Харчевня «Три таракана» история выживания на гномьем торжище

Глава 1

Сознание возвращалось ко мне неохотно, словно я всплывала со дна темного, вязкого омута. Первым, что пробилось сквозь пелену небытия, был звук. Голос, похожий на медленный грохот камнепада где-то в глубокой пещере – низкий, рокочущий, с дребезжащими гранитными нотками, от которых, казалось, вибрировал сам воздух.

– …повезло тебе, что у человечки голова крепкая. А то заявятся из Гильдии, начнут тут шарить. Нам эти проверки ни к чему.

Ему отвечал другой голос, полная противоположность первому – высокий и скрипучий, как несмазанная тележная ось.

– Так ненароком ведь! Чего в зал выбегла? Отсиделась бы в кухне, как ейный папаша покойный. Вечно он говорил: «Драка в харчевне – стихия. А от стихии надо прятаться, а не встречать ее с кочергой наперевес».

Боль. Она вспыхнула в голове ослепительной белой молнией, заставив меня застонать. Тупой, пульсирующий гул в затылке превратился в симфонию тысячи молоточков, отбивающих бешеный ритм по моим вискам. Я с трудом разлепила веки. Мир был мутным, расплывчатым пятном света и тени, в центре которого маячили две окладистые бороды, почти полностью закрывающие обзор.

Холодный, липкий страх тотчас ударил под дых, заставив сердце пропустить удар. Инстинкт заорал громче боли. Я резко рванулась вверх, вскакивая на ноги в одном неуклюжем, паническом движении. Комната тут же качнулась, пол ушел из-под ног, а в глазах потемнело. И я замахала руками, отчаянно пытаясь ухватиться за пустоту, удержать равновесие.

Когда зрение, наконец, сфокусировалось, я удивленно замерла. Мужики, которые только что казались такими огромными, теперь стояли внизу, едва доставая мне до пояса. Их широкие, коренастые фигуры в кожаных жилетах и грубых штанах, их недоуменные лица, задранные вверх, выглядели почти комично. Они были похожи на ожившие садовые статуэтки.

Я медленно огляделась, пытаясь унять бешено колотящееся сердце и головокружение. Помещение было просторным, с низким потолком из темных, просмоленных балок, на которых висели закопченные железные люстры со свечными огарками. Пахло прокисшим пивом, едкой пылью и чем-то острым, металлическим, как запах свежей крови. Это была харчевня, таверна, трактир что-то в этом роде. И здесь явно произошло нечто ужасное.

Повсюду царил хаос. Часть мебели, тяжелой, дубовой, была перевернута. Один стол с толстыми, резными ножками был расколот надвое, его щепки торчали вверх, словно сломанные кости. У стены сиротливо валялась скамья со сломанной спинкой. Весь дощатый пол, темный и липкий, был усеян осколками глиняной посуды, которые поблескивали в тусклом свете, пробивающемся сквозь мутные, засиженные мухами окна.

На краю сознания я невольно отметила, что вся мебель была двух размеров. Рядом с массивными, низкими столами и приземистыми табуретами, идеально подходящими для двоих ворчунов, стояли столы и стулья повыше, обычного, человеческого роста.

– Эй, хозяйка, ты как? – пророкотал первый гном, тот, что с голосом-камнепадом. Его огненно-рыжая борода была заплетена в две толстые косы, перехваченные медными кольцами с рунической вязью. – Слышь, мы за эту виру… ну, за погром… заплатим. Сколько скажешь. Только ты в Гильдию Правопорядка не жалуйся, лады? Дела семейные, сами разберемся.

Я тупо смотрела на него, не понимая ни единого слова. Хозяйка? Гильдия? Вира? Голова кружилась, каждое слово бородача отдавалось в висках болезненным эхом. Я просто кивнула, желая лишь одного, чтобы они замолчали и ушли. Чтобы эта абсурдная сцена закончилась.

– Вот и славно, – удовлетворенно хмыкнул второй, с седой, лохматой бородой, похожей на мочалку. – Мы это… пошли тогда.

И два кряжистых мужичка, не сговариваясь, развернулись и, тяжело ступая окованными сапогами, направились к выходу.

Борясь с приступом тошноты, я, пошатываясь, побрела за ними. Где я? Что это за место? Вопросы роились в голове, но не находили ответов, тонули в густой пелене боли. Я дошла до массивной дубовой двери, которую странные люди оставили приоткрытой, и, не решаясь выйти, прижалась к косяку и выглянула на улицу.

