Сахарная империя. Право сильного

Наконец доктор выпрямился.

— Опасность миновала. Сердце работает ровно, дыхание чистое, рассудок, — он покосился на Артура, — очевидно, не пострадал вовсе. Однако маковая настойка коварна: она уходит из тела медленно и любит возвращаться сном, из которого не всякий выплывает. Поэтому до рассвета не спать. Совсем. Кофе каждый час, бульон, если попросит есть, и никакого вина. Утром, если доживете до него в дурном расположении духа и с ломотой во всем теле, значит, все позади.

— Утешительно, — буркнул Артур. — А если в добром?

— Тогда пошлите за мной немедленно, это будет тревожный признак.

Артур фыркнул, и я поняла, что доктор Линч приобрел пациента надолго.

У дверей, уже приняв от Питерса шляпу, Линч задержался и посмотрел на меня.

— Миледи. Мне надлежит записать в книге визитов, с чем меня вызывали.

— С желудочным приступом, доктор. Его сиятельство отужинал в клубе, и ужин ему не подошел.

— Желудочный приступ, — повторил он задумчиво. — Весьма распространенное недомогание в его годы. Я заеду завтра к полудню справиться о здоровье. — Он поклонился. — Доброй ночи.

Когда внизу затворилась дверь, я вернулась в спальню. Питерс как раз принимал у горничной поднос с кофейником, и по комнате пополз горький, крепкий дух, от которого у меня самой, кажется, впервые за вечер прояснилось в голове.

— Ступайте, Питерс, — сказала я. — Поужинайте и прилягте, а я посижу с его сиятельством.

Питерс покосился на хозяина, на меня, хотел было возразить, но Артур махнул рукой, и камердинер, поклонившись, вышел. А я налила две чашки и одну вложила Артуру в руки. Пальцы у него были уже теплее, чем два часа назад, но чашку он взял обеими ладонями, будто греясь.

Некоторое время мы пили молча. Огонь в камине осел, я подложила полено, не зовя прислугу, и Артур следил за мной поверх чашки.

— Вы так и не переоделись.

Я оглядела себя. Подол в разводах, на лифе засохшее пятно от угольной жижи, манжет надорван, когда он в беспамятстве оттолкнул мою руку.

— Не успела.

— Катрин, вы просидели весь вечер возле старика в платье, которому место в камине, и намерены просидеть так до утра.

— Намерена.

— Упрямая женщина. — Он отпил кофе, поморщился и, выдержав небольшую паузу, добавил: — Вы дали поручение Дику.

— Да. Найти лакея, который поднес вам этот бокал. Я хочу знать, кто на такое решился.

— Кто решился. — Артур поставил чашку и откинулся на подушки. — Катрин, тут не требуется Дик. Уолтер, кто же еще. Я стар, богат и до неприличия зажился, а мой внук четырех лет от роду только-только признан наследником. Умри я сегодня ночью, и все повисло бы на бумагах из Филадельфии да на добросовестности Канцлерского суда. Прекрасные шансы, если иметь терпение и хорошего стряпчего.

— Мне не верится, что…

— Мое завещание, Катрин, не менялось с зимы. — Он сказал это буднично, глядя в огонь. — Я ждал заверенных выписок, желал, чтобы все было сделано чисто и никакой крючок не мог подкопаться. Выписки прибыли, а мой поверенный, как назло, третью неделю сидит в Бате при захворавшей дочери. Я не торопил его. Признаться, я вообще перестал торопиться. — Он повернул голову, и в глазах мелькнула знакомая усмешка, только очень усталая. — Я расслабился с вами, миледи. Забыл, что стар, что смерть стоит у меня за креслом уже который год. Подумал: успеется. Поживу еще. Непростительная беспечность для человека моих лет.

— Артур.

