Над рекой — метляк

Глава 1

По несчастью или к счастью,

Истина проста:

Никогда не возвращайся

В прежние места.

Даже если пепелище

Выглядит вполне,

Не найти того, что ищем,

Ни тебе, ни мне.

Путешествие в обратно

Я бы запретил,

Я прошу тебя, как брата,

Душу не мути.

А не то рвану по следу —

Кто меня вернет? —

И на валенках уеду

В сорок пятый год.

В сорок пятом угадаю,

Там, где — боже мой! —

Будет мама молодая

И отец живой.

© Шпаликов Г.Ф.

Яблоко от яблони

В душе я всегда чувствую себя ребенком. Ну, знаете, этакая вечная девочка с косичками - только косички теперь с проседью, а вместо куклы у меня ипотека.

Чувство собственного детства не оставляет меня, даже глядя на своего сына-подростка, которого приходится ругать за то, что сама делала в его возрасте. Приходится, потому что вроде так надо. Я же взрослая. И с высоты прожитых лет должна понимать, что подросткам в 15 лет полагается быть дома в 22:00. И это я вроде как понимаю. Но так же я понимаю, что в 22:00 все веселье, в таком юном возрасте, только начинается - потому что я сама была таким же подростком. И не просто была, а блистала в этом амплуа.

На часах уже 22:04, а сына все еще нет.

Вдруг слышу, как в замочную скважину входит ключ, поворачивается, открывается дверь. Тут же, приготовив строгое и недовольное лицо родителя, выхожу из родительской комнаты - ну, то есть из своей. Скрещиваю руки на груди, настраиваю голосовые связки на максимально низкий тон и как можно строже задаю ему вопрос:

- Почему опаздываешь?

Он пожимает плечами:

- Автобус долго ждал, - немного недоуменно отвечает дитёнок, снимая с себя обувь и, как ни в чем не бывало, проходит в свою комнату.

- Ну, конечно, - уже вслед ему отвечаю я с недоверчивой интонацией, а про себя думаю: «Я бы так же сказала в 15 лет». А я, собственно, так и говорила. Яблоко от яблони. Чего я еще ожидала? В конце концов, генетика - штука упрямая. Видимо, талант к оправданиям передается по наследству.

Отправляю сына мыться. Он уходит, тяжело вздыхая, и на ходу бросает через плечо что-то про «несправедливость этого мира» и «тотальный контроль». Я не разбираю слов, но отлично слышу интонацию - она переполнена подростковой обидой и пафосом, будто мир рухнул только из-за того, что мама сказала «помойся».

Следом за этим из ванной доносится непереводимая игра зумерских фраз, которые я могла бы расшифровать, но делать этого не хочу. Вместо этого я спокойно беру телефон, провожу пальцем по экрану и выключаю звук. Мир вокруг меня мгновенно погружается в тишину. Но эта тишина - не наказание. Это просто знак, что все сделано, все сказано, все дома. Душа на месте. Я могу наконец-то выдохнуть и лечь спать.

На следующее утро, после всех утренних процедур, я начинаю собираться. Сегодня годовщина смерти моего папы, и мы, с мамой и с моей сестрой Наташей, договорились встретиться в 10 утра, чтобы всем вместе поехать на кладбище. Там же, на кладбище, к нам должны присоединиться мамина сестра, тетя Катя, со своей дочкой - моей двоюродной сестрой Раей.

Мы садимся в машину: мама, я, мой сын Даниил, моя сестра Наташа и ее сын Иван. По пути заезжаем в цветочный магазин, где мама покупает цветы. Она не любит искусственные и всегда, когда мы едем к папе, берет для него только живые. Когда придет время установить вместо креста памятник, мама мечтает сделать красивый цветник, чтобы у папы на могиле всегда были живые цветы. Вот такие теперь мечты у моей мамы...

Дорога до кладбища кажется длиннее обычного. В машине тихо - никто не находит слов. Я за рулем, мама смотрит в окно, сестра держит цветы, мой сын и племянник тоже молчат.

Когда мы приехали, первым делом мальчишки по очереди лопатой начали скидывать снег из оградки. Хоть уже конец марта, но снег у нас, в Сибири, еще не растаял - лежит плотными серыми сугробами.

Парни работают с таким энтузиазмом, будто это не уборка, а какая-то новая игра - «Очисти территорию за три минуты». Один яростно машет лопатой, взметая снежные брызги, а второй, чуть отступив, оценивает результат и командует:

- Слева еще осталось, не халтурь! Под лавочкой еще, вон смотри - какой там сугроб!