Увиденное ошеломляло. Прямо перед зданием начиналась огромная, идеально ровная площадь, вымощенная гладким серым камнем. А над площадью, упираясь в свинцовое, низкое небо, вздымались величественные, невероятные горы. Их остроконечные, заснеженные пики, окутанные клочьями облаков, казались вырезанными из синего льда. Казалось, они подпирают сам небосвод. У подножия гор, вокруг площади, стояли несколько приземистых каменных домов, словно вросших в землю. Надписи на деревянных вывесках, сделанные незнакомыми, угловатыми буквами, я каким-то образом понимала: «Гостиница «Каменное ложе»», «Табачная лавка Гимли», «Оружейная мастерская братьев Громовых».

На площади кипела жизнь. Возле груженых телег с какими-то мешками, бочками и странными, переливающимися кристаллами, толпились люди. Высокие, привычные на вид, в простой одежде. И те самые низкие, коренастые крепыши, которые только что были в зале. Они о чем-то яростно спорили, отчаянно жестикулируя, тыча друг в друга пальцами и размахивая бородами.

– Это что… гномы? – прошептала я пересохшими губами. Осознание абсурдности происходящего обрушилось на меня ледяной волной. Это был точно не сон. И не галлюцинация.

Я нерешительно отступила в полумрак помещения, и с силой захлопнула дверь, повернув тяжелый железный засов. Грохот замка показался оглушительным в наступившей тишине.

Мне нужна была вода. И где-нибудь присесть, чтобы собрать осколки мыслей в единое целое. Взглядом я нашла в дальнем конце зала еще одну дверь и, держась за стены, чтобы не упасть, побрела туда.

За дверью оказалась кухня. Грязная, запущенная, с горой немытой посуды в большом оцинкованном тазу. В воздухе стоял кислый запах. Но мне было все равно. В углу стояла большая деревянная бочка с водой. Я нашла на столе медный ковш, зачерпнула полный и жадно, захлебываясь, начала пить. Холодная, с привкусом железа вода немного прояснила мысли и уняла дрожь. Я выпила еще и обессиленно опустилась на грубый табурет.

Тишина. Только мое тяжелое дыхание и гул в ушах. Я сидела, уставившись в одну точку, пытаясь понять, что дальше делать. Мой взгляд скользнул по заваленному хламом столу и зацепился за странный предмет. Это было похоже на уродливую скульптуру паука, собранную из потускневшей меди и латуни, размером с большой кочан капусты. Восемь тонких ножек и большая хрустальная линза вместо глаза.

– Что за жуткая фигура… – пробормотала я себе под нос, протягивая руку. Но едва мои пальцы коснулись холодного, гладкого металла, как в ту же секунду мое тело пронзил резкий, болезненный разряд, словно удар тока. Он прошел от кончиков пальцев до самого плеча. Я вскрикнула, отдергивая руку, словно от раскаленной плиты.

И вдруг «скульптура» ожила.

Латунные ножки заскрежетали по дереву. Паук дернулся, его хрустальная линза-глаз тускло вспыхнула, и он уверенно, с деловитым жужжанием, пополз к тазу с грязной посудой. Две его передние конечности опустились в мыльную воду и с методичным скрипом принялись оттирать жирную тарелку.

Это было последней каплей. Сюрреалистичный мир, гномы и теперь оживший паук-посудомойка. Мои нервы не выдержали. Из горла вырвался дикий, полный ужаса крик.

Я замерла, не в силах оторвать взгляд от работающего паука, и в голове осталась только одна, кристально ясная мысль.

Я сошла с ума.

Глава 2

Крик застыл у меня в горле, превратившись в хриплый шепот. Я не могла отвести взгляд от механического паука, который методично, с тихим жужжанием, продолжал оттирать жирную тарелку. Его латунные ножки скрежетали по керамике, а хрустальная линза-глаз тускло вспыхивала в такт движениям.

Это происходило на самом деле. Железный паук мыл посуду, словно самая обычная вещь на свете. Я зажмурилась изо всех сил, досчитала до десяти и снова открыла глаза. Паук все так же работал, перекладывая чистую тарелку в сторону и беря следующую.

Дыхание постепенно выравнивалось. Сердце все еще колотилось, но уже не с такой бешеной частотой. Я медленно поднялась и отступила от стола, не сводя глаз с таза, и оперлась спиной о холодную каменную стену. Прохлада немного успокоила.

