Новогодний соблазн для босса

Григорий

Двадцать восьмое декабря. Самоепыточное время года. Каждый раз, глядя в окно своего кабинета на двадцатьвосьмом этаже, я ловил себя на мысли, что ненавижу этот город. Не всегда.Раньше, когда она была жива, он сверкал для меня миллионами огней возможностей.Теперь это была просто гигантская, бездушная электросхема, подсвеченнаяидиотской предновогодней мишурой. Каждый витринный Дед Мороз, каждая гирляндана чужом балконе - все это было мелким, назойливым уколом в незаживающую рану.

Я налил виски в тяжелый хрустальныйстакан. Без льда. Мне был нужен не вкус, а действие - тяжелый, надежный удар понервной системе, чтобы приглушить внутреннюю сирену, завывавшую в висках снаступлением декабря. Три года. Иногда казалось, что все случилось вчера. Я всееще просыпался ночью, протягивая руку к ее стороне кровати, и встречал лишьхолодную простыню. А иногда ощущал, будто прожил без нее целую вечность.Вечность, состоящую из одинаковых, серых, безрадостных дней.

Тишина в кабинете была абсолютной,звукоизоляция поглощала даже гул лифтов. Я ценил эту тишину. Она была моимединственным спутником, и я предпочитал ее любой компании. Она, в отличие отлюдей, не предавала. Не требовала. Не ждала ничего, кроме моего молчаливогосогласия просто существовать в ней.

В дверь постучали. Легко,настойчиво, ритмично. Знакомый, отточенный стук.

-Войди, Элеонора, - бросил я, необорачиваясь. Я узнавал ее походку, по стуку каблуков, даже по тому, какскрипела дверь, когда она ее открывала.

Она вошла, словно впорхнула,наполнив стерильное пространство запахом холодного, дорогого парфюма с ноткамизамороженных цветов и чего-то металлического. Как она сама.

-Григорий, нельзя впадать в зимнююспячку, особенно когда весь город на взводе! - ее голос, отлаженный иуверенный, разрезал тишину. - Завтра корпоратив. Ты должен быть там. Не можешьпропустить.

- Я работаю, - я отхлебнул виски,приветствуя знакомый жгучий след в горле. Любая физическая боль была желаннымотвлечением от душевной. - Или ты не видишь разложенных отчетов?

- Вижу, что ты методичнопревращаешь свой желудок в химическую лабораторию по переработке этанола. Иэто, прости, не лучшая бизнес-стратегия. Ты - лицо компании. Основатель. Людиждут, что ты появишься, скажешь пару напутственных слов. Это важно дляморального духа команды.

- А мой моральный дух? - спросил я,наконец поворачивая к ней кресло. - Его кто-то учитывает?

Элеонора стояла, идеальная, в своемстрогом костюме цвета вороненой стали. Ее взгляд, прямой и безжалостный, недрогнул.

-Нет, - ответила она без тенисомнения или сочувствия. - Ты - скала, Григорий. Фундамент. Скалы не имеютморального духа. Они просто есть. И все о них разбивается. В том числе и чужиеожидания. Твоя задача - быть несокрушимым. Даже если это иллюзия.

Я усмехнулся. Сухая, беззвучнаяусмешка. Она, как всегда, была права. Я и был этой чертовой скалой. С тогосамого дня, как перестало биться ее сердце. С того утра, когда я проснулся оттишины в доме и понял, что больше не слышу ее прерывистого, хриплого дыхания изсоседней комнаты. Она умирала долго, мучительно, почти два года, и каждый деньуносил с собой по кусочку меня, по обломку от той скалы, которой я когда-тобыл.

Годовщина ее смерти была весной. Носамый ад начинался сейчас, в канун Нового года. Именно три года назад нам впоследний раз сказали: «Готовьтесь. Дней десять, не больше». Они ошиблись. Она,моя боевая, сильная Ирина, продержалась до середины марта, цепляясь за жизнь стаким отчаянием, что у меня до сих пор сжималось сердце. Каждый день я молилБогу, которого не существовало, забрать ее боль, забрать ее, лишь бы этокончилось. А когда это случилось, я понял, что молился о собственном конце.

Я резко повернулся обратно к окну,сжимая стакан так, что хрусталь угрожающе хрустнул.

-Я не могу, Лео. Смотреть надежурные улыбки, на эти глупые, наигранные надежды… На то, как все строят планына будущее, как будто оно у них есть.

