Новогодний соблазн для босса

Григорий

«Бриллиантовый» зал гудел, какгигантский улей. Грохот бессмысленной музыки бил по барабанным перепонкам,низкий бас отдавался в груди неприятной вибрацией. Воздух был спертым и густым -смесь дорогого парфюма, сигарного дыма, запаха горячего фуршета и чего-то еще,животного, первобытного - пота и возбуждения. Этот праздник был тщательносрежиссированным действом, где каждая улыбка, каждый смех имели свой тайминг игромкость, прописанные в невидимом сценарии, от которого меня тошнило. Я сиделза главным столом на небольшом возвышении, словно на троне, которого не желал.Передо мной стоял бокал с коньяком. Я не пил его. Я смотрел на темно-янтарнуюжидкость, в которой отражались блики хрустальной люстры, и чувствовал, как менямедленно съедает изнутри чувство глубочайшей, всепоглощающей фальши. Каждыйсмех, долетавший до меня, каждый звон бокалов был напоминанием о пропасти,лежавшей между мной и этим миром показного веселья.

Элеонора, сиявшая в своем строгом,но безупречно сидящем платье, произнесла вступительную речь. Голос ее лилсяплавно и уверенно, сыпля корпоративными штампами о «команде-семье», «новыхвершинах» и «вперед, к победам». Я кивал, изредка поднимая бокал в ответ наобращенные ко мне тосты. Моя улыбка была вырезана из дерева. Я ловил себя натом, что мысленно повторяю отдельные фразы за ней, как запрограммированныйавтомат, и от этого осознания становилось еще горше. Вся эта мишура успеха быланичем иным, как дорогой оберткой, скрывающей пустоту, которая разъедала меняизнутри, год за годом, превращая в безжизненный манекен.

Взгляд скользил по залу. Десяткилиц. Мои сотрудники. Одни - амбициозные и голодные, другие - уставшие ипоникшие, третьи - уже изрядно выпившие и громко смеющиеся. Все они играли своироли. Я ловил на себе их взгляды - подобострастные, пытливые,пьяно-благодарные. Ни в одном из них не было искры настоящего, человеческогоконтакта. Я был для них иконой, идолом, источником благ, но не человеком. Онибоялись меня, уважали или хотели использовать, но ни один не видел за этоймаской того, кто я есть на самом деле - израненную, истерзанную душу, котораяотчаянно ищет покоя. Мне вдруг страстно захотелось крикнуть, сорваться с местаи разнести вдребезги всю эту бутафорскую роскошь, чтобы посмотреть, чтоостанется под ней - живая плоть или лишь пыль и прах.

Я поднес бокал к губам и сделалнебольшой глоток. Коньяк обжег горло, разлился теплом по желудку, но не принесни расслабления, ни удовольствия. Он был просто еще одним элементом ритуала.Мысленно я отсчитывал минуты. Прошло двадцать. Осталось двадцать. Потом можнобудет уйти в тишину своего кабинета, скинуть эту маску и остаться наедине сосвоей привычной, почти комфортной тоской. В этом одиночестве не было радости,но была горькая правда, к которой я уже привык, как к хронической болезни. Онане обманывала и не требовала улыбок.

И вот музыка сменилась. Стала болееритмичной, нарочито соблазняющей. Погас верхний свет, и зал погрузился вполумрак, нарушаемый лишь синей и белой подсветкой. Шум голосов стих,сменившись оживленным гулом. Элеонора, сидевшая рядом, обернулась ко мне смногозначительной улыбкой.

-А сейчас, Григорий, наш маленькийсюрприз. Наслаждайтесь.

Из-за кулис на центральный подиумвышла она. Снегурочка. Бело-голубой парик. Короткий, переливающийся блесткамисарафан, больше похожий на купальник. Уродливые белые сапожки до колен.Стандартный, дешевый образ для подобных шоу. Я внутренне поморщился, готовясь кочередному акту унизительного зрелища, где женщина выставляется напоказ, атолпа пьяных мужчин воспринимает это как должное.

