- -
- 100%
- +
- На других? - я усмехнулся, и усмешка вышла злой, кривой. - Ира, я мужчина. У меня есть потребности. Физиологические, понимаешь? А ты сейчас… - я осекся, но было поздно.
Она замерла. Застыла, как статуя. В глазах - такая боль, такая бездна отчаяния, что мне стало физически не по себе, засосало под ложечкой.
- Что я? - спросила она тихо, едва шевеля губами. - Договаривай.
- Ты сама понимаешь, - сказал я, отводя взгляд. - Тебе нельзя. Врач сказал - никаких нагрузок. Я не могу к тебе прикасаться. Мы живем как соседи по коммуналке.
- И поэтому ты идешь к другим? - спросила она, и в голосе ее не было злости, только боль.
- Я не хожу к другим! - рявкнул я, чувствуя, как краснеют уши. - Сколько можно повторять?
- А девушка в ресторане?
- Я же сказал - архитектор!
- А духи? - она сделала шаг ко мне, вглядываясь в лицо. - Чьи это духи, Макс? Я такие не ношу.
- Заткнись, Ира! - рявкнул я так, что она вздрогнула и отшатнулась, как от пощечины. - Хватит меня пытать! Хватит!
Слезы хлынули по ее щекам градом, она даже не пыталась их вытирать. Стояла и смотрела на меня, и в этом взгляде было столько боли, что у меня внутри все перевернулось.
- Ты не должен становиться монахом, - сказала она тихо, размазывая слезы по щекам. - Я понимаю. Я все понимаю. Но ты мог бы просто поговорить со мной. Объяснить. Сказать, что тебе трудно. А не врать и не пропадать ночами, заставляя меня сходить с ума от страха и ревности.
Я выдохнул. Злость схлынула так же внезапно, как и накатила, оставив после себя опустошение и глухой, липкий стыд. Я посмотрел на нее - на эту женщину, которую когда-то любил больше жизни, ради которой готов был горы свернуть, и мне стало так стыдно, как не было стыдно никогда.
- Ир, - я подошел к ней, обнял, прижал к себе. Она сначала напряглась, будто не веря, потом обмякла, прижалась, уткнулась лицом мне в грудь. Плечи ее вздрагивали от рыданий, она плакала беззвучно, только тряслась вся.
- Прости, - сказал я в ее макушку, вдыхая запах ее волос - знакомый, домашний, такой родной. - Прости меня, дурака. Сорвался. Устал очень. На нервах.
Она молчала. Только плакала, сжимая мою рубашку пальцами. Я гладил ее по спине, по волосам, по плечам, шептал что-то бессвязное, успокаивающее. В голове было пусто и холодно. Только стыд - глухой, тяжелый, как бетонная плита.
- Я не изменял тебе, - сказал я, и в этот момент, странно, я почти верил в то, что говорю. - Честно, Ир. Просто выпил лишнего с коллегами. Заболтался, засиделись. Духи? Не знаю, откуда. Наверное, в лифте нацеплял, там вечно толкучка, бабы трутся.
Она подняла голову, посмотрела на меня заплаканными, красными глазами. В них была надежда. Такая отчаянная, детская надежда, что у меня сердце сжалось.
- Правда? - спросила она шепотом.
- Правда, - ответил я, глядя ей прямо в глаза.
Она кивнула. Поверила. Или сделала вид, что поверила. Разницы уже не было.
- Прости меня, - прошептала она, утыкаясь мне в грудь. - Я просто с ума схожу в этих четырех стенах. Целыми днями одна, смотреть не на что, только потолок и мысли. А мысли, они знаешь, какие плохие бывают…
- Я понимаю, - сказал я, вытирая слезы с ее щек большими пальцами. Кожа под пальцами была горячей, влажной. - Иди спать. Я сейчас приду, только умоюсь.
- Ты со мной? - спросила она с такой надеждой, что у меня внутри все перевернулось.
- Да. Обещаю.
Она кивнула, разжала руки и медленно, шаркающей походкой побрела в спальню. Я смотрел ей вслед, на эту сгорбленную спину, на вздрагивающие плечи, и чувствовал себя последним подонком.
Я остался один в гостиной. В голове шумело, но уже не от алкоголя - от мыслей. Я не сказал ей про Анну. Не сказал про сегодняшний вечер, про такси, про гостиницу, про то, как мы сосались в машине, пока водитель делал вид, что смотрит только на дорогу. Не сказал, что думал о другой, о ее теле, о ее губах, о ее руках, пока моя жена лежала одна в пустой квартире и считала часы до моего возвращения.