- Оно есть, Григорий. У них. И твоязадача - быть частью этого будущего для них. Хотя бы на сорок минут. Покажи,что скала все еще на месте, что компания твердо стоит на ногах. Иначе поползутсплетни. О твоем состоянии. О стабильности. Ты же не хочешь, чтобы паника средитоп-менеджеров ударила по акциям? Чтобы наши инвесторы занервничали?

Я зажмурился, чувствуя, какнакатывает знакомая волна усталости. Она была права. Всегда права. Бизнес,который я строил когда-то для нас, для нашего будущего, превратился в хрупкиймеханизм, полностью зависящий от моего имиджа. Малейшая трещина - и все рухнет.Я был скалой. И скала не имеет права давать трещины. Даже если внутри -выжженная, мертвая пустота.

- Хорошо, - я сдался, выдохнув этослово вместе с остатками сил. - Сорок минут. Ровно. Ни секундой больше.

- Отлично! - я услышал, как в ееголосе прорвалось искреннее, почти человеческое облегчение. - Я позаботилась опрограмме. Будет фуршет, награждение лучших сотрудников, ну и… небольшойсюрприз. Для поднятия настроения команды. Я заказала Снегурочку!

Снегурочка. Мерзкая, пошлая пародияна что-то чистое, зимнее, детское. На то, что было навсегда отравлено для меняболью палаты, запахом лекарств, тиканьем часов в ночи и безмолвными крикамиотчаяния, которые я давил в себе, держа ее за руку.

- Превосходно, - пробормотал я. -Ты что, надеешься, что я воспользуюсь гирляндой вместо галстука, если станетневмоготу?

- Нет, - ее голос снова стал жестким,деловым. - Я надеюсь, что ты хотя бы на сорок минут перестанешь смотреть впрошлое и взглянешь на настоящее. В нем все еще есть жизнь, Григорий. Как бы тыни старался этого не замечать. Я договорилась. Твое присутствие - обязательно. Хотябы на сорок минут.

Она развернулась и вышла так жестремительно, как и появилась. Дверь закрылась с тихим щелчком, и я сноваостался в одиночестве. Давящем, всепоглощающем. Я медленно допил виски и снованалил. Рука предательски дрожала. «Посмотреть на жизнь». Какая жизнь? Моя жизньостановилась три года назад. Все, что было после - просто инерция,автоматические действия. Дни, похожие один на другой, как гробы в колумбарии. Работа, которая когда-то была смыслом, деломвсей жизни, теперь была лишь способом не сойти с ума, заполнить чем-то пустотумежду утром и вечером. Дом, огромный и роскошный, в котором я боялсяоставаться, потому что в его идеальной, вылизанной до стерильности тишине яслышал эхо. Эхо ее смеха на кухне. Эхо ее шагов по паркету. Эхо ее последнего,хриплого вздоха, который я услышал, сидя рядом и держа ее уже холоднеющую руку.

Я не прикасался к женщинам с техпор. Не мог. Мысль о другом прикосновении, о другом запахе, о другой коже рядомказалась мне чудовищным кощунством. Изменой ее памяти. Изменой той части моегосущества, которая умерла и похоронена вместе с ней. Я стал профессиональнымаскетом, монахом в мире порока и денег, и это было моим единственным утешением.Моим крестом и моим оправданием.

Меня будто выключили. Яфункционировал, но не жил. И это устраивало всех. Элеонору - потому чтостабильная компания приносила доход. Сотрудников - потому что я не лез в ихдела, платил исправно и был этаким мифом, призраком на верхнем этаже.Устраивало это и меня. Пока не наступали эти проклятые предпраздничные дни,обнажавшие всю мою внутреннюю пустоту.

Я встал и подошел к встроенному встену сейфу. Ввел код. Дверь открылась с тихим шипением. Внутри, среди папок сважными документами, лежала одна-единственная, ничем не примечательнаяфотография в простой деревянной рамке. Мы с Ириной в Крыму, за год до того, каку нее диагностировали болезнь. Мы на пляже, за спиной - темно-синее море. Онасмеется, запрокинув голову, ветер треплет ее светлые, солнцем выгоревшиеволосы. А я смотрю на нее, и в моих глазах - вся вселенная. Глупый, слепой,безмерно счастливый идиот, не подозревающий, что рай конечен. Я провел пальцемпо холодному стеклу, по контуру ее щеки, ее губ.

