Агнесса среди волков

2.

На улице мы остановились и посмотрели друг на друга. На лице у Аркадия появилась улыбка, очень медленно распространявшаяся от губ к щекам, но до глаз она так и не дошла. Он сказал:

– Сегодня я безлошадный. Куда направимся?

Честно говоря, есть мне совсем не хотелось. Но не пропускать же такой случай – не в Макдональдс же мне с ним идти!

– Конечно, к Яру!

Он поймал машину, и мы поехали в гостиницу "Советская". Было еще рано, только несколько бизнесменов деловито поглощали пищу, да в углу сидела группа "качков". Официант принес нам меню, но я и так знала, что выберу – лангет с салатом. Когда-то, еще в студенческие годы, меня пригласил сюда один поклонник, и меня поразило, как вкусно здесь готовят вырезку. В те годы, которые теперь называются "застойными", я иногда бывала в ресторанах, и у меня сложилось твердое убеждение, что прилично кормят только в "Советской". От десерта, естественно, я отказалась, попросив только чашечку кофе. Я уже давно внушила себе, что не люблю сладкое. Ко всяким гербалайфам и прочим срествам для похудения я отношусь с подозрением и предпочитаю просто не позволять себе лишнего.

Мне очень нравится это старинное помещение – с высоченными расписными потолками и колоннами. В нем создается ощущение огромного пространства, но это пространство не холодное, а какое-то теплое. Может быть, тут виновато мое воображение – именно днем, в полупустом зале, мне легко себе представить, как тут когда-то гуляли купцы и цыгане с песнями подходили к каждому столику, как надрывалась гитара… Но, впрочем, это все мои фантазии. Я отвлеклась от них и переключилась на своего спутника. Мне показалось, что сегодня он не такой, как всегда. Впрочем, я давно его не видела. Несомненно, его дорогой фирменный костюм-тройка очень ему шел. Раньше он всегда ходил в свитерах и потертых джинсах, сейчас же он был одет как новый русский. И вел себя он тоже по-другому, все его движения казались более замедленными, чем раньше, во всем облике сквозила какая-то солидность. С этой недавно приобретенной солидностью контрастировало какое-то внутреннее напряжение. Внезапно он посмотрел на часы, извинился и пошел позвонить. Мне показалось, что он нервничает. Пока его не было, я пыталась понять, что же в нем действительно переменилось, но так и не нашла ответа. Да, конечно, он набрал вес, от юношеской худощавости уже ничего не осталось, но ведь он давно уже зрелый мужчина. Интересно, сколько ему сейчас лет? Тридцать пять, тридцать семь?

Аркадий вернулся с помрачневшим лицом и сел за столик. Но, очевидно, что-то для себя решив, отбросил мрачные мысли в сторону и принялся меня развлекать. Нельзя сказать, чтобы он был блестящим собеседником. Подливая в бокалы чересчур кислое, на мой вкус, вино, он рассказывал о каких-то своих, абсолютно мне неинтересных делах, о том, что у него сейчас, только что, сорвалась выгодная сделка, и добавил при этом:

– Ты знаешь, я нисколько не жалею, что недонажил сегодня эти триста тысяч. Зато мне не надо никуда лететь. Давай проведем этот день с тобой вдвоем. Помнишь, как нам раньше было хорошо вместе?

Я прыснула. Я не помнила, чтобы мне когда-нибудь с ним было слишком хорошо, но "недонажил" – это уже кое-что! Но он не понял, почему я рассмеялась, и перевел разговор на свою квартиру. Как он ее обставил, какую он достал по случаю мягкую мебель – со скидкой, как у него сейчас уютно. Какой он недавно приобрел альбом Ренуара. Как он мечтает жить своим домом, и чтобы в этом доме его встречала хозяйка, улыбаясь и радуясь его приходу – такая женщина, как я.

Тут я удивилась. Конечно, меня поразили не него слова насчет хозяйки в доме – просто я не могла припомнить, чтобы Аркаша когда-нибудь увлекался искусством. Может быть, это сейчас модно среди новых русских? Но его слова навели меня на одну мысль, и я произнесла вслух:

– Кстати, сейчас в новой Третьяковке выставка Сальвадора Дали. Пойдем?