— Молчите. Я знаю все, что вы скажете, и заранее со всем согласен, это сбережет нам обоим силы. — Он побарабанил пальцами по подлокотнику. — Завтра же пишу поверенному, чтобы возвращался, хоть бы ему пришлось везти дочь с собою вместе с лекарем и ванной. Завещание будет переписано и в нем, Катрин, я намерен назначить вас опекуном Эдмунда.

— Меня? Разве закон это допускает?

— Вполне. Завещательная опека — право отца или деда, и закон не спрашивает, в юбке опекун или в панталонах. Бабки воспитывали наследников во все времена, а вы ему, по бумагам и перед Богом, бабка. — Он усмехнулся. — Не гримасничайте, графиня, вам не идет. Да, я знаю, что подставляю вас. Опекунша малолетнего графа с состоянием — это мишень, в которую станут целить все, кому нынче лень целить в меня. Вы будете в опасности до самого его совершеннолетия. Но положиться мне больше не на кого, и вы это знаете не хуже моего.

В камине треснуло полено. Я смотрела на огонь и молчала, потому что все слова, которые приходили, были либо лишними, либо неправдой.

— Боюсь, это я вас подставила, — сказала я наконец. — Вы прожили семьдесят лет, и никто не подсыпал вам маковых капель. Я живу под вашей крышей всего полгода, и вас едва не убили. Может статься, Артур, метили вовсе не в ваше завещание. Метили в меня. Убрать вас — значит оставить меня без щита.

Артур долго не отвечал. Потом протянул руку и накрыл мою ладонь своей.

— Может статься и так, — согласился он. — А может, и нет. Не взваливайте на себя чужую ношу прежде, чем узнаете, чья она. Для того вы и послали Дика.

— И все же я не верю, что это Уолтер.

Он приподнял бровь.

— Вот как.

— Вы сами говорили: он слаб, труслив, жульничает по мелочи и прячется от портного. Такие люди пишут доносы, нанимают стряпчих, пакостят чужими руками. Но это... — Я покачала головой. — Лакей в клубе, куда с улицы не наймешься. Настойка в бокале. И рассчитано все так, чтобы вы просто уснули после лишнего портвейна и утром уже никто не задавал вопросов. Нет, Артур. Для Уолтера это слишком смело и слишком хорошо устроено.

Артур слушал, прикрыв глаза, и я уже хотела напомнить, что закрывать их не велено, когда он произнес:

— Возможно. — И, помолчав: — Возможно, Катрин. И это тревожит меня куда сильнее, чем если бы вы ошибались.

До рассвета мы говорили о пустяках: о канале, о свекле, о том, что Радд наверняка снес ползамка и возвращаться будет некуда. Дважды он начинал дремать, и я будила его вопросами такой неслыханной хозяйственной скуки, что он просыпался из одного только возмущения. К шести утра, когда за шторами посерело, он потребовал бульона, обозвал его водой, в которой мыли курицу, съел все до капли и заявил, что ломота у него во всем теле и расположение духа прескверное.

— Значит, как предупредил доктор, все позади, — сказала я и позвала Питерса.

Спать Артуру наконец разрешили. Я посидела рядом, пока дыхание его не сделалось ровным и глубоким, самым обыкновенным дыханием спящего, и только после этого ушла к себе, велев Джейн разбудить меня в полдень…

Казалось, я только закрыла глаза, когда Джейн тронула меня за плечо. За окном было на удивление солнечно, а часы в холле пробили час.

— Как его сиятельство?

— Уже проснулись, миледи. И доктор Линч приехал.

— Давно?

— С четверть часа. Сразу прошел к его сиятельству.

Пришлось поспешить. Я быстро умылась, Джейн помогла мне одеться и наскоро собрала волосы, после чего я спустилась вниз. Линч к тому времени уже закончил осмотр и выглядел вполне довольным. Его сиятельство, по словам доктора, отделался лучше, чем можно было ожидать. Линч велел ему провести день спокойно, есть понемногу, пить воду и крепкий бульон и, к величайшему возмущению больного, еще сутки не притрагиваться к вину.