И сначала я почувствовал лишь волнуразочарования и легкого отвращения. Вот и все? Очередная пластмассовая кукла,которую привезли для развлечения толпы? Я уже готовился отвести взгляд,углубиться в созерцание своего бокала, как вдруг мой взгляд поймал ее глаза. Ивсе внутри меня перевернулось.

Она была не похожа на тех, кого явидел раньше. Ее движения были не развязными и не соблазняющими, а какими-то…заученными, деревянными. Она шла, держась прямо и неестественно, будто нетанцевала, а выполняла тяжелую, унизительную работу. И ее лицо…

Под густым слоем грима, подналепленными блестками было видно абсолютно другое. Ее глаза, огромные итемные, были полны такого немого, животного ужаса, что у меня сжалось сердце.Она смотрела поверх голов, в никуда, и ее натянутая улыбка была похожа на оскалболи. Она была не просто не в своей тарелке. Она была в аду. И она пыталась изнего выбраться, выполняя эти жалкие, стыдные для нее движения. Каждый взмах ееруки, каждый поворот головы казались криком о помощи, который никто, кромеменя, не слышал.

Я не мог оторвать от нее взгляда.Внезапно я перестал видеть костюм, парик, блестки. Я видел только ее. Молодуюженщину, чья боль была настолько явной, настолько оголенной, что она била черезкрай, затмевая всю пошлость происходящего. В ее глазах я увидел то, что годамивидел в зеркале - отчаяние, потерю, стыд за самого себя. Это было словносмотреть на собственное отражение, искаженное гримом и париком, но оттого ещеболее правдивое и пугающее. В этом зале, полном притворства, только двое из насбыли по-настоящему реальны - я и эта переодетая девушка, замурованная в своемкошмаре.

И тогда со мной случилось нечтонеобъяснимое. Не просто жалость. Не просто сочувствие. Это было что-то гораздоболее глубокое и мощное. Почти мистическое узнавание. Я смотрел на нее и виделродственную душу. Другого одинокого, сломленного человека, запертого в своейклетке. И сквозь всю эту боль, сквозь ледяную пелену тоски, которая сковаламеня на долгие три года, пробилось что-то теплое, живое и пугающе реальное.Влечение. Острое, физическое, животное влечение. Не к Снегурочке. К ней. К этойженщине за маской. Мне вдруг, с неистовой силой, захотелось прикоснуться к ней.Не как к объекту желания, а как к живому, страдающему существу. Заслонить ее отэтих глаз, увести отсюда, спрятать. Мое сердце забилось с непривычной частотой.Ладони стали влажными. Я даже не заметил, как разжал пальцы, и бокал с коньякомчуть не выскользнул у меня из руки. Во мне проснулся не просто мужчина, азащитник, чье единственное желание - оградить эту незнакомку от унижения, вкотором я сам был косвенно виновен.

Я видел, как она, выполняя какой-тоэлемент танца, чуть не споткнулась. Ее взгляд на секунду метнулся по залу,полный паники, и встретился с моим. В этот миг что-то щелкнуло. Она увидела,что я смотрю. Не как все - оценивающе, похотливо. А видя. Видя ее. Настоящую. Ив ее глазах мелькнул не просто испуг, а что-то еще - вопрос, недоумение, можетбыть, слабая искра надежды. И этого было достаточно. Тот тихий внутреннийголос, который я услышал утром, заговорил снова, теперь уже громко иповелительно. Забери ее. Сейчас же.

Мысль была безумной. Абсурдной. Ноона была единственно верной. Мой мозг, привыкший просчитывать ситуации на многоходов вперед, заработал с бешеной скоростью. Как? Как вырвать ее из этогопозорища, не устроив скандала? Как сделать это быстро и незаметно? И тутрешение пришло само. Простое и гениальное. Я резко, но без суеты, поднялсяиз-за стола. Мои движения были резкими, но внутренне я был спокоен, как никогда- я нашел выход из тупика, в котором находился сам, и теперь должен был помочьвыбраться ей.