 «Соберись, – твердила я себе. – Ты просто ударилась головой. У тебя сотрясение. Все эти гномы, механические пауки – это бред. Скоро пройдет». Но даже произнося эти слова про себя, я чувствовала их фальшь. Боль в голове была слишком реальной, запахи слишком яркими, а мир вокруг слишком детальным для галлюцинации.

Руки дрожали. Я сцепила их в замок, чтобы унять дрожь, и попыталась думать логично. Что я помню? Как попала сюда? Последнее воспоминание… что это было? Я напрягла память, но в голове была только пустота, заполненная тупой болью. Ничего. Ни имени, ни дома, ни того, что было до пробуждения в этом странном месте.

Внезапно раздался резкий, требовательный стук в дверь. Громко, настойчиво, так, что, казалось, задрожали стены.

Я испуганно вздрогнула. Механический паук в тазу замер и медленно, без единого всплеска, погрузился глубже в мыльную воду. И только его хрустальная линза-глаз продолжала тускло поблескивать на поверхности.

Стук повторился, на этот раз еще более нетерпеливо. Кто-то настойчиво требовал внимания.

Кровь отлила от лица. Что делать? Притвориться, что меня нет? Но те двое… гномы… видели меня. Они знают, что я здесь. А значит, и другие знают.

«Спокойно, – сказала я себе, сжав кулаки. – Ты справишься. Кто бы там ни был, ты просто скажешь, что плохо себя чувствуешь, и они уйдут».

Но ноги подгибались. Каждый шаг давался с трудом, словно я шла по болоту. А мир качался, как палуба корабля в шторм.

Пересекая кухню, я бросила еще один взгляд на таз. Паук лежал неподвижно. «Может, он и правда никогда не оживал?» – мелькнула надежда. Но что-то подсказывало мне, что он просто ждет.

Я прошла через разгромленный зал, где все еще пахло кислым пивом, и подошла к массивной дубовой двери. Сердце колотилось где-то в горле. Рука дрожала, когда я потянула тяжелый железный засов.

Дверь приоткрылась со скрипом, и на пороге я увидела троих. Они были похожи на тех двоих, что ушли раньше, но в то же время разительно отличались. Ростом они были мне по так же по пояс, коренастые и широкоплечие, но их лица были гладкими, почти детскими. А бороды… бороды были совсем другими. Не густыми, окладистыми водопадами, а скорее жидкими, пушистыми метелками, которые едва прикрывали подбородки. Подростки. Это были подростки-гномы.

Один из них, с торчащими в разные стороны русыми волосами, смущенно переминался с ноги на ногу. Увидев меня, он нерешительно шагнул вперед.

– Хозяйка? – неуверенно спросил он, и голос у него был еще не сформировавшийся, с визгливыми нотками. – Нас отцы послали. Сказали, мебель забрать… ту, что поломали. В починку.

Слова доносились до меня словно сквозь толщу воды. Я чувствовала себя актером, забывшим текст на сцене. Что отвечать? Как себя вести? Я понятия не имела, кто я такая и что это за заведение. Хозяйка, они называли меня хозяйкой. Значит, эта таверна… моя?

Неловкая пауза затягивалась. Подростки с недоумением переглядывались, а я все стояла в дверях, не находя слов. Наконец, решив, что молчание лучший выход, я просто отступила в сторону и распахнула дверь пошире, впуская их в зал.

Они неуклюже прошмыгнули мимо, с любопытством оглядывая погром. Их взгляды были полны мальчишеского интереса, а не вины или сожаления, как у их отцов. Для них это было скорее приключением, чем наказанием.

– Ого, как тут все разломали! – восхищенно прошептал один, самый младший, с едва пробивающимся пушком на щеках.

– Тихо, Торин, – одернул его русоволосый. – Работать надо, не болтать.

Переговариваясь на низком, рокочущем языке они принялись за дело. Один начал собирать крупные щепки от расколотого стола, складывая их в аккуратную кучку. Двое других сообща попытались поднять перевернутую скамью с массивными резными ножками.

Я не могла на это смотреть. Весь этот абсурд был мне не по силам. Каждое движение подростков, каждое их слово напоминали о том, что я сошла с ума.

Развернувшись, я поспешно вернулась на кухню, в ее относительную тишину и полумрак. Здесь было спокойнее, безопаснее. Паук по-прежнему не шевелился, притворяясь куском металлолома на дне таза. И я старательно не смотрела в его сторону.