Следуя предписаниям доктора, остаток дня мы провели дома. Визиты отменили, и для всего света граф Хавершем занемог желудком, что в его лета никого не удивляло. Артур спустился к обеду, бледный и ворчливый, был встречен Эдмундом с таким восторгом, словно вернулся из кругосветного плавания, и до вечера мы играли: сперва в лото, потом в мушку по фартингу, потом снова в лото, потому что в лото Эдмунд выигрывал.

Выигрывал он бессовестно. К пятому кругу перед ним лежала горка фишек, и он посматривал на нее с плохо скрытой гордостью собственника.

— Сэр, — мрачно заметил Артур, выкладывая очередной бочонок, — в мои годы проигрывать ребенку считалось воспитательной мерой. Но никто не предупреждал, что мера эта будет применяться ко мне пожизненно.

— Вы сами сказали доставать не глядя, — возразил Эдмунд.

— Сказал. И вижу, что зря: вы и не глядя достаете лучше меня.

Когда Пегги увела мальчика спать, Артур собрал фишки в коробку, задвинул крышку и проговорил, не поднимая глаз:

— За два дня меня едва не уморили дважды. Сперва дрянной водой, теперь позором. Не знаю, что было мучительнее.

— Портвейн, — сказала я.

— Пожалуй, — согласился он. — От позора хотя бы не дают угля.

Вечером я еще раз заглянула к Артуру. Он чувствовал себя хорошо, насколько вообще мог чувствовать себя хорошо человек, которого минувшей ночью заставляли пить кофе, ходить по комнате и терпеть мои разговоры. Убедившись, что нового приступа слабости не будет, я пожелала ему добрых снов и, наконец, поднялась к себе.

Джейн уже ждала. Пока она вынимала шпильки и разбирала волосы, я сидела перед зеркалом, едва удерживая глаза открытыми. Умываться пришлось почти на ощупь. До постели оставалось каких-нибудь десять шагов, но и они показались лишними, а стоило голове коснуться подушки, как весь этот бесконечный день погас разом, будто задули свечу.

Утром за завтраком Артур читал газету и был молчалив; Эдмунд пересказывал Пегги устройство барометра, и дом звучал так обыкновенно, что вчерашнее казалось дурным сном. Я дождалась, пока миссис Грант нальет мне вторую чашку, и спросила вполголоса:

— Дик не возвращался?

— Нет, миледи.

Я кивнула. Дик умел пропадать подолгу, и его отсутствие говорило скорее о том, что след есть. Если бы выяснять оказалось нечего, он давно был бы дома.

— Сообщите сразу, как появится. Я буду у себя в кабинете.

Я подхватила чашку с кофе и поднялась из-за стола. В кабинете поставила ее на край письменного стола, рядом со счетами из Саутуорка и недописанным письмом мистеру Коку. Последнее пришлось перечитать с начала страницы, чтобы вспомнить, на чем вчера остановилась, и только я обмакнула перо в чернильницу, когда в дверь постучали.

Вошел Норт, плотно прикрыл за собой дверь и протянул сложенную вчетверо записку без печати.

— Принес мальчишка-посыльный, миледи. Велено передать вам лично в руки и никому больше. Я расспросил: нанят на углу, кем — не видел, получил шиллинг.

Я развернула листок. Ни имени, ни подписи, и знакомый почерк: джентльмен, показывавший однажды даме каменных рыцарей, почтет за честь вернуть визит; сегодня, в третьем часу пополудни, там же.

Я перечитала записку и поднесла ее к свече. Бумага занялась быстро, свернулась и осыпалась в пепельницу серым лепестком.

— Норт. В половине третьего мне понадобится карета. Поедешь со мной.

— Слушаюсь, миледи.

— И скажи миссис Грант, пусть передаст его сиятельству, что обедать я не буду.

