Над рекой — метляк

А останавливаться приходилось несколько раз - потому что каждый раз, подходя к новой группе людей, родители вынимали провизию из пакета, клали на столики и какое‑то время разговаривали с тетями и дядями. О чем говорили взрослые, я не понимала и даже не вслушивалась - куда интереснее было наблюдать за происходящим, которое почему-то меня возмущало.

Особенно остро я чувствовала несправедливость. Представьте ребенка, который роняет еду из рук на пол - не специально, конечно. Что вы ему скажете? Разумеется, поворчите: «Ну что же ты так неаккуратно!» - и тому подобное. В общем, все то, что мне обычно говорили родители, когда я роняла что‑то из рук.

А что видела я, когда мы присоединялись к группе людей? Мои родители - те самые, которые учили меня беречь еду, - спокойно и даже торжественно клали блины, конфеты и печенье прямо на землю! Рядом с памятниками, будто так и надо.

Это сейчас я понимаю, зачем это делать, - традиция такая, поминальная. Но в пять лет я искренне недоумевала: «Получается, если я уроню конфету - она грязная и ее нельзя есть. А если мама положит точно такую же конфету вот здесь, у памятника, - это вдруг становится правильным и важным? Где логика?» Но спорить с родителями я не смела и лишь хлопала глазами, пытаясь разгадать эту взрослую загадку.

Родители тем временем аккуратно раскладывали блины и печенье, о чем‑то тихо переговаривались с людьми, кивали, улыбались. Мы немного постояли, и снова двинулись вперед. А в качестве утешения за все эти остановки нам с сестрой неизменно вручали «награду за терпение»: то блинчик, то конфету, то печенье - и обязательно немного киселя из моих любимых стаканчиков.

Уже много лет спустя, вспоминая эту историю, я поняла: мы ходили к могилкам наших родственников. К каким именно - увы, загадка: детская память сохранила только вкус угощений и ощущение некоего праздника.

И вот, в очередной раз подойдя к группе людей, среди них я узнала тетю Зою - папину родную сестру - и дядю Валеру, ее мужа. Я очень любила их: они всегда казались мне невероятно добрыми и веселыми, словно персонажи из доброй сказки. Папа с мамой немного поболтали с ними, и мы все вместе засобирались домой.

Я помню, как мы с сестрой шли следом за тетей Зоей и дядей Валерой, а папа с мамой - следом за нами. В тот момент мне казалось, что это был один из самых волшебных дней в моей жизни: солнце, мятный свитерок, волшебные стаканы и бесконечный поток сладостей. Что еще нужно для счастья пятилетней принцессы?

Мы шли с Наташей, не обращая внимания на взрослых, и даже стали играть в перегонялки - кто быстрее окажется впереди. Мы то и дело шныряли по тропинке между оградками, которая почему‑то вдруг становилась все уже и уже. И вот мы выбегаем за кладбищенские ворота, смотрим на впереди идущих людей - и… не узнаем их. Оглядываемся назад - тоже незнакомые люди.

Я помню те первые секунды осознания. Их не передать словами. Я так сильно испугалась, что в ту же секунду не заплакала, не захныкала, а заорала - пронзительно, отчаянно, будто весь мир рухнул в одно мгновение.

Мы потерялись.

В тот момент детская вселенная, такая понятная и безопасная, вдруг дала трещину. Еще пять минут назад все было просто: есть родители, есть сестра, есть вкус киселя из желтых стаканчиков, есть игра в перегонялки. А теперь - пустота, незнакомые лица и ощущение, что ты крошечный кораблик в огромном, пугающем море.

Наташа, до этого смеявшаяся и подначивающая меня бежать быстрее, замерла как вкопанная. Ее глаза расширились от ужаса, а губы задрожали. Она схватила меня за руку так крепко, что стало чуть больно, но я даже не подумала возмутиться - в тот момент ее рука была единственным, что связывало меня с реальностью. Мы стояли, прижавшись друг к другу, и смотрели по сторонам, надеясь увидеть родные лица. Где‑то внутри теплилась мысль: «Сейчас они появятся. Сейчас папа крикнет: «Ну и где вы спрятались?» - и все снова станет хорошо». Но секунды шли, а родителей все не было.

В какой‑то момент нас начали окружать сердобольные люди. Одни просто жалостливо ахали и охали, будто мы не потерялись, а устроили им бесплатный спектакль с трагическим сюжетом. Другие пытались узнать наши имена, фамилию, где живем - будто собирались немедленно отправить нас домой по почте.