Чтобы отвлечься, мой взгляд скользнул по стенам кухни. Полки, заставленные глиняной утварью. Старый очаг с закопченной трубой. Связки сушеных трав под потолком, я даже узнавала некоторые из них: розмарин, тимьян, что-то похожее на шалфей. И тут я заметила простую деревянную дверь в дальнем углу кухни. Раньше я ее не видела, она была скрыта в тени от нависающей балки.

Любопытство оказалось сильнее страха. Повинуясь внезапному порыву, я подошла к двери и осторожно толкнула ее. Она легко поддалась, открывая взору узкую, крутую лестницу, ведущую наверх, в темноту.

Всего на секунду задумавшись, я шагнула в проем и начала подниматься. Ступеньки скрипели под ногами. Здесь пахло иначе, не едой и сыростью, а сухим деревом, пылью и чем-то еще, неуловимо знакомым… машинным маслом?

Лестница вывела меня в небольшой коридор. Здесь было светлее благодаря окошку под потолком, через которое пробивались тусклые лучи. На втором этаже располагалась жилая часть дома – это было очевидно. Три двери, ведущие в разные комнаты.

Я толкнула первую дверь и оказалась в спальне. Комната была аскетичной, но не бедной. Большая, грубо сколоченная кровать, застеленная простым серым одеялом из плотной шерсти. Подушка была взбитой, кто-то здесь спал совсем недавно. У стены стоял платяной шкаф из темного дерева, рядом простой стул. На нем лежала мужская одежда: грубая льняная рубаха, кожаный жилет, штаны из плотной ткани. Все чистое, но поношенное.

Следующая дверь вела в ванную и здесь я замерла от удивления. Это помещение разительно отличалось от всего, что я видела до сих пор. Стены были выложены тем же серым камнем, что и во всем доме, но здесь их отполировали до зеркального блеска, и они ловили и отражали тусклый свет из небольшого окошка под потолком.

В центре комнаты стояла ванна. Не деревянная кадка, как можно было ожидать в этом странном месте, а настоящая, глубокая ванна, сделанная из тускло поблескивающей меди, с высокими, изящно изогнутыми краями. Рядом с ней на стене располагалась раковина из того же металла, а над ней – причудливый латунный кран со сложной системой вентилей.

Я подошла ближе и повернула один из вентилей. С тихим шипением из крана полилась вода. Чистая, холодная вода со слабым металлическим привкусом. Я подставила руки, ощущая ее прохладу на коже.

Закрыв кран, я направилась к последней двери. За ней оказался кабинет, и, кажется, это было настоящее сердце всего дома. Комната была завалена книгами, свитками, какими-то чертежами на плотном пергаменте. Они лежали на большом письменном столе, на полках вдоль стен, даже на полу. Везде царил творческий беспорядок.

На столе среди бумаг я заметила странные инструменты из металла и дерева: циркули, какие-то измерительные приборы, сложные механизмы непонятного назначения. В углу стоял верстак, на котором в полуразобранном состоянии лежало что-то, отдаленно напоминающее металлическую птицу со сложенными крыльями. Рядом еще один механический паук, но больше того, что внизу и явно неисправный, у него не хватало двух ножек.

Воздух был пропитан запахом старой бумаги, чернил и смазочного масла. Это было убежище ученого, мастерская изобретателя. Или сумасшедшего гения.

Я осторожно подошла к столу, стараясь ничего не задеть. Чертежи были покрыты мелкими, аккуратными записями. Схемы механизмов, расчеты, формулы… Кто бы ни жил здесь, он был настоящим мастером.

Чувство, что я вторгаюсь в чужую, сокровенную жизнь, стало невыносимым. Я поспешно покинула комнату и осторожно спустилась на кухню.

В зале было тихо, подростки, видимо, закончили свою работу. Когда я вошла туда, то увидела разительные перемены. Уцелевшая мебель была аккуратно расставлена по местам. Столы и скамьи стояли ровными рядами, готовые принять посетителей. Осколки посуды исчезли, пол был чисто подметен, а половицы даже протерты влажной тряпкой. А вся сломанная рухлядь: обломки стола, скамьи, стульев – была аккуратно сложена у самого выхода.

Увидев меня, русоволосый гном почтительно кивнул.