Темпльская церковь стояла все в том же тихом лабиринте дворов. Карету я, как и в прошлый раз, отпустила за два квартала; Норт остался у входа снаружи, и по тому, как он встал, прислонившись к ограде со скучающим видом, было ясно, что мимо него в церковь не пройдет и кошка.

Форд ждал в круглой части, у гробниц. Он стоял в точности как и в прошлый раз: руки за спиной, голова чуть склонена, взгляд на стертых каменных лицах крестоносцев, словно за минувшие месяцы он никуда отсюда не уходил.

— Графиня. — Он обернулся на мои шаги и поклонился. — Благодарю, что откликнулись так скоро.

— Ваши приглашения из тех, что не откладывают, мистер Форд.

— Вы мне льстите. Мои приглашения из тех, что не повторяют. — Тонкие губы тронула его всегдашняя полуулыбка, не достигавшая глаз. — Как здоровье его сиятельства? Говорят, граф занемог.

— Уже говорят?

— Говорят немногие, миледи. Я из их числа. — Он выдержал паузу ровно той длины, чтобы я успела понять все, что он не сказал. — Желудочные приступы в его лета — вещь обыкновенная. Надеюсь, диета пойдет графу на пользу. Впредь ему стоит осторожнее принимать угощения от заведений: их щедрость дурно сказывается на пищеварении.

— Я передам ваш совет, мистер Форд. Он будет тронут.

— Не сомневаюсь. — Форд неторопливо обошел каменного рыцаря и остановился по другую сторону, так что между нами лежал крестоносец со сложенными на груди руками. — К слову, о заведениях. Человек, что подавал в тот вечер портвейн, сегодня утром найден в реке, ниже моста Блэкфрайарз. Без следов насилия, если не считать самой реки. Дознание сочтет, что бедняга был пьян и оступился в темноте. Дознание вообще снисходительно к утопленникам: они не спорят.

Я смотрела на него, должно быть, дольше, чем следовало.

— Вы удивлены, миледи… полно. Ваш человек ищет там же, где ходят мои, а Лондон, при всей его обширности, — город тесный. Я осведомлен о его расспросах с первого вечера. — Форд повел рукой, будто отводя пустяк. — Не тревожьтесь, он цел и работает чисто. Но в реке след кончается, и он в этом убедится сам не позднее завтрашнего дня. Тот, кто платил лакею, платит и за молчание, а надежнее речного молчания в этом городе ничего не покупается.

— Значит, концы обрублены.

— Обрублены, миледи. Что само по себе кое-что говорит о том, кто рубил. — Он посмотрел на меня внимательно. — Впрочем, я звал вас не за этим. У меня к вам дело приятнейшего свойства, что в моем ремесле большая редкость.

Он достал из-под плаща пакет, перевязанный простой бечевой, без печатей, и положил его на грудь каменного рыцаря, между сложенных рук, словно тот всю жизнь только и ждал, чтобы послужить подставкой.

— Полагаю, вам знакомо содержимое.

Я узнала прежде, чем развязала бечевку: две пачки писем, перетянутые порознь. Рука «любезного кузена». И рука Чарльза, неотправленные листы к отцу.

— Мистер Форд. — Я подняла на него глаза. — Я собиралась благодарить вас за то, что во всей этой истории имя Хавершемов не прозвучало ни разу. Некто отбыл во Францию так поспешно, что не простился с кредиторами. Одной даме пошли на пользу мигрени. Климат Гибралтара, как выясняется, укрепляет верность короне. И ни одна из этих новостей не потянула за собой нашего имени. Я шла сказать вам спасибо, а вы к тому же возвращаете письма.

— Ваша благодарность принята, миледи, хотя она и не по адресу. Имя Хавершемов не прозвучало потому, что в нем не было надобности. Вы подсказали направление, остальное сделали сами эти господа: люди такого сорта, стоит потянуть одну нить, торопятся оборвать ее собственными руками. — Он чуть заметно пожал плечами. — А письма... Письма сделали свое дело. Держать их долее было бы невежливо.