Вдруг кто‑то увидел возле дороги милицейскую машину и повел нас к ней. Толпа сочувствующих расступилась, пропуская нас вперед, а я все еще не до конца осознавала серьезность происходящего. Да, мне было страшно - сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот‑вот выскочит из груди. Но где‑то внутри теплилась надежда: мама с папой обязательно придут и заберут нас.

А сестра… Сестра вела себя совсем не так, как я ожидала. Когда милиционеры, добрые на вид, предложили нам сесть в машину - «чтобы было безопаснее, пока ищем ваших родителей», - она вдруг выпрямилась во весь свой шестилетний рост и твердо сказала:

- Нет.

Ее голос прозвучал неожиданно громко и уверенно. Она даже отдернула меня за руку - резко, почти грубо, - когда я уже сделала шаг к открытой двери милицейского автомобиля:

- Нельзя садиться в машины к незнакомцам, - повторила она четко, глядя прямо в глаза старшему из милиционеров.

Тот на мгновение растерялся, потом улыбнулся:

- Но мы же милиция, мы поможем…

Наташа покачала головой:

- Мама сказала - ни к кому. Ни к кому.

В этот момент я вдруг поняла, насколько она старше меня - не по возрасту, а по внутренней силе. Вероятно, родители научили ее этому правилу так основательно, что оно стало незыблемым законом Вселенной - даже для людей в форме.

Мы все‑таки не сели к милиционерам. Вместо этого сестра крепко сжала мою руку и тихо, но твердо сказала:

- Пойдем. Мы сами их найдем.

Мы повернулись спиной к стражам порядка и толпе взрослых и пошли обратно к воротам кладбища - две маленькие фигурки, решившие взять судьбу в свои руки.

Но обеспокоенная толпа не выпускала нас из виду и вдруг кто‑то предложил провести нас к другому выходу из кладбища, потому что основной поток людей шел именно там, и вероятность встретить наших родителей именно там была выше. Нас повели туда. Снова-здорово - новые люди, те же вопросы, те же охи и то же предложение пойти к другому выходу.

Одна тетя подошла к нам и начала сокрушаться:

- Как так? И тут девочки потерялись? У тех ворот тоже стоят какие‑то потерявшиеся малышки и плачут.

На что мы с Наташей, не сговариваясь, почти одновременно ответили ей:

- Это мы там плакали, а теперь плачем тут!

Тетя весело рассмеялась и хлопнула в ладоши:

- Поняла! Вы играли в «Кто быстрее добежит до выхода», да? И так увлеклись, что забыли, где остались родители! Ничего страшного - сейчас сыграем в новую игру: «Найди родителей!». Встаньте ко мне поближе, возьмитесь за руки. Теперь мы - команда спасателей. И наша миссия - найти ваших родителей! Кто заметит их первым, тот капитан команды на весь день!

Ее шутка немного разрядила обстановку, а готовность помочь нам подарила надежду на спасение. И мы с сестрой впервые за это время улыбнулись - пусть и сквозь слезы.

Какое‑то время мы стояли у выхода и разглядывали проходящих мимо людей - будто надеялись, что родители материализуются из толпы, как по волшебству. Тетя стояла рядом и поглядывала на нас, пытаясь понять, узнаем ли мы хоть кого‑нибудь. Но все было тщетно: знакомые лица упорно не желали появляться в этом море незнакомых лиц.

Мы по‑прежнему с тревогой глядели то в толпу, то на тетю - правда, уже не плакали.

Наконец она наклонилась к моей сестре и осторожно спросила:

- Послушай, милая, может, ты помнишь, где ваш дом?

Наташа кивнула с видом всезнающего оракула и показала пальцем в сторону:

- Вон он!

Тетя на мгновение замерла, переваривая информацию, а потом расхохоталась:

- И ты все это время молчала?! Пойдемте, я вас доведу.

Сестра взяла ее и меня за руки, и мы бодро зашагали в сторону дома.

Сейчас‑то мне, конечно, понятен маршрут от кладбища до дома - он и правда немного виден с выхода. Если свериться с картой (что я, разумеется, сделала много лет спустя), путь занимает 11 минут, а по расстоянию - примерно километр. Из‑за ландшафта и просторного месторасположения наш дом действительно просматривается с того самого места, где мы стояли и плакали, что потерялись. Вернее, не сам дом, а лишь его угол - крошечная точка где‑то там, вдали.

