низкой, плоской, опускающейся береговой линии, и штат теряет участок водно-болотных угодий размером с футбольное поле каждый час. Ей угрожают повышение уровня моря и сильные ураганы, которые ведущие ученые мира связывают с изменением климата.

Разлив нефти в Мексиканском заливе (2010 год).

Учитывая такой набор проблем, можно было бы ожидать, что люди приветствуют федеральную помощь. На самом деле, очень большая доля годовых бюджетов красных штатов – в случае Луизианы 44 процента – действительно поступает из федеральных фондов; федеральное правительство дает 2400 долларов на каждого жителя Луизианы в год.

Но Майк Шафф не приветствует эти федеральные деньги и сомневается в науке об изменении климата: «Я буду беспокоиться о глобальном потеплении через пятьдесят лет», – говорит он. Майк любит свой штат и любит жизнь на открытом воздухе. Но вместо того чтобы обращаться к правительству, он, как и другие члены Чаепития, обращается к свободному рынку. Мать Майка голосовала за демократа от Луизианы Эда Эдвардса, потому что тот был каджун, и за Джека Кеннеди, потому что тот был католиком; «демократ» не был ругательным словом, когда он рос. Но сейчас это так. Майк долгое время работал на малом предприятии и выступает за свободный рынок для бизнеса любого размера, и из этого, казалось, вытекал еще один парадокс. Многие сторонники Чаепития работают на малых предприятиях или управляют ими. Тем не менее политики, которых они поддерживают, одобряют законы, которые укрепляют монопольную власть самых крупных компаний, готовых поглотить более мелкие. Мелкие фермеры голосуют вместе с Monsanto? Владельцы угловых аптек голосуют вместе с Walmart? Владелец местного книжного магазина голосует вместе с Amazon? Если бы я была владелицей малого бизнеса, я бы, конечно, приветствовала снижение корпоративных налогов, но укрепление монополий, которые могут вытеснить меня из бизнеса? Я не понимала.