Ирина права. Я отдаляюсь. Я становлюсь чужим. Но что я могу сделать? Как остановить то, что уже началось? Я не знаю.
Я прошел в ванную, включил холодную воду, умылся. Ледяная вода обожгла лицо, прогнала остатки хмеля. Я поднял голову и посмотрел в зеркало. Из зеркала на меня смотрел чужой мужчина с красными глазами, осунувшимся лицом, с темными кругами под глазами. Тридцать шесть лет, а чувствую себя на пятьдесят. Или на все сто.
В спальне горел ночник - тусклый, уютный свет. Ирина лежала на спине, уставившись в потолок. Увидев меня в дверях, повернула голову и улыбнулась слабо, виновато.
- Иди ко мне, - позвала она тихо.
Я лег рядом, обнял ее. Она сразу прижалась ко мне всем телом, уткнулась носом в плечо, как делала всегда раньше, в первые годы нашей жизни. Теплая, мягкая, родная. Моя жена.
- Макс, - прошептала она в темноту.
- Да?
- Я хочу, чтобы у нас все было хорошо. Правда хочу. Очень.
- Будет, - ответил я, глядя в темный потолок. - Обязательно будет.
Я сам не верил в то, что говорил. Но ей нужно было это слышать. Ей нужна была надежда. Она уснула первой, сжимая мою руку, прижавшись щекой к моему плечу. Дышала ровно, спокойно, как ребенок.
Я лежал с открытыми глазами и думал о том, как мы дошли до жизни такой. Когда-то мы были счастливы. Когда-то я смотрел на нее и не мог поверить своему счастью. А теперь? Теперь я вру ей, изменяю, предаю нашу любовь. И не знаю, как остановиться.
Глава 5
Ирина
Я проснулась от того, что Макс больше не обнимал меня. Это было первое, что я осознала - холод там, где еще недавно было его тепло. Он лежал на своей половине кровати, отвернувшись к стене, и ровно, глубоко дышал. Спокойный сон человека, которого не мучают кошмары. Я осторожно, стараясь не шуметь, подвинулась к нему, чтобы прижаться к его спине, вдохнуть знакомый запах, почувствовать себя в безопасности. И вдруг замерла. Влажность. Что-то мокрое, липкое между ног.
Сначала я не поняла. Спросонья мозг отказывался обрабатывать сигналы тела. Я лежала неподвижно, пытаясь осознать это странное, чужеродное ощущение. А потом до меня дошло. Сердце пропустило удар - долгий, мучительный, - а потом забилось где-то в горле, часто, панически, как птица в клетке. Медленно, боясь пошевелиться, боясь подтвердить свои худшие страхи, я опустила руку вниз, под одеяло. Пальцы коснулись влажной, горячей ткани. Кровь.
Я поднесла руку к глазам. На пальцах, на ладони - алая, липкая, страшная. Она пахла железом и смертью. Я смотрела на свои окровавленные пальцы и не могла поверить. Не могла принять. Этого не может быть. Не может. Только не после двух недель молитв, надежд, неподвижного лежания. Только не сейчас, когда я уже начала верить.
- Макс, - позвала я шепотом.
Он не ответил. Даже не пошевелился.
- Макс!
Он вздрогнул, заворочался, повернулся ко мне. Посмотрел сонными, мутными глазами, еще не понимая, что происходит. Потом перевел взгляд на мою руку, которую я протянула к нему, как улику. И замер. В его глазах медленно, как рассвет, разгоралось понимание.
- Что это? - спросил он тихо, и голос его был странно спокойным. Слишком спокойным.
- Я не знаю, - прошептала я, и слезы уже текли по щекам. - Я проснулась, а оно…
Он сел на кровати, рывком, откинув одеяло. Смотрел на меня, на мои руки, которые я уже не знала, куда деть, на простыню, которая на глазах пропитывалась красным, расползалась алым пятном, как промокашка. В его глазах я видела, как сменяются эмоции. Сначала шок, ледяной, парализующий. Потом страх, животный, липкий. А потом что-то другое. Что-то темное, тяжелое, чужое. То, чего я никогда раньше не видела в его взгляде.
- Нет, - сказал он, и это было не отрицание, а констатация факта. - Только не это.
- Макс, вызови скорую, - попросила я, чувствуя, как низ живота начинает скручивать тупой, нарастающей болью. - Пожалуйста, мне очень плохо.