-Что-то не так? - тут жевстревожилась Элеонора. Ее голос прозвучал как назойливый комариный писк, неспособный отвлечь меня от главной цели.

-Воздуха мало. Выйду на минутку, -бросил я ей и направился к выходу из зала, стараясь идти спокойно, хотя каждоемое волокно трепетало от нетерпения и адреналина. Я не оглядывался, чувствуя наспине ее удивленный и слегка обеспокоенный взгляд.

Выйдя в коридор, я достал телефон.Мои пальцы сами набрали номер начальника службы безопасности отеля, человека,который был мне обязан многим. Тишина коридора после оглушительного гула залабыла оглушающей, и в этой тишине мое решение казалось еще более сумасшедшим ибезрассудным.

Но иного выхода не было - я не могпросто подойти и увести ее под восторженные улюлюканья толпы. Мне нужен былхаос, чтобы в суматохе никто не заметил нашего исчезновения.

- Иван, это Григорий, - сказал я,заглушая голосом грохочущую из-за дверей музыку. - Слушай внимательно. Черезтридцать секунд я хочу слышать пожарную тревогу в «Бриллиантовом» зале. Да,ложную. Никаких вопросов. Последствия беру на себя. Всю ответственность.Включай.

Я положил трубку. Сердцеколотилось, как молот. Я прислонился к стене, чувствуя, как по спине бегутмурашки. Я только что совершил нечто совершенно иррациональное. Я использовалсвои власть и связи для чего-то личного. Впервые за долгие годы. И впервые заэти долгие годы я почувствовал не вину, а странное, щемящее предвкушение.Предвкушение встречи. Предвкушение возможности спасти не только ее, но,возможно, и самого себя от этого ледяного одиночества, в котором я добровольнозаточил себя после утраты.

Галина

Ад. Это было единственное слово,способное описать происходящее. Оглушительная музыка, впивающаяся в виски.Ослепляющий луч софита, выхватывающий меня из темноты и выставляющий навсеобщее обозрение. И десятки глаз. Мужских глаз. Они скользили по моим ногам,бедрам, груди, как по товару на полке. Оценивающие, холодные, пьяные.

Я двигалась на автомате, заученныедвижения, которые мы с Катей за полчаса до выхода повторили раз десять. Улыбка.Улыбайся, Галя. Но губы не слушались, вытягиваясь в жалкую, дрожащую гримасу.Внутри все сжималось в один сплошной, болезненный комок стыда.

«Ты - женщина. С формами. Не всеэто ценят, но те, кто ценят - платят дорого». Слова Кати звенели в ушах, ноздесь, под этими взглядами, они казались насмешкой. Я видела их спутниц -худых, длинноногих, с идеальными масками лиц. А я… я была пухлой Снегурочкой,нелепой и чужой на этом празднике жизни.

Мой взгляд, стеклянный от ужаса,скользил по залу, стараясь ни на ком не задерживаться. И тут я увидела его.Того, кто сидел во главе стола. Высокий, мощный, с лицом, высеченным изгранита. Он не улыбался. Не подпевал. Не хлопал. Он просто смотрел. Но не намое тело. Он смотрел мне в глаза. Прямо, пристально, почти невидящим взглядом,в котором читалась… что? Не похотливость. Не оценка. Что-то другое. Что-тотяжелое и знакомое.

От его взгляда стало еще страшнее.Я сбилась с ритма, чуть не споткнулась о свой же дурацкий сапог. И в этот мигнаш взгляд встретился. По-настоящему. Он длился всего секунду, но в немпромелькнула вечность. В его глазах я увидела нечто, от чего похолодело внутри.Я увидела боль. Такую же глубокую и безысходную, как моя собственная. Это былословно удар током - ослепительное, шокирующее узнавание.