Я убрала пакет в ридикюль и подумала, что человек ремесла мистера Форда не расстается с бумагами такой цены, не оставив себе оттисков, вслух же сказала:

— Невежливо? Мистер Форд, вы возвращаете заряженный пистолет и называете это вежливостью.

— Разряженный, миледи. Те, в кого им можно было целить, более не в Англии. — Полуулыбка стала чуть шире. — Считайте это памятным подарком.

Некоторое время мы стояли молча по обе стороны каменного рыцаря. Где-то наверху, в галерее, ворковал забравшийся под своды голубь.

— Раз уж вы осведомлены обо всем, — сказала я, — позвольте один вопрос. В Сити поговаривают, что мистер Вэнс скупает вещи, которым цена невелика: корпуса, доки, берега. Такие покупки дорожают с первым пушечным выстрелом. Любопытно, чьей пушки он ждет. И еще любопытнее другое. Он близок к Карлтон-хаусу, а из Карлтон-хауса, говорят, доносится шепот, что новое согласие с Петербургом непрочно и полагаться следует на иную дружбу, парижскую. Не кажется ли вам, мистер Форд, что для нашей страны такие шепоты опаснее пушек?

Форд смотрел на меня долго, и впервые за всю беседу с его лица сошла полуулыбка, оставив очень собранное выражение, которое я видела у него лишь однажды, когда назвала имя Ярмута.

— Кажется, миледи, — произнес он негромко. — Хотя этим господам, надо признать, лгать почти не приходится. Англия еще помнит задержание наших судов в русских портах, Адмиралтейство помнит Копенгаген. Все это правда, и ее достаточно повторять, а выводы слушатель делает сам. Наступит день, когда правительству потребуется русская дружба, и их забота — в том, чтобы к этому дню накопилось достаточно причин не прийти к согласию. Чьим интересам служит подобная забота, вы понимаете сами… Франция дурной союзник. Она дружит, как ростовщик ссужает: под залог и до первой вашей слабости. И те, кто внушает обратное известной вам особе, кто подсказывает новые направления и греет старые обиды, у меня под присмотром.

— Стало быть, мы с вами смотрим в одну сторону.

— В какую же, по-вашему?

— В сторону благополучия Англии, мистер Форд. У меня здесь завод, земли, муж и внук. Мне есть что терять вместе с этой страной.

— Занятно, — проговорил он. — Обыкновенно мне клянутся в любви к отечеству люди, которым нечего терять вовсе. Ваша арифметика внушает больше доверия.

— В таком случае позвольте закончить приглашением. Если однажды ваша дорога ляжет через Норфолк, в Хавершем-холле вам будут рады. Нам найдется что обсудить, и там для этого не понадобятся каменные рыцари.

Форд издал короткий звук, который у другого человека сошел бы за смешок.

— Миледи, мое появление в чужих домах обыкновенно не празднуют. Ему приписывают дурные приметы, как ворону на крыше. — Он поклонился. — Тем ценнее приглашение. Я его запомню. И в ответ позволю себе совет, непрошеный, а стало быть, самый честный из возможных. Поговорите с мистером Вэнсом. Не через поверенных, миледи, — сами. Боюсь, вы составили о нем мнение, которого он не заслужил. Во всяком случае, — он сделал крохотную паузу, — заслужил не вполне.

— Возможно, я последую вашему совету, мистер Форд.

Я наклонила голову, повернулась и первой пошла к дверям, слыша воркование голубя под сводами да стук собственных шагов по древним плитам, под которыми спали люди, тоже когда-то полагавшие, что вершат большую игру.

Дорогие читатели!

До конца этой недели, по 30 августа включительно, новых глав не будет по семейным обстоятельствам.

Со следующей недели возвращаюсь к обычному графику публикаций.

Спасибо за понимание и терпение.

С уважением, Юлия.