Он не двигался. Сидел, уставившись на меня, и не двигался. В его взгляде не было жалости. Ни капли. Только злость. Глубокая, застарелая, которую он, оказывается, носил в себе все это время.
- Четвертая попытка, - произнес он, и голос его был чужим, холодным, как лезвие ножа. - Четыре раза, Ира. Ты понимаешь, сколько это стоило? Сколько денег я вбухал в эти клиники? Сколько нервов?
- Макс, пожалуйста, скорая… - боль усиливалась, скручивала внутренности узлом, отдавала в поясницу.
- Сколько можно? - Он вскочил с кровати, заметался по комнате, как зверь в клетке. - Я вкладываю в это все, я терплю твои истерики, твои слезы, твое вечное нытье, я жду, я надеюсь. И что? Каждый раз одно и то же! Каждый раз, мать твою, одно и то же!
Я попыталась сесть, опираясь на локти. Голова закружилась так сильно, что комната поплыла перед глазами. Стены качнулись, потолок накренился, и я упала обратно на подушку. Кровь потекла сильнее, я чувствовала, как она пропитывает простыню, как становится мокро, горячо и бесконечно страшно.
- Мне в больницу, - прошептала я, хватая ртом воздух. - Мне нужно в больницу. Я умираю.
- Да какая разница? - рявкнул он, и его голос эхом заметался по спальне. - Все равно уже ничего не спасти! Ты же понимаешь, да? Если кровь пошла на таком сроке - все, конец! Амба! Нет больше никакого ребенка!
Каждое слово било, как пощечина. Я смотрела на него сквозь пелену слез и боли и не узнавала. Это был не мой Макс. Не тот мужчина, который три года назад стоял передо мной на коленях в парке и клялся, что будет любить меня вечно. Не тот, который обещал быть рядом в любой беде, в любой болезни, в любом горе. Это был чужой, злой, разочарованный мужчина, который смотрел на меня с такой ненавистью, будто я была виновата во всех его бедах.
- Ты даже стараться перестала, - продолжал он, расхаживая по комнате. Я видела его ноги, мелькающие перед глазами. - Посмотри на себя! На кого ты похожа? На чучело! Развалина!
- Гормоны, - прошептала я, чувствуя, как сознание уплывает. - Это гормоны, Макс. Ты же знаешь, это лечение. Я не виновата.
- Гормоны, - передразнил он, кривляясь. - Вечно у тебя гормоны. Вечно ты больная, уставшая, несчастная жертва! А я? Я тоже человек! Я тоже хочу нормальной жизни! С нормальной женой, которая не рыдает целыми днями, не разваливается на глазах и может родить ребенка, как любая баба с рынка!
- Я стараюсь, - слезы текли ручьем, заливали уши, капали на подушку. - Я очень стараюсь, Макс. Ты не представляешь, как я стараюсь.
- Недостаточно стараешься, - отрезал он, и в голосе его была сталь. - Видимо, просто не способна. Не та порода. Природа сказала свое слово, а мы с тобой, дураки, пытались ее обмануть.
Я закрыла глаза. Сил смотреть на него больше не было. Каждое слово вонзалось в сердце, оставляя кровавые раны. Я чувствовала, как жизнь уходит из меня вместе с кровью, как тает, растворяется в этой липкой луже, и не могла ничего сделать.
- Помоги мне, - прошептала я, не открывая глаз. - Пожалуйста, Макс. Я не хочу умирать.
Он остановился. Я слышала его дыхание - тяжелое, прерывистое. Потом шаги. Я открыла глаза и увидела, что он подошел к шкафу, открыл дверцу и достал с верхней полки чемодан. Наш большой, серый чемодан, с которым мы ездили в свадебное путешествие.
- Что ты делаешь? - спросила я, чувствуя, как внутри все обрывается.
- Собираю вещи, - ответил он спокойно, даже буднично, как будто речь шла о походе в магазин. - Я устал, Ира. Устал от этой пародии на брак. От твоей слабости. От твоего вечно больного вида. От того, во что ты превратилась.
- Ты не можешь уйти сейчас, - я попыталась сесть, опираясь на дрожащие руки. Голова закружилась так сильно, что перед глазами поплыли черные пятна. Пришлось лечь обратно. - Мне плохо. Очень плохо. Я, кажется, умираю.