Я резко отвела глаза, чувствуя, какпо щекам разливается жар. Сердце колотилось где-то в горле. Кто он? Почему онсмотрит на меня так, будто видит насквозь? Будто знает все мои унижения, всюмою боль?

И тут мир взорвался. Оглушительный,пронзительный вой сирены врезался в музыку и разорвал ее в клочья. Свет погас,остались лишь мигающие красные лампочки, бросающие кровавые блики на искаженныестрахом лица. Крики. Грохот. Толпа, бывшая еще минуту назад веселой иразвязной, превратилась в стадо испуганных животных, бросившихся к выходу.

Я застыла на месте, парализованная.Пожар? По-настоящему? Сквозь гам я услышала чей-то крик: «Калитка! Выход черезслужебный вход!» Люди хлынули в другую сторону, увлекая меня за собой. Я, какщепка, попала в этот поток, прижимая к груди свои сапожки - единственное, чтосвязывало меня с этим кошмаром.

И вдруг чья-то сильная рукасхватила меня за локоть и резко выдернула из толпы. Я вскрикнула отнеожиданности и обернулась. Передо мной был он. Тот самый мужчина. Его лицо вмигающем алом свете казалось суровым и неумолимым.

- За мной, - сказал он. Его голосбыл низким, властным и не допускающим возражений.

Я попыталась вырваться, но егохватка была как стальная.

-Я не могу… Мне надо… Меня ждут… -залепетала я, не в силах вымолвить связную мысль.

- Вам не заплатят за выступление, -отрезал он, глядя прямо на меня. Его взгляд был ледяным, но в самой егоинтонации я почувствовала не угрозу, а… странную уверенность. - Я помогу.Идите.

Если меня сейчас найдут, растеряннуюи перемазанную, в этом идиотском парике… Катя говорила, клиенты оченьщепетильны. Им нужен идеальный образ. Мне не заплатят. Мысль о том, что япрошла через весь этот ужас зря, что я останусь ни с чем, оказалась сильнеестраха перед незнакомцем. Я кивнула, не в силах выговорить ни слова.

Он развернулся и повел меня попустынному, мигающему красным светом коридору. Я бежала за ним, спотыкаясь,чувствуя, как подошвы моих сапог липнут к полу. Мы свернули за угол, и онприложил электронный ключ к панели у неприметной двери. Дверь открылась,впустив нас в тишину и полумрак.

Это был кабинет. Огромный, с большимокном, за которым лежала вся освещенная Москва. Здесь не было ни воя сирен, никриков. Только тихий гул города где-то внизу. Он закрыл дверь, и наступилаполная тишина. Я стояла посреди комнаты, дрожа всем телом, все еще сжимая вруках свои сапоги. Он подошел к барной стойке, налил в стакан воды и протянулмне.

- Пейте.

Я взяла стакан дрожащими руками исделала несколько мелких глотков. Вода была прохладной и свежей. Япочувствовала, как немного прихожу в себя.

- Спасибо, - прошептала я, нерешаясь поднять на него глаза.

- Присядьте, - он указал на кожаныйдиван.

Я послушно опустилась на край,чувствуя себя нелепо в своем коротком сарафане и растрепанном парике. Он сел вкресло напротив, откинулся на спинку и внимательно, без спешки, рассматривалменя. Мне захотелось провалиться сквозь землю.

- Меня зовут Григорий, - наконецсказал он. - Это мой кабинет.

- Галина, - выдохнула я.

- Галина, - повторил он, и мое имяв его устах прозвучало как-то особенно, весомо. - Вы… очень грустнаяСнегурочка.

От этих слов во мне что-тооборвалось. Вся фальшь, вся броня, которую я так старательно выстраивала,рассыпалась в прах. Губы задрожали, и я, стиснув зубы, попыталась сдержаться.Но не вышло. Тихие, сдавленные рыдания вырвались наружу. Я закрыла лицо руками,чувствуя, как по пальцам стекают горячие слезы.