-Прости, - прошептал я, и голоссорвался на хрип. - Прости, что должен идти на этот дурацкий, фальшивыйпраздник. Прости, что продолжаю дышать, ходить, говорить… что я все еще здесь,а тебя нет.

Я захлопнул сейф. Звук былокончательным, как удар гроба о дно могилы. Виски в стакане вдруг показался мнеотвратительной жижей. Но я допил его. Тоска, тяжелая, как свинцовый колокол,накрыла меня с головой.

Сорок минут. Я простою их. Какмонумент. Как надгробная плита самому себе. А потом вернусь сюда, к своейверности. К своей боли. К единственному, что у меня осталось от жизни. Ктишине.

Галина

Морозец пощипывал щеки, а я, какдура, улыбалась прохожим и еще крепче прижимала к груди подарочный пакет. Внутрилежал дорогущий кашемировый свитер цвета эспрессо. Тот самый, на который Артемкак-то обронил: «Смотри, какой классный». Я месяц откладывала с продуктов,копила на эту бессмысленную, по сути, вещь. Но сейчас, за два дня до Новогогода, мне казалось, что это - тот самый волшебный плед, который укутает нашвыхолощенный быт, вернет хоть каплю тепла.

Мы не ссорились. Мы тихозагибались. Как тот фикус на кухне, который я забыла полить, и он медленно,день за днем, сбрасывал листья, пока не остался голый, одеревеневший стебель.Стебель нашего брака. Восемь лет. Последние два - после третьего проваленногоЭКО - мы жили в режиме хрупкого перемирия. Разговаривали мало, спали врозь - яиз-за гормонов то плакала, то впадала в истерику, а он говорил, что я «своиминервами добью его окончательно». Секс стал редким, неловким ритуалом, большепохожим на медицинскую процедуру. Но я цеплялась. Цеплялась за него, за этуквартиру, за призрачную надежду, что вот-вот, вот еще одна попытка, и всеналадится. Родится ребенок, и Артем снова посмотрит на меня так, как раньше - свосторгом и желанием.

Я зашла в его офисное здание,помахала знакомой охране. Вадим, седой дядька, грустно улыбнулся мне в ответ.

-К муженьку с сюрпризом? - кивнул он.

-С сюрпризом, - бодро ответила я, чувствуя, как сердце колотится где-то вгорле. Мне почему-то было страшно.

Лифт поднимался на его этажбеззвучно. Я вышла в пустой, вылизанный до блеска коридор. В приемной никого небыло - секретарша Марина, видимо, уже ушла. Я прошла к его кабинету, моибалетки неслышно ступали по мягкому ковру. Дверь была приоткрыта. Странно. Онвсегда запирался, говорил, что не может работать, когда кто-то может ворваться.И тут я услышала. Смех. Женский. Высокий, серебристый, настоящий. Не тотпридушенный смешок, что я себе позволяла в последнее время. А потом - его смех.Глубокий, расслабленный. Таким он смеялся, когда мы только познакомились, когдавсе было просто и я была для него - самой желанной. Ледяная игла вошла мнепрямо в сердце. Рука сама потянулась к ручке, толкнула дверь. И мир разлетелсяна осколки.

Он сидел на своем роскошном кожаномдиване, откинувшись назад. Рубашка расстегнута, волосы растрепаны. А на нем,прямо на нем, устроилась молодая, стройная девушка. Из маркетинга, кажется.Лена? Алена? Я всегда путала их, этих куколок на шпильках. Ее юбка была задранатак, что видно было бежевые кружевные трусики. Его рука лежала у нее на голойбедру, ее пальцы в это время заплетались в его волосах. Они не сразу заметилименя. Продолжали смотреть друг на друга, дышать друг другом.

- Артем… - выдохнула я. Моегоголоса почти не было слышно.

Они резко обернулись. Девушка -нет, стерва - вскрикнула и сползла с него. Ее лицо пылало румянцем, но в глазахчиталось не столько смущение, сколько раздражение от того, что ее прервали. Артеммедленно, с театральным спокойствием, поднялся с дивана. Он не стал застегиватьрубашку. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы.По моему старому, расползающемуся пальто, по растянутой кофте, по лицу без макияжаи волосам, собранным в небрежный хвост.

- Галя, - произнес он ровно. - А тычто здесь делаешь?

От его тона меня бросило в жар. Ястояла на пороге, сжимая в руках этот дурацкий пакет, и чувствовала себянелепым, жирным пятном на безупречном интерьере его жизни.

- Я… я принесла тебе… - япопыталась поднять пакет, но рука не слушалась.