- Вызови скорую, - бросил он, кидая в чемодан рубашки, брюки, белье, не глядя, комком. - Ты же взрослая женщина, справишься без меня. Всегда справлялась.
- Макс, пожалуйста… - голос сорвался на хрип. - Не оставляй меня одну. Я боюсь.
- Я все решил. - Он щелкнул замками чемодана, и этот звук прозвучал как выстрел. - Оставлю документы у юриста. Свяжешься с ним, когда придешь в себя. Или не свяжешься - мне все равно.
Он пошел к двери, волоча чемодан за собой. Я смотрела на его спину - широкую, родную, такую любимую - и не верила, что это происходит на самом деле. Что это не страшный сон, не бред, а реальность.
- Ты пожалеешь, - сказала я тихо, почти беззвучно. - Когда-нибудь ты пожалеешь об этом дне.
Он остановился у двери. Замер на мгновение. Потом медленно обернулся и посмотрел на меня - на окровавленную, бледную, умирающую от боли и страха, лежащую в луже собственной крови.
- Может быть, - ответил он, и в его глазах не было ничего. - Но не сегодня.
Дверь хлопнула. Так сильно, что задрожали стены. Звук разнесся по пустой квартире и затих. Я осталась одна.
Я лежала и смотрела в потолок. Кровь текла, я чувствовала, как она пропитывает простыню, матрас, как стекает по ногам. Живот скручивало дикой, выворачивающей болью, которая накатывала волнами, заставляя терять сознание. Но я не могла пошевелиться. Не могла дотянуться до телефона, который лежал на тумбочке в метре от меня. Не могла позвонить, позвать на помощь.
Я просто лежала и смотрела в белый потолок. Тот самый, который ненавидела все эти две недели. Теперь он казался мне саваном, который опускается на меня сверху.
Не знаю, сколько я так пролежала. Может, минуту. Может, час. Может, вечность. Время исчезло, растворилось, перестало существовать. Была только боль, кровь и белый, бесконечный потолок.
Потом, откуда-то издалека, сквозь ватную пелену, я услышала голос. Сначала тихий, неразборчивый, потом громче, настойчивее.
- Ира? Ира, черт возьми, ты дома? Открой!
Катя. Ее голос, резкий, звонкий, пробивался сквозь темноту. Я хотела ответить, позвать ее, но губы не слушались, голосовые связки отказывались работать. Я просто лежала и смотрела в потолок, слушая, как она колотит в дверь.
- Ира! Я знаю, что ты там! У тебя телефон недоступен, я волнуюсь! Открой, или я звоню в МЧС!
Удары в дверь становились сильнее, отчаяннее. Я собрала последние силы, все, что осталось.
- Катя… - прошептала я. Звук вышел тихий, как выдох. Но она услышала. Или мне показалось.
Дверь затряслась от мощных ударов. Она била в нее плечом, ногой, всем телом. Я не знаю, как я доползла. Не помню. Остались только обрывки: пол под щекой, холодный, скользкий; рука, тянущаяся к замку; нечеловеческое усилие повернуть язычок.
Я сползла по стене, когда дверь распахнулась. Катя влетела в прихожую, едва не сбив меня с ног, и замерла, увидев эту картину.
- Охренеть, - выдохнула она, и глаза ее стали круглыми, как блюдца. - Ирка! Господи, Ирка!
Я попыталась улыбнуться, но, наверное, это вышло страшно. Гримаса, а не улыбка.
- Кровь, - сказала я, и голос мой был чужим, далеким. - Много крови.
Катя уже не слушала. Она рвала сумку, хватала телефон, кричала в трубку, размахивала свободной рукой, называла адрес, диктовала симптомы. Я слышала ее как сквозь вату. Потом она бросила телефон, села рядом со мной на холодный пол, взяла мою руку в свои - горячие, живые, дрожащие.
- Держись, - сказала она, глядя мне в глаза. - Слышишь, Ирка? Ты держись! Скорая уже едет, пять минут осталось.
- Он ушел, - прошептала я, и слезы потекли с новой силой. - Катя, он ушел. Бросил меня. Сказал, что устал.
- Козел, - выдохнула Катя, и в голосе ее было столько ненависти, сколько я никогда не слышала. - Мразь. Подонок. Плевать на него! Ты сейчас главное держись, слышишь? Ты сильная, ты справишься.
Я закрыла глаза. Темнота манила, обещала покой.
- Я не хочу, - прошептала я. - Я устала. Пустите.