Затем они меняются местами: тот, кто командовал, тут же хватает лопату, а бывший «экскаватор» принимает позу главнокомандующего, поправляя воображаемую фуражку и начинает раздавать указания. Их щеки раскраснелись, на лбу выступили капельки пота - несмотря на мартовский морозец, работа кипит вовсю.

Вот подъехали тетя Катя с Раей. Мы обнялись - крепко, по‑родственному, будто хотели через это объятие передать все то, что не умещалось в словах. Перекинулись парой шаблонных фраз: «Как доехали?», «Все нормально?», «Да ничего, справляемся…». И как‑то разговор не клеится. Всем будто нечего сказать. Да и незачем… Здесь, у могил, слова кажутся лишними - они будто царапают тишину, которая здесь важнее.

Я стою и слушаю, как скрипит лопата. У мальчишек все получается. Они не спорят, не ссорятся - просто меняются ролями, как будто это сценарий, который они уже знают наизусть. И я внезапно понимаю, что они не читают его по буквам. Они дышат им. Этот ритм, эта слаженность, эта невидимая нить между ними - она есть только у тех, кто вырос в одних стенах, видел одни и те же руки, одни и те же жесты. Теперь это - их собственное, внутреннее наследие. Они не знают, что носят его, но оно уже стало частью их. И мне почти хочется плакать, но не от горя. А от того, что знакомое узнается в самом близком.

Тетя Катя замечает мой взгляд, затем тоже смотрит на мальчишек и тихо говорит моей маме:

- Смотри, Танечка, как работают. Прямо как девчонки на даче, - она кивает в нашу с Наташей сторону и улыбается.

- Да ну, - протягивает мама, - знаешь, как они филонили! - Она усмехается, глядя на нас, а затем переводит взгляд на крест. - Толя никогда не гонял их маяться с грядками, а вот я заставляла. - Она снова улыбается, но с такой тоской, что все мы как‑то разом замолкаем.

Когда мальчишки закончили, мы с мамой и сестрой немного прибрались: убрали старые цветы и мусор, который каждый раз каким-то образом оказывается разбросанным то под лавочкой, то под столиком. Наверно, его приносят птицы. Их на кладбище полно - они суетливо снуют между оградками, перепрыгивают с памятника на памятник, будто играют в свои птичьи прятки. Но все это лишь ожидание: вот-вот люди покинут их территорию, и тогда, без опаски, можно будет спокойно поесть, ту еду, которую люди принесли и заботливо оставили у могилы. Им не нужна наша тишина, им нужна наша еда. И, пожалуй, в этом есть свой смысл: они продолжают наш обряд, когда мы уходим.

И вот, когда все бытовые дела сделаны: оградка прибрана, свежие цветы стоят в ледяной воде - мы можем тихонечко постоять рядом с могилой. Вот он - портрет на кресте, улыбка, которую я помню до мельчайших деталей. Дата рождения и дата смерти. Всего несколько строк, а за ними - целая жизнь, наполненная смехом, уроками, рыбалками, дачными посиделками, рукоделием, ремонтом мотоцикла или машины. Всего не перечислить. Разносторонность папы поражала: он мастерски справлялся с любым делом. Будь то кропотливое вязание спицами или масштабное строительство дома, бытовая починка крана или кулинарное искусство - жаркое у него получалось по-настоящему волшебным. А в свободное время он с радостью шел на рыбалку или собирал нас дома, за карточной игрой.

Я провожу пальцем по холодной табличке: «Богданов Анатолий Яковлевич» - так написано. А для меня он просто папа. Глядя на эту табличку, стою и слушаю тишину. Она не пустая - она наполнена памятью, как река водой. И в этой тишине я слышу его - он совсем близко.

Закрываю глаза, и вместо холодного снега вижу реку, которая в лучах восходящего солнца, блистает тысячью солнечных зайчиков. Папа учит меня держать удочку, над водой кружат метляки, а где‑то рядом звучит его смех и радостное «Подсекай! Давай тяни! Сильнее!». На секунду я будто снова там, маленькая и счастливая.

В горле ком. Но я не плачу. Просто стою и слушаю тишину. И вдруг я понимаю. Отчетливо. Папа не в этой земле. Он - в том, как я воспитываю сына, в том, как повторяю его фразы, в том, как учусь быть такой же заботливой, как он был. Он - в памяти, в привычках, в генах, в яблоке от яблони.