А Наташа, видимо, все это прекрасно знала, но продолжала терпеливо стоять и ждать родителей вместе со мной. Тогда я в свои пять лет даже не представляла, где мы находимся, - для меня мир состоял из «здесь» и «где‑то там», а карта Вселенной умещалась в маминой руке и запахе маминых пирожков.

Помимо месторасположения дома, сестра знала и подъезд, и этаж, и квартиру - будто у нее в голове хранилась миниатюрная карта с пометкой «Вы здесь». И пока мы шли домой, тетя не переставала подбадривать нас:

- Вот удивятся ваши родители, когда я вас приведу! Как они обрадуются! Они, наверно, места себе не находят. Ну ничего, девочки, не волнуйтесь, немного осталось - сейчас вы будете дома.

Мы шагали следом, а тетя радовалась все сильнее, будто сама совершила подвиг - спасла двух заблудившихся принцесс из заколдованного леса. Но мы, по мере приближения к дому, становились все хмурее.

Все дело в том, что мы уже тогда знали: нас прибьют. Не буквально, конечно. Но атмосфера грядущего апокалипсиса - в том понимании, которое доступно двум маленьким детям, - витала в воздухе гуще осеннего тумана и даже немного напоминала запах подгоревшей каши. Мы заранее предвидели папин суровый взгляд - тот самый, от которого даже настенные часы замедляют ход, а кот под диваном начинает молиться. И поверьте, этот взгляд был страшнее, чем тот факт, что мы потерялись на кладбище! В тот момент кладбище казалось почти уютным: там хотя бы не было папиного взгляда.

Чувство облегчения от спасения и чувство страха от неминуемой катастрофы в лице папиного сурового взгляда смешались во мне. Почему‑то тогда мне казалось, что самое пугающее в этой жизни - это папин взгляд. Я очень хотела домой и в то же время безумно боялась увидеть его. А я была уверена: он точно будет суровым. Настолько суровым, что, кажется, мог бы заморозить лето в июле.

От волнения и переживания мне стало так жарко, что я сняла свой так горячо любимый свитерок. И по мере приближения к дому я все сильнее теребила его в руках. Сначала я аккуратно сложила рукава, затем сложила все вдвое, потом втрое - и, как финальный аккорд, застегнула пуговицы. Получился милый вязаный мяч. Уж не знаю, как у меня это получилось - видимо, стресс пробуждает скрытые таланты.

И вот мы поднялись на девятый этаж, подошли к нашей двери - а она была приоткрыта. Тетя аккуратно постучалась и тихонько толкнула дверь. В прихожую тут же влетела мама - глаза красные, лицо бледное, но в тот же миг озарилось облегчением, будто включили новогоднюю гирлянду. Папа, как тень, стоял позади нее - суровый, но с заметной дрожью в уголках губ: он тоже волновался.

Мама бросилась к нам, обняла так крепко, что стало трудно дышать, а потом прижала к себе, гладя нас с Наташей по волосам:

- Ну наконец‑то… Где же вы были?

Я стояла и мяла в руках свой вязаный мяч - готовый реквизит для цирка, если вдруг придется отвлекать родителей фокусами. И все еще боялась посмотреть на папу.

И это последнее мое воспоминание о том дне.

Я, конечно же, спрашивала маму о том, насколько сильно нам «влетело» тогда. Но мама заверила нас, что никто нас не наказывал физически.

- Папа просто очень испугался, - тихо сказала она. - И не знал, как это выразить. Поэтому сорвался на строгости.

Теперь, много лет спустя, я понимаю: видимо, папиным эмоциям все же нужно было куда‑то выплеснуться. А раз он не умел выражать тревогу иначе, то все же отругал нас - громко, с упреками, может, даже с излишней строгостью. Но я не злюсь на него. Совсем.

Во-первых, потому что этого я уже не помню. А во-вторых, потому что теперь я сама родитель. И в какой‑то момент осознала: в похожей ситуации я, вероятно, поступила бы точно так же. Сначала - строгий тон, чтобы показать серьезность ситуации. Потом - облегчение, объятия и тихое: «Главное, что вы целы». Любовь иногда прячется за строгостью, особенно когда страх за своих детей парализует и лишает слов. Но в этом весь и был мой папа - человек, который больше всего на свете боялся нас потерять.