– Мы все, хозяйка. Отцы починят, занесем обратно, – коротко бросил он, смущенно потирая нос. – Извиняемся за отцов. Они… когда выпьют, буйные становятся.

Не дожидаясь ответа, они подхватили сломанные доски и, один за другим, вышли из харчевни, оставив меня снова в полном одиночестве.

Я медленно обвела взглядом прибранный зал. Он все еще выглядел простовато, но уже не безнадежно. Здесь можно было работать, принимать гостей.

Мой взгляд снова упал на входную, незакрытую дверь. На ней, на ржавом гвозде, висела небольшая деревянная табличка и на ней было что-то написано.

Я подошла ближе. «ОТКРЫТО». Слово было выжжено на дереве незнакомыми, угловатыми буквами, но я понимала его смысл так же ясно, словно всегда умела читать эти письмена. Только сейчас, на фоне относительного спокойствия, эта мысль ударила меня с новой силой. Я понимаю их необычную, грохочущую речь. Я читаю их буквы.

Но я уже ничему не удивлялась. Усталость и тупая головная боль вытеснили все остальные эмоции. Руки двигались сами собой, я сняла табличку, перевернула ее другой стороной, где было написано «ЗАКРЫТО», и повесила обратно. Затем снова заперла дверь на тяжелый засов, чувствуя, как металл холодит ладони.

Все. На сегодня с меня хватит. Хватит гномов, открытий и оживших механизмов. Хватит вопросов без ответов. Голова раскалывалась все сильнее, а сил разбираться в том, что происходит, у меня уже не было.

Шаркающей походкой, словно древняя старуха, я направилась обратно к потайной двери, поднялась по скрипучей лестнице в спальню. Не раздеваясь, не умываясь, я просто рухнула на кровать лицом в колючее серое одеяло, которое пахло сухими травами.

И спасительная темнота накрыла меня мгновенно, стоило мне только закрыть глаза.

Глава 3

Проснулась я от звука.

Тихого, настойчивого скрежета металла по камню, словно кто-то точил нож о точильный камень где-то внизу, в глубине дома. Звук повторялся с монотонной регулярностью: скреж-скреж-пауза, скреж-скреж-пауза. Я лежала на жесткой кровати, уткнувшись лицом в колючее одеяло, и не могла понять – сон это или явь.

Постепенно сознание прояснилось. Серое утреннее небо за маленьким окошком, запах сухого дерева и старой пыли, грубая шерстяная ткань под щекой. Я была в спальне на втором этаже харчевни. В чужой спальне, в чужом доме, в чужом мире.

А внизу что-то методично скреблось по камню.

Память забрезжила туманными клочками. Гномы с окладистыми бородами, говорящие низкими, рокочущими голосами. Разгромленная харчевня с перевернутыми столами и осколками посуды на полу. Механический паук, который мыл тарелки своими латунными лапами…

Я резко открыла глаза и села на кровати, ощущая, как комната легонько закружилась вокруг меня. Голова еще гудела, но не так остро, как вчера. Серые каменные стены, простая деревянная мебель, маленькое окошко под потолком, через которое пробивался тусклый утренний свет. Да, я здесь. В этом странном мире, который никак не мог быть сном, как бы мне того ни хотелось.

Я осторожно спустила ноги с кровати. И держась за стену, медленно добралась до ванной комнаты. Повернула один из причудливых латунных кранов и холодная вода полилась тонкой струйкой. Я сложила ладони чашечкой, набрала воды и плеснула в лицо.

Ледяные капли мгновенно прогнали остатки сонной одури, заставив меня вздрогнуть и резко вдохнуть. Еще раз. И еще. Вода стекала по щекам, капала с подбородка на каменный пол, и мне стало легче дышать, словно прохлада вытеснила из груди спертый воздух кошмаров.

Я подняла голову и встретилась взглядом со своим отражением в полированной медной поверхности над раковиной. И замерла.

Из зеркала на меня смотрела совершенно незнакомая девушка.

Молодая, с огненно-рыжими волосами, падавшими на плечи тяжёлыми волнистыми прядями. Лицо резкое, с отчётливыми скулами и прямыми бровями, под которыми горели зелёные глаза – яркие, полные вызова, словно готовые метнуть искру. На переносице и щеках рассыпались едва заметные веснушки, придавая этому строгому облику живое, почти дерзкое очарование.