- Уходи, Алена, - не глядя надевушку, бросил Артем.

Та, нахохлившись, поправила юбку и,бросив на меня злобный взгляд, выскользнула из кабинета, щелкая каблуками. Дверьзакрылась. Мы остались одни. Воздух был густым и тяжелым, пахло ее духами -сладкими, цветочными, и его одеколоном.

- Ну? - он сложил руки на груди. -И что это было? Внезапная проверка? Недоверие?

У меня перехватило дыхание. Это былон, мой муж, только что застуканный с любовницей в своем же кабинете, и он велсебя так, будто это я вломилась к нему с обыском.

- Ты… Ты изменяешь мне? - наконецвыдавила я, и голос мой прозвучал как скрип ржавой двери.

Артем громко рассмеялся. Неприятно,резко.

-О, Боже! Какая проницательность!Наконец-то дошло! Поздравляю с открытием, Шерлок. Хотя, - его взгляд снова,медленно, с насмешкой, прошелся по моей фигуре. - На Шерлока ты не тянешь.Разве что на доктора Ватсона. Толстую версию.

Каждое слово было похоже на удархлыстом. Я почувствовала, как по ногам разливается ледяная слабость, иприслонилась к косяку, чтобы не упасть.

- Когда? - прошептала я. - Какдавно это… это продолжается?

- Когда ты стала мне противна? -переспросил он, притворно задумавшись. - Давно, Галя. Очень. Может, когда нанашу последнюю годовщину ты заказала торт и сожрала его в одиночку за вечер,заливая слезами. Или когда окончательно перестала краситься и следить за собой,превратившись в… это, - он сделал жест рукой в мою сторону. - Хотя нет. Всеначалось раньше. Когда ты вообще перестала стараться. Перестала быть женщиной.А что ты хотела? - его глаза, холодные, как стекло, скользнули по моим бедрам,животу, груди. - Посмотри на себя. На эти складки… Эти растяжки… Эти полныеноги в этих убогих балетках. Ты думала, мужчина может хотеть ЭТО? После работы,уставший, мечтает прижаться к такому?

Его слова вонзались в самое нутро,резали, рвали на куски. Я чувствовала себя обнаженной, выставленной на позор. Исамым ужасным было то, что в его словах была горькая правда. Я видела своеотражение в зеркалах. Я знала, во что превратили меня гормоны, стресс ибесконечные надежды, сменяющиеся отчаянием.

- Но… Я же… ЭКО, - задохнулась я, ислезы, наконец, хлынули из глаз, горячие и беспомощные. - Гормоны… Врачиговорили…

- Это не оправдание, - отрезал он,качая головой, будто жалкое, непонятливое существо. - Алена, между прочим,ходит в зал пять раз в неделю. В свои двадцать пять она выглядит навосемнадцать. А ты? Тебе тридцать два, Галина, а смотришься на все пятьдесят! Унее тело, как у гимнастки. А у тебя? - он снова, с брезгливым любопытством,окинул меня взглядом. - Складки, целлюлит, обвисшая грудь… Я не могу,понимаешь? Физически не могу заставить себя прикоснуться к тебе.

Каждое слово было новым виткомпытки. Он не просто констатировал факт. Он смаковал мою неполноценность, моюуродливость.

- Я подаю на развод, - огорошил онследующим предложением, сказанным таким будничным тоном, словно сообщал, что заказалпиццу. - Оформлю все в первые же рабочие дни после праздников.

У меня подкосились ноги. Ясхватилась за ручку двери.

- Денег на первое время оставлю, -продолжил он. – Тебе же надо где-то жить. Считай это отступными.

Отступными. За восемь лет жизни. Затри убитые попытки подарить ему ребенка. За мою растоптанную любовь.

- И, Галина, сделай одолжение, - онповернулся ко мне, с бокалом в руке. - Начни, наконец, следить за собой. Хотябы ради самоуважения. А то скоро и на улицу будет стыдно выйти.

Он отхлебнул виски. Его спокойствиебыло оглушительным. Я ждала криков, скандала, оправданий. Но получила лишьхолодный, расчетливый приговор.

Я больше не могла здесь находиться.Воздух был отравлен. Я развернулась и, почти бегом, бросилась к лифту, по путиуронив тот самый подарочный пакет. Он шлепнулся на ковер, и я даже неостановилась.