- Ирка, не смей! - Катя трясла меня за плечи, больно, до синяков. - Не смей сдаваться! Ты слышишь меня? Ты сильная, ты справишься! Думай о чем-нибудь хорошем! О чем ты мечтала?
- Море, - прошептала я. - Я хотела к морю.
- Вот! - закричала она. - Море! Мы поедем к морю, как только ты поправишься! Я куплю нам путевки, и мы улетим! Только держись!
Я слышала ее голос сквозь нарастающий шум в ушах. Потом - вой сирены, топот ног, яркий свет фонарика в глаза, быстрые, резкие голоса. Меня грузили на носилки, Катя бежала рядом, держала за руку, кричала на врачей, чтобы были осторожнее. Потом темнота. Глубокая, беззвучная, милосердная.
Потом ничего.
Глава 6
Максим
В голове шумело так, будто там поселился целый улей. Перед глазами, как навязчивый кошмар, стояло ее лицо - Иринино лицо, белое, как та простыня, на которой она лежала. С глазами, полными такой боли, какую я не видел никогда. И кровь. Эта проклятая кровь - красная, липкая, въевшаяся в память, на простынях, на ее руках, на моих руках, хотя я к ней даже не прикасался.
Я ушел. Я просто взял и ушел из собственного дома. Из дома, который мы вместе выбирали, вместе обставляли, вместе делали уютным. Я ушел, бросив жену в луже собственной крови, потому что не мог больше на это смотреть. Не мог смотреть на ее распухшее от слез лицо, на которое страшно было глядеть без содрогания. Не мог смотреть на ее бесформенное, оплывшее от гормонов тело, которое когда-то сводило меня с ума, а теперь вызывало только глухое раздражение. Не мог смотреть на ее бесплодное чрево, которое снова и снова, в четвертый раз, убивало мои надежды. Наши надежды.
Я хлопнул дверью так, что, наверное, проснулись соседи, и поехал вниз в лифте, чувствуя, как с каждым пролетающим этажом становится легче дышать. Не потому, что я избавился от проблемы. Нет. Потому что я перестал притворяться. Перестал изображать любящего мужа, заботливого и понимающего. Снял маску, которая душила меня последние месяцы.
В машине я закурил - хотя бросил год назад, выдержал все эти месяцы ломки, гордился собой. Руки дрожали так, что я едва попал зажигалкой в кончик сигареты. Первая затяжка ударила в голову, закружила, смешиваясь с адреналином и остатками алкоголя в крови. Я достал телефон, нашел ее номер. Анна.
- Привет, - сказал я, когда она ответила после второго гудка. - Я приеду.
- Сейчас? - удивилась она. - Макс, третий час ночи…
- Сейчас, - перебил я. - Если не хочешь - скажи, я найду, где еще перекантоваться. Не проблема.
- Приезжай, - перебила она уже меня, и в голосе явственно проскользнуло что-то новое. Что-то похожее на торжество. На удовлетворение. - Я скину адрес в вотсап.
Я отключился, даже не попрощавшись, и вдавил педаль газа в пол. Двигатель взревел, машина рванула с места, и ночной город поплыл за окном размытыми огнями.
Ее квартира находилась в новом, только что сданном доме на набережной. Стекло и бетон, пафосный минимализм, за который люди платят бешеные миллионы, чтобы чувствовать себя причастными к чему-то большему, к жизни красивых людей из глянцевых журналов. Я припарковался на гостевой стоянке, прошел через холл с консьержкой, которая проводила меня подозрительным взглядом, и поднялся на лифте на двадцать пятый этаж. Вышел в коридор с мягким, приглушенным освещением и дорогими дверями, за которыми спали чужие люди с чужими жизнями.
Анна уже ждала - открыла дверь, едва я подошел, будто стояла за ней все это время. На ней был шелковый халат цвета шампань, распахнутый ровно настолько, чтобы было видно черное кружево белья, обрамляющее грудь. Волосы, пепельный блонд, распущены по плечам мягкими волнами. Губы накрашены - темно-красная, винная помада, которая делала ее похожей на роковую женщину из старых черно-белых фильмов. Она выглядела так, будто ждала гостя, а не проснулась от звонка.
- Макс, - выдохнула она, пропуская меня внутрь, и взгляд ее скользнул по мне, считывая состояние. - Ты какой-то… взвинченный. Случилось что?
Я прошел в гостиную, даже не взглянув на нее, не сняв пальто. Огромные окна от пола до потолка выходили на реку, на мосты, на огни ночного города, отражающиеся в черной воде. Красиво. Дорого.