Я подняла дрожащую руку и коснулась щеки. Девушка в зеркале повторила жест. Я разжала и сжала пальцы. Она сделала то же самое. Это было мое лицо. Мое тело. Но не мое…

И тогда память обрушилась на меня подобно разрушающей лавине.

Еще мгновение назад я была Екатериной Николаевной Дерябиной женщиной сорока трех лет. С морщинками-лучиками вокруг глаз, предательскими седыми волосами у корней, которые я упорно закрашивала раз в месяц, и усталостью такой глубокой, хронической усталостью, что она пропитывала каждую клеточку тела, каждую мысль. Усталость от жизни, которая шла не туда, от работы, которая высасывала душу, от одиночества, которое стало привычным, как старый халат.

А теперь я была Мей.

Просто Мей – без отчества, без фамилии, как было принято среди простолюдинов в этом мире. Двадцатилетняя девушка, до недавних пор жившая в крошечной деревушке Ольховка, что в полудне пути на лошади от города Либрен. В маленьком домике тетушки Марты, которая заменила ей мать после того, как настоящая мать нежная, болезненная женщина по имени Эльза умерла от чахотки, когда Мей едва исполнилось пять лет.

Отец… Отец был человеком сложным. Марк Изобретатель, как звали его в деревне, человек умный, но странный, мечтательный, одержимый механизмами и всякими хитроумными приспособлениями. Его мастерская в подвале дома была заставлена непонятными железяками, а по ночам оттуда доносились звуки: скрежет, стук молотков, шипение пара.

После смерти жены он словно сломался изнутри. Не выдержал тяжести ответственности, бремени отцовства. Маленькая дочка напоминала ему об Эльзе каждым жестом, каждым взглядом, и эта боль была невыносимой. И он, не справившись с болью утраты – ушел.

Оставив пятилетнюю Мей на попечение сестры покойной жены, он собрал свои инструменты, погрузил самые ценные механизмы в телегу и уехал. Далеко. На край королевства, к гномам, которые, в отличие от людей, ценили мастеров его склада и не задавали лишних вопросов о прошлом.

Здесь, на торжище у подножия величественных Железных гор, он открыл харчевню. «Три таракана» так он назвал ее в приступе мрачного юмора, вспоминая насекомых, которые бегали по стенам его мастерской в Ольховке. Название прижилось, хотя постояльцы часто морщились, услышав его впервые.

Место было бойкое торговая артерия между человеческими землями и гномьими поселениями. Купцы, путешественники, искатели приключений, наемники останавливались здесь на пути в горы или обратно. А еще гномы те из них, что не чурались общества «человеков», как они презрительно, но без особой злобы называли людей.

Марк прожил здесь почти пятнадцать лет, наладил дело, даже разбогател по местным меркам. Гномы уважали его мастерство и не лезли в душу, люди ценили качественную еду и крепкие напитки, а он мог спокойно заниматься любимым делом в свободные часы. Казалось, жизнь наладилась.

И вдруг он умер. Утром его нашли на кровати с мирным лицом, словно он просто заснул и не захотел просыпаться.

Оставив дочери, которую почти не знал, единственное наследство – эту самую харчевню со всем ее содержимым, включая тайную мастерскую в подвале.

Мей приехала сюда месяц назад, как только дошла весть о смерти отца. Наивная, мечтательная девчонка, воспитанная тетушкой Мартой на сказках о героических приключениях и благородных поступках. В голове у нее были романтические представления о том, как она продолжит дело отца, как докажет всем, что тоже на что-то способна.

Реальность оказалась жестокой.

Люди на торжище работать в харчевне не торопились. Для них это было чем-то вроде почетной ссылки – служить среди гномов, терпеть их грубоватое пренебрежение и жесткие шутки. Мало кто хотел жить на краю цивилизации, окруженный горцами, которые видели в человеке существо низшего порядка.

А гномихи, женщины подземного народа, прислуживать своим же соплеменникам принципиально отказывались. Это противоречило их представлениям о чести и достоинстве. Более того, они крайне редко покидали свои подземные чертоги – их жизнь проходила в глубинах гор, среди бесконечных туннелей и пещер, освещенных магическими кристаллами.

В результате Мей билась в одиночку целый месяц, пытаясь и готовить, и убирать, и обслуживать посетителей. Готовила плохо – в деревне этим занималась тетушка Марта. Убирала кое-как – сил не хватало на большое помещение. Обслуживала медленно и неумело, путаясь в заказах и роняя тарелки.