В лифте я смотрела на своеотражение в полированных стенках. Заплаканное, опухшее лицо. Расплывшаясяфигура в бесформенном пальто. Он был прав. Я была уродкой. Жирной, никчемнойуродиной, которую бросить - самое правильное решение.

Я выбежала на улицу. Мороз ударилпо мокрым щекам, обжигая. Люди спешили по своим делам, с пакетами, подарками,улыбками. А мой мир только что рухнул. Окончательно и бесповоротно.

Я шла, не разбирая дороги, и тихо,беззвучно рыдала. Слезы замерзали на ресницах. Я осталась совсем одна. Безмужа. Без надежды на семью. Без будущего. И с уродливым, ненавистным телом,которое и стало причиной всего этого кошмара.

Григорий

Тридцать первое декабря. Я проснулсяот того, что в щель между шторами ударил луч зимнего солнца, ослепительно яркийи беспощадный. Он выхватывал из полумрака пылинки, кружащиеся в воздухе, иконтуры мебели, казавшиеся чужими и ненужными. Как и все в этом доме. Сознаниевернулось ко мне с привычной, тошнотворной волной. Не просто пробуждение.Возвращение. Возвращение в реальность, где ее нет. Где сегодня вечеромкорпоратив. Где нужно надевать маску и изображать жизнь.

Я заставил себя встать с кровати.Холодный паркет обжег босые ступни. Я не спал в нашей спальне с тех пор, как еене стало. Эта комната, гостевая, была моей кельей - минималистичной, безликой,без намека на личные вещи. Так было проще. Меньше напоминаний. На тумбочкележала единственная книга, которую я не мог заставить себя открыть, - сборникстихов, подаренный ею в прошлом году. Корешок был обращен к стене, словно упрек.

В душе я стоял под ледянымиструями, пока кожа не покрылась мурашками, а тело не затряслось от холода.Физический дискомфорт был желанной альтернативой душевному. Я смотрел назапотевшее стекло и видел смутные очертания своего отражения - высокого,широкоплечего мужчины с пустым взглядом. Скала. Так меня называла Элеонора.Иногда мне казалось, что я не скала, а айсберг: небольшая, видимая часть -бизнес, власть, контроль, а под водой - гигантская глыба замерзшей,невысказанной боли. Боль, которая кристаллизовалась где-то в районе солнечногосплетения и отзывалась тупым гулом при каждом неверном движении мысли.

За завтраком я в очередной разотодвинул тарелку с идеальным омлетом. Выпил черный кофе. Горечь былаединственным вкусом, который я еще различал. Зазвонил телефон. Я знал, кто это.

-Григорий, доброе утро. - ГолосЭлеоноры был бодрым, как у диктора новостей. - Напоминаю, сегодня в семьвечера. Ты готов к своему выходу?

- Я не актер, Эля. Я приду, посижуи уйду.

- Отлично. Но для «посижу» тебенужен соответствующий вид. И правильный настрой. Ты помнишь про наш маленькийсюрприз?

Снегурочка. Это слово повисло ввоздухе, вызывая раздражение. Глупая, пошлая затея.

- Помню. И до сих пор считаю этоидиотизмом.

- Это - элемент шоу, Григорий.Людям нужно отвлечься. И тебе, если честно, тоже. Она приедет в семь тридцать.Молодая, симпатичная девушка. Постарайся не смотреть на нее, как на вражескогошпиона.

Молодая, симпатичная девушка. Фразавызвала во мне лишь горькую усмешку. Что я мог ей дать? Что мог взять? Моежелание умерло вместе с Ириной. Оно было такой же частью нашей любви, как и всеостальное, и я хоронил его с почестями, положив в ту же могилу. Мысль о том,чтобы смотреть на полуобнаженное тело незнакомки, вызывала не возбуждение, астыд. Измену.

- Я не буду смотреть на нее вообще,- буркнул я.

- Будь проще, Григорий. Всего одинтанец. Улыбнись. Это всего лишь игра.

Игра. Пока она произносила этислова, мой взгляд упал на маленькую фарфоровую балерину на каминной полке. Ееподарила Ирина. «Чтобы ты помнил, что в жизни есть место не только работе, но илегкости». Я резко отвернулся, но образ хрупкой танцовщицы, застывшей в вечномпируэте, пронзил меня насквозь, вызвав такую острую боль, что я на мгновениезадержал дыхание. Легкость. Она умела ее дарить, как умела дышать. А я так и ненаучился принимать.

- Ладно, - сдался я, чувствуя, какнакатывает знакомая усталость от этого разговора. - Снегурочка так Снегурочка.Буду сидеть и делать вид, что мне интересно.