- Коньяк есть? - спросил я, не оборачиваясь.
- Конечно. - Я слышал, как она подошла к бару - тяжелому, из темного дерева, заставленному бутылками. Звякнули бокалы, булькнула жидкость.
Через минуту она оказалась рядом, протягивая мне тяжелый бокал на толстой ножке.
- Двадцатилетний «Хеннесси», - сказала она с легкой улыбкой. - Должен подойти для такого случая.
Я взял бокал, даже не глядя на нее, и залпом выпил половину. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, разлилась горячей волной в груди, ударила в голову, притупляя мысли.
- Макс… - начала она, делая шаг ко мне.
- Еще, - перебил я, протягивая бокал.
Она послушно налила еще, не задавая вопросов. Я снова выпил - медленнее, задерживая во рту, смакуя горечь, которая смешивалась с той горечью, что разъедала меня изнутри.
- Ты скажешь мне, что случилось? - спросила она тихо, забирая у меня пустой бокал и ставя его на столик. - Или так и будешь молчать и пить, пока не отключишься?
Я наконец повернулся к ней. В приглушенном свете торшера она выглядела потрясающе - ухоженная кожа, четкие скулы, длинная шея с дорогим кулоном. Халат распахнулся еще сильнее, открывая кружевной бюстгальтер, под которым угадывалась высокая, упругая грудь. Все продумано. Все просчитано.
- Я ушел от жены, - сказал я. Голос прозвучал ровно, буднично, будто я сообщал о том, что купил новый галстук.
Анна замерла на секунду. В глазах мелькнуло что-то быстрое, неуловимое - торжество? удовлетворение? - но она мгновенно справилась с лицом, надела маску сочувствия.
- Окончательно? - спросила она осторожно, склонив голову набок.
- А бывает неокончательно? - усмехнулся я криво.
Она не ответила. Вместо этого подошла ближе - так близко, что я почувствовал жар ее тела сквозь тонкий шелк, и запах духов стал невыносимо сладким.
- Ты правильно сделал, - сказала она мягко, почти мурлыкая. - Если вы не подходите друг другу, если она не делает тебя счастливым - зачем мучиться? Зачем тянуть эту лямку?
Я смотрел на нее. Красивая. Стройная. Ухоженная. Все то, чего не было сейчас у Ирины. Все то, чего я, казалось, хотел. То, что должно было сделать меня счастливым.
- Ты даже не знаешь, что случилось, - сказал я, испытывая странное желание ударить ее этой правдой.
- Мне все равно. - Она пожала плечами с такой небрежной грацией, что халат соскользнул с одного плеча, обнажая черную бретельку и нежную кожу. - Ты здесь. Ты свободен. Остальное - неважно. Детали. Прошлое.
Я молчал. Смотрел на нее. На ее губы, на ее плечи, на ее грудь, которая тяжело вздымалась под тонким шелком в такт дыханию. И не чувствовал ничего, кроме пустоты.
- Расслабься, - шепнула она, подходя вплотную, почти касаясь меня грудью. - Забудь обо всем. Я помогу тебе забыть.
Ее руки легли мне на грудь, пальцы начали расстегивать пуговицы рубашки - медленно, одну за другой, сверху вниз. Она смотрела мне в глаза, не отрываясь, и в этом взгляде было что-то первобытное, охотничье. Самка, которая заманила самца в ловушку.
- Ты знаешь, - прошептала она, расстегивая последнюю пуговицу и раздвигая полы рубашки, обнажая мою грудь, - я думала о тебе. Все эти недели. Каждую ночь. О том, как ты ко мне прикасался тогда, в гостинице. Как целовал. Как входил в меня.
Я закрыл глаза. И сразу же перед внутренним взором встала Ирина - бледная, в крови, с мольбой в глазах, с протянутыми ко мне руками. Я резко открыл глаза. Анна уже опустилась на колени.
- Хочешь забыть? - спросила она, глядя на меня снизу вверх, и в глазах ее плясали чертики. - Я помогу. Обещаю.
Она расстегнула мои брюки медленно, не спеша, смакуя каждое движение. Пальцы скользнули внутрь, освобождая меня, и я с удивлением понял, что уже твердый - адреналин, алкоголь и эта порочная, запретная ситуация сделали свое дело. Анна провела ладонью по всей длине, сжала у основания, и я зашипел сквозь зубы, запрокинув голову.