- Мне… мне так стыдно, - выдавила ясквозь рыдания. - Я не должна была… Я не хотела этого…

- Тогда зачем? - его голос былспокоен, без осуждения. Просто вопрос.

И я рассказала. Все. Как засталамужа. Какие слова он говорил. Про Алену с ее идеальным телом. Про долги. Проотчаяние, которое загнало меня в этот костюм. Я говорила, рыдая, срываясь, и онмолча слушал. Не перебивая. Не давая советов. Просто слушал.

Когда я закончила, в комнате сновавоцарилась тишина. Я сидела, сгорбившись, и вытирала лицо ладонями, размазываягрим и слезы.

- Он - подлец, - тихо, но оченьчетко произнес Григорий.

Я подняла на него глаза. Он смотрелне на меня, а в окно, на огни города. Его лицо было напряженным.

- А вы… - он перевел взгляд наменя, и в его глазах снова мелькнуло то самое неуловимое узнавание. - Вы простопытаетесь выжить. В этом нет ничего постыдного.

Эти простые слова подействовали наменя сильнее любой жалости. Они были как бальзам на израненную душу. В них небыло осуждения. Было понимание.

Я посмотрела на него -по-настоящему посмотрела. На его усталое, сильное лицо. На глаза, в которыхжила такая же боль, как и в моих. На этого незнакомца, который выхватил меня изада и сейчас сидел напротив, слушая мою исповедь. И впервые за этот бесконечнодолгий день я почувствовала не боль, не стыд, не страх. А странное, щемящеечувство облегчения. Я была не одна.

Григорий

Она сидела на моем диване, съежившись,как птенец, выпавший из гнезда. Слезы медленно высыхали на ее щеках, оставляядорожки на размазанном гриме. В свете торшера ее лицо казалось хрупким и по-детскибеззащитным. Она только что выплеснула свою боль, и теперь в ее глазах стоялапустота, смешанная со стыдом.

Я молчал. Слова ее мужа звенели вмоих ушах, вызывая знакомое, едкое чувство ярости. «Жирная версия Ватсона».«Складки, целлюлит». Как можно так говорить с женщиной? С человеком, котороготы когда-то любил? Я смотрел на нее и не видел ничего из того, что описывалэтот ничтожный человек. Я видел мягкие, округлые плечи. Пышную грудь, высокоподнятую и упругую, вырывавшуюся из тесного лифа костюма. Плавный изгиб бедер,обещавший нежность и тепло. Она была… настоящей. Женственной. И от этого моедавно уснувшее желание проснулось с такой силой, что у меня перехватилодыхание.

- Вам… вам, наверное, смешно, -тихо проговорила она, не глядя на меня.

-Нет, - мой голос прозвучал хрипло.- Мне не смешно. Мне… понятно.

Она подняла на меня глаза,удивленные.

-Понятно?

Я встал, подошел к барной стойке иналил себе виски. Рука дрожала. Я сделал большой глоток, чувствуя, как огоньрастекается по жилам, придавая смелости.

- Моя жена умерла, - сказал я,глядя в темно-янтарную жидкость в стакане. - Три года назад. Рак. Она угасаламедленно, и я мог только смотреть. Держать ее за руку. И молиться, чтобы этопоскорее закончилось. А когда закончилось… я остался один. В большом, пустомдоме. С работой, которая потеряла смысл.

Я обернулся к ней. Она смотрела наменя, затаив дыхание. В ее глазах не было жалости, которую я так ненавидел.Было понимание. То самое, которого мне так не хватало все эти годы.

- Я не прикасался к женщинам с техпор, - признался я, и это прозвучало как самое страшное и самое честноепризнание в моей жизни. - Думал, что не смогу. Что это будет измена. Ее памяти.Самому себе.