Может, именно поэтому я так остро чувствую свое детство? Потому что часть папы живет во мне - и через меня передается дальше, моему сыну. И эта связь не рвется, даже когда человека нет рядом. Более того, она становится еще крепче, как нить, протянутая сквозь годы. Она незрима, но ощутима - в этих привычках, в интонациях, в тех самых мелочах, которые мы не выбираем, а просто несем в себе. Мы не просто помним. Мы продолжаем. И в этом - особая магия.

И чем старше я становлюсь, тем яснее вижу: мое детство - это не просто главы из книги. Это фундамент, на котором я стою. И чтобы понять, кто я, нужно вспомнить, откуда я пришла. И я хочу поделиться своими воспоминаниями - не только ради себя, но и ради тех, кто придет после.

И знаете, что я поняла? Чтобы идти вперед, иногда нужно оглянуться. И я хочу оглянуться. Хочу вернуться туда, где все начиналось, туда, в мое детство - самое настоящее, самое живое, самое папиное.

Давайте, я расскажу вам про него.

Записки из прошлого

Я родилась 8 января 1988 года - и, как оказалось, волею судеб этот день был еще и днем рождения моей мамы. Судьба, видимо, решила сэкономить на календарях: один день - два праздника.

За годы жизни я сделала из этой ситуации несколько выводов.

Во‑первых, рождаться сразу после Нового года и Рождества - то еще удовольствие. К этому моменту семейный бюджет обычно выглядит так, будто пережил стихийное бедствие: все деньги ушли на елку, мандарины, продукты для салатов и подарки. Торжественный праздник в честь дня рождения? Не, не слышали.

Но во‑вторых, у этого есть свои плюсы! После недельного новогоднего кутежа о твоем дне рождения мало кто помнит - а значит, можно пригласить в гости только самых близких и не мучиться с закусками на полсотни человек. Или вообще никого не звать: просто приехать к маме и присоединиться к ее празднику и ее гостям.

«Мои гости, ее гости» - звучит, конечно, странно. Но мы же родственники, а значит, если мама зовет своих родных, то это и мои родные тоже. Получается, и гости - наши общие. Масло масляное, но зато удобно.

Со временем мы стали реже праздновать вместе: я уже живу не в родительском доме, у меня своя семья - муж, дети. А раньше все было иначе: все гости, приходившие на наш общий день рождения, приходили к нам обеим. И это были наши гости - без всяких оговорок.

В целом, ситуация с одним днем рождения на двоих - очень даже приятная. Я обожаю говорить: «С днем рождения, мама!» - и слышать в ответ: «И тебя тоже!» Это один из моих любимых фактов о себе, которым я с гордостью хвастаюсь при знакомстве, если вдруг заходит разговор о датах рождения.

Есть еще один факт, связанный с моим рождением, который стал мне известен благодаря маме: папа не сразу обрадовался моему появлению. Точнее, он был рад еще одному ребенку (моя сестра Наташа старше меня на год и три месяца), но… очень хотел сына.

Времена тогда были суровые: ни УЗИ, ни других современных чудес. Вернее, УЗИ к этому времени человечество уже придумало, но такая аппаратура была далеко не во всех больницах - в лучшем случае ее можно было найти в крупных областных центрах, а до провинциальных городков она добиралась годами, если вообще добиралась.

Поэтому в маленьких городках, как наш, зачастую полагались на приметы и суеверия. Бабушки шептались, что если живот у женщины круглый - будет девочка, а если острый, как копье, - мальчик. Кто‑то гадал по тому, в какую сторону склонялась беременная, когда садилась, а «особо продвинутые эксперты» уверяли, что все решает аппетит: тянет на сладкое - жди принцессу, на соленое - наследника.

Но фактически пол малыша родители узнавали уже постфактум. Папы либо приходили в роддом и нервно спрашивали у врачей: «Кто?», либо дежурили под окнами, пока им не крикнут в приоткрытую форточку долгожданную весть.

- Мальчик! - раздавалось сверху, и новоиспеченный папа расплывался в улыбке, хлопал себя по коленям и кричал в ответ: «Ура! Наследник!»

- Девочка! - и лицо его на мгновение замирало, а потом он все равно радостно махал рукой: «Ура! Жена и дочь: две принцессы в семье - это вдвое больше красоты!»

Так и жили: без точных прогнозов, зато с кучей примет, доброй иронией и верой в лучшее. И, кажется, от этого ожидание чуда становилось даже волнительнее и трогательнее.

Мой папа не стал дежурить под окнами - и это понятно, все‑таки зима. Он пришел в роддом, спросил у медперсонала:

- Кто?

- Девочка, - ответили ему.

Папа опустил голову, печально протянул «У‑у‑у…», развернулся и пошел домой.