- Вот и славно. До вечера.

Я положил трубку. Тишина сновасгустилась вокруг, давящая и безмолвная. Я подошел к окну. Москва лежала внизу,подернутая зимней дымкой. Где-то там были люди, которые сегодня вечером будутпраздновать, радоваться, целоваться под бой курантов. А я буду сидеть среди нихс каменным лицом, терпя присутствие какой-то девушки в костюме Снегурочки. Этотгород, сияющий миллионами огней, казался мне гигантской сценой, где каждыйиграл свою роль, а я забыл не только текст, но и смысл пьесы.

И вдруг, совершенно неожиданно длясебя, я поймал себя на мысли: а кто она? Эта самая Снегурочка? Почему она этимзанимается? Неужели ей это нравится? Или… или ее, как и меня, что-то загоняет вэту роль? Может, за ее улыбкой тоже скрывается своя боль? Может, она так же,как и я, стоит за кулисами чужого праздника, чувствуя себя живым призраком,обязанным изображать веселье, пока внутри все замирает от одиночества и тоскипо чему-то настоящему, что было безвозвратно утрачено?

Мысль была странной, несвойственноймне. Я давно перестал интересоваться внутренним миром людей. Они былифункциями, ресурсами, партнерами, конкурентами. Но не живыми душами. Я повторилпро себя ее слова, слова Ирины, которые она говорила, когда я слишком уходил вработу: «Смотри глубже, Гриша. В каждом человеке есть история». Возможно, этаСнегурочка - просто еще одна история. Еще одна загубленная жизнь. Как моя. И,возможно, вглядевшись в ее лицо, я увижу не навязчивый атрибут корпоратива, атакого же потерянного человека, и это странным образом поможет мне вынести этотвечер. Не как начальник, обязанный присутствовать, а как наблюдатель, что хотьна йоту, но роднит его с остальным человечеством.

Я медленно подошел к гардеробной.Мой взгляд скользнул по ряду белых сорочек, но рука потянулась к темно-бордовойкашемировой водолазке. Не такая уж большая уступка. Потом к пиджаку - не черному,а темно-серому, почти графитовому. Еще одна маленькая уступка. Каждое из этихрешений казалось микроскопическим бунтом против того образа, в который язаключил себя добровольно, - образа монолита, не подверженного слабостям. Носегодня монолит дал трещину, и сквозь нее сочился тусклый, но упрямый светлюбопытства.

Я одевался медленно, будто готовясьне к празднику, а к ритуалу. К экзамену на прочность. Сорок минут. Я выдержу. Япредставлял, как буду сидеть в углу, отгороженный от всеобщего весельяневидимой стеной, а она будет порхать между столиками, разбрасывая направо иналево свои улыбки и колкости, и наши взгляды будут встречаться, два одинокихострова в бурлящем океане притворного ликования.

Выходя из дома, я на секундузадержался у зеркала в прихожей. Высокий, строгий мужчина с усталыми глазами.Ничего общего с тем человеком, каким я был раньше. Ни намека на ожидание чуда.Но где-то глубоко внутри, под толщей льда, шевельнулось что-то… любопытство. Непошлое, не плотское. А человеческое. Простое человеческое любопытство к другойодинокой душе, которую судьба, как и меня, заставила надеть сегодня маску.Маска Снегурочки против маски успешного бизнесмена. Грустный карнавал, гдекаждый скрывает свое истинное лицо.

«Хорошо, - мысленно сказал я самсебе, выходя на морозный воздух. - Посмотрим. Посмотрим на эту Снегурочку.Глубже».

Галина

Я не помнила, как добралась до домаКати. Вернее, не до дома, а до ее «апартаментов» - так она называла своюоднушку в новостройке на окраине. В ушах стоял оглушительный звон, сквозькоторый пробивались его слова. «Жирная версия Ватсона». «Складки, целлюлит,обвисшая грудь». «Ты думала, мужчина может хотеть ЭТО?»

Я билась в истерике в лифте,зажимая ладонью рот, чтобы не выть на весь подъезд. Когда дверь открылась, япочти выпала на площадку и, шатаясь, постучала в знакомую дверь.

Катя открыла почти сразу, будтождала. На ней был короткий шелковый халат, из-под которого виднелись кружевныетрусики. В руке она держала бокал с шампанским. Ее лицо, уставшее, но красивое,сначала озарилось удивлением, а потом мгновенно потемнело.