Эта история вызывает скорее улыбку, нежели какую‑то личную драму. Ведь на самом деле наши родители очень любят нас с сестрой, и за все время я ни разу не слышала и не чувствовала, что я нежеланный ребенок. А еще она отлично вписывается в наш семейный фольклор: время от времени мы вспоминаем ее за праздничным столом. И всякий раз, когда мама рассказывала эту историю, папа виновато улыбался, а я улыбалась в ответ, ничуть не обижаясь на его реакцию в день моего рождения. По правде говоря, я всегда думала, что папе невероятно повезло: рядом с ним - прекрасная, добрая, любящая жена, а еще - дочери, которыми он очень гордился.

А потом я нашла доказательство, в котором не осталось места для сомнений: папа искренне радовался, что у него есть дочь.

Листая родительский фотоальбом, я нашла в нем записки, которые папа и мама писали друг другу, когда мама со мной лежала в роддоме. Они были бережно сложены в конвертик и хранились среди старых черно‑белых фотографий родителей - на них мама и папа такие молодые и счастливые.

Сам факт, что эти записки сохранились, уже говорит о том, как трепетно мои родители относились друг к другу. А их содержание - ничего милее я в жизни не видела.

Папа справлялся о моем самочувствии и о самочувствии мамы, спрашивал, что принести и когда нас выпишут. Мама же отвечала, что я еще «желтенькая» и поэтому выпишут, наверно, не скоро.

Когда я спросила у мамы подробнее об этих записках, она рассказала, что это лишь часть - были и другие:

- В то время мобильных телефонов не было, родственников и мужей в родильные палаты, разумеется, не пускали, - вспоминает мама, и в ее голосе я отчетливо слышу ностальгию. - Поэтому единственным способом общения оставалась переписка.

Она делает легкую паузу - словно вновь очутилась в том мгновении, когда медсестра только что принесла записку, - и продолжает:

- Он всегда начинал записки со слов: «Здравствуйте, мои дорогие жена Таня и дочь Надя». Он писал, что Наташу отвез в деревню к бабушке и что дома уже все готово к нашей выписке. Купил кроватку, пеленки и еще кучу нужных мелочей. Мы тогда еще квартиру не получили и жили в общежитии. А мои сестры помогали Толе привести комнату в порядок. Он писал, что очень ждет нашей выписки.

- А как он получал твои ответы? - вдруг сообразила я.

- Когда медсестра приносила записку от папы, я читала ее и тут же писала ответ. Отдавала медсестре - и она уносила его папе. А он все это время терпеливо ждал, - улыбнулась мама.

Она бережно держала в руках эти записки, которые чуть пожелтели от времени и немного хрустели в пальцах. От них пахло старой пылью… и чем‑то неуловимо родным - может быть, тем самым общежитием, где начиналась наша семья.

Мы обе разглядывали эти клочки бумаги и улыбались. Каждая в этот момент думала о своем. Глядя на маму, я видела, как она погрузилась в те дни: на ее лице играла грустная улыбка. А я думала о том, сколько заботы, тепла и нежности было в этих простых словах - будто маленький снимок их любви, случайно попавший ко мне в руки много лет спустя.

Что же тут такого трогательного и нежного? - спросите вы. А я вам отвечу: чтобы это понять, нужно немного рассказать о моем папе и его характере.

Моего папу зовут Толя - Богданов Анатолий Яковлевич. Родился он и вырос в деревне в Омской области, в многодетной семье. У него было трое старших сестер и двое старших братьев. Папа был шестым и последним ребенком в семье. Мне кажется, ему даже повезло оказаться самым младшим, тем самым малышом, которого все любят и оберегают чуть больше остальных.

Сейчас воспитание детей - это целая наука: масса методик, учебных пособий, видеоуроков… А в 1960‑х, во времена папиного детства, все было проще, но строже. Воспитание шло под влиянием советской системы - с упором на патриотизм и трудовые навыки.

А трудиться в деревне можно круглый год и при любой погоде - от первых петухов и до захода солнца. И не смотря на то что папа был меньше остальных, трудился он на ровне со всеми. И воду носил, и в полях помогал - не отлынивал ни от чего. А зимой работы и вовсе не становилось меньше: то снег расчистить, то дров нарубить. Да и справлялись они сообща: папа ведь рос не один, в большой семье вся бытовая забота была слаженной, каждый знал свое дело.

Так он и вырос: работящим, выносливым, настоящим деревенским мужиком, которому любая работа по плечу. Суровый, немногословный - таким его видели многие.

И вот почему меня так растрогали те записки из роддома. Читая их, я ловила себя на мысли: за этой внешней суровостью скрывалась удивительная нежность. В коротких, казалось бы, бытовых строчках - «Что принести?», «Как вы себя чувствуете?», «Когда вас выпишут?» - читалась самая настоящая забота. Папа проявлял ее без громких слов о чувствах, по‑своему, тихо и основательно.

Перечитывая записки, я словно увидела их тогдашних: волнующихся, любящих, связанных невидимой нитью заботы. И эта картина - куда более точный портрет моего папы, чем любая внешняя «суровость».

Потерянные на кладбище

И все же в детстве папа казался мне строгим. И не только мне - сестра тоже не строила иллюзий на этот счет, так что мы дружно делили этот «подарок судьбы». Мы с ней, как два разведчика под прикрытием, по одному только папиному взгляду могли мгновенно расшифровать его настроение. Забавно, но я честно, не припомню, чтобы папа нас лупил ремнем в наказание за что‑либо - нет, все было куда цивилизованнее. В случае какого‑либо проступка, мы с сестрой были абсолютно уверены: папа нас убьет. Конечно, мы не имели в виду буквальное исполнение этой угрозы - просто понимали, что грядет нечто настолько серьезное и грандиозное, что хуже этого просто ничего не могло быть (по крайней мере, в пятилетней картине мира). И чтобы вы в полной мере оценили масштабы нашего благоговейного трепета перед папой, я расскажу вам одну очень «увлекательную» историю - глазами пятилетней меня, для которой папин неодобрительный взгляд был эквивалентом объявления военного положения.

В тот день мы собирались идти на кладбище. Была родительская суббота. Что означали эти загадочные слова - «кладбище», «родительская суббота» - я, разумеется, не имела ни малейшего понятия. Но какая разница? Главное - мы с родителями куда‑то идем вместе, а это уже само по себе было праздником вселенского масштаба.

Помню, на улице было очень тепло. Меня торжественно одели в юбку, футболку, сандалики, повязали косыночку и, на всякий случай, накинули свитерок на пуговках. О, этот свитерок! Он был мятного цвета, с прозрачными маленькими пуговками - настоящая драгоценность в моем детском гардеробе. Я то и дело любовалась им, представляя себя героиней какой‑нибудь сказки. Во что одели Наташу я точно не помню. Видимо, ее наряд не прошел строгий отбор детской памяти на звание «самого волшебного».

Тем временем мама с папой собирали «походный набор»: в пакет отправились блины, печенье с конфетами, банка киселя и - самое главное, по моему мнению - два походных складных желтых стакана. Эти стаканы были настоящим чудом инженерной мысли: они состояли из нескольких пластиковых колец, сложенных друг в друга по принципу матрешки, и закрывались желтой крышкой. В сложенном виде они напоминали две желтые шайбы. Я обожала эти стаканчики - и свято верила, что все, что в них наливалось, становилось в три раза вкуснее. Магия, не иначе.

Следующее, что я помню, - как мы с родителями входили на территорию кладбища. Для меня, маленькой, все вокруг казалось таинственным и загадочным, словно я попала в сказку с непонятными правилами.

Во‑первых, само кладбище располагалось в лесу, и при входе в него сразу веяло прохладой. Перепад температур был таким ощутимым, что я была рада что на мне теплый свитерок.

Во‑вторых, на кладбище было столько людей, что лично для меня это стало настоящим шоком - я ни разу не видела столько народу сразу! Все они куда‑то шли или стояли кучками в оградках (тогда я понятия не имела, что это за странные конструкции и зачем они нужны). Кто‑то разговаривал, кто‑то смеялся, кто‑то чуть ли не бегом проносился мимо нас.

А мы все шли по тропинке вглубь леса, минуя бесконечные лабиринты оградок, крестов и памятников. Занимательно то, что ничего из этого меня не пугало и даже не вызывало особого интереса - я даже не разглядывала фотографии на памятниках. Просто шла рядом с родителями и сестрой, а взгляд сам собой скользил по людям вокруг.

Я видела мужчин, женщин, других детей, бабушек и дедушек - и каждый казался частью какой‑то большой, непонятной игры. Глядя на них, я все время думала: «Что все эти люди тут делают?». При этом мне было абсолютно не интересно, зачем, собственно, мы сами сюда пришли. В конце концов, какая разница? Рядом родители, сестра, в пакете сладости - а остальное неважно. Главное, чтобы не заставили стоять слишком долго: в пять лет терпение - самый дефицитный ресурс.