– Конечно, если ты хочешь!

После того, как разговор перешел на живопись, Аркадий оживился. Он сказал, что я ему напоминаю ренуаровских женщин. Мне стало совсем смешно, я рассмеялась вслух, а он захохотал в ответ. Я вообще смешлива и к тому же смеюсь очень заразительно. Иногда во время переговоров, когда партнер ляпает с чрезвычайно серьезным и умным видом очередную глупость, мне очень трудно сдержать себя и не рассмеяться. Во всяком случае, остаток обеда прошел более оживленно, и, расплатившись, мы отправились на Крымскую набережную.

Билетов, как всегда бывает в таких случаях, не было, а очередь людей с билетами была часа на три. Я заставила Аркашу купить билеты у перекупщиков за двойную цену и, вспомнив студенческую юность, отправилась к служебному входу. Там стоял очень симпатичный молоденький милиционер в новой форме; я состроила ему глазки, улыбнулась, вытащила из сумочки какое-то старое удостоверение, помахала им перед его носом, заявила, что я представитель прессы, и паренек не смог устоять. Аркашу я протащила с собой как фотокорреспондента; мальчишка-милиционер (мне даже не хочется называть его ментом) остался стоять с раскрытым ртом – у фотокорреспондента не было с собой аппаратуры, да и на выставках такого рода фотографировать запрещено. Впрочем, чем абсурднее, тем убедительнее.

В деловых строгих костюмах среди разношерстной публики, одетой кто по-богемному красочно, кто по-интеллигентски небрежно, мы с Аркадием выглядели неуместно. Впрочем, Аркадий этого просто не заметил, а я об этом сразу же позабыла. Выставка меня захватила. Я вообще люблю атмосферу музейных залов, вернисажей. Но тут было другое. Дали для меня значит больше, чем просто гениальный сюрреалист. Испанская речь, которая звучала в зале, рисунки и картины на стенах вызвали у меня острый приступ ностальгии. Дело в том, что мой бывший муж, Марк, был "испанцем" – он учил в нашем институте испанский язык. Я давно о нем ничего не слышала, знала только, что он много мотался по Латинской Америке, а несколько лет назад уехал в Испанию. Его гордостью был роскошный альбом Сальвадора Дали, который он когда-то за бешеную цену достал у спекулянтов. Когда я с ним рассталась, то мне пришлось распрощаться и с этим альбомом.

Я сделала по залам три полных круга, таща за собой уставшего и слегка обалдевшего Аркадия. Наконец он нерешительно потянул меня за руку и направился к выходу, и я молча последовала за ним. Я все еще была под впечатлением от увиденного, и мне не хотелось говорить. Он тоже молчал. На улице начинался дождь, и он вытащил из дипломата зонт и раскрыл его.

– Куда теперь, Аркадий? – спросила я ласковым тоном.

Мне почему-то не хотелось возвращаться к себе домой, в пустую квартиру, и ждать, придет или не придет Петя. Я не хотела расставаться сейчас с Аркадием – он как бы вписался в атмосферу Дали. К тому же что такое наши отношения, как не сплошной сюр? Пятнадцать лет ухаживать за женщиной, за все пятнадцать лет получить от нее только несколько поцелуев и при этом упорно желать на ней жениться – на это способен либо романтик, либо импотент, либо глупец. Мне хотелось думать, что Аркадий – романтик.

По лицу Аркадия было видно, что он колеблется. Наконец он медленно произнес:

– Вообще-то я хотел повидать свою тетушку. Я договорился с ней, что заеду сегодня вечером. Уже седьмой час…

Тетушка Аркадия – вернее, сестра его бабушки Анна Сергеевна – давно овдовела и жила одна в роскошной трехкомнатной квартире на Ленинском, оставленной ей покойным мужем-академиком. Как-то раз несколько лет назад мы с Аркадием к ней заходили, и она очень мне понравилась. Родом из старинной дворянской семьи, прошедшая через испытания лагерями и ссылками, она не склонилась и даже в старости сохранила царственную осанку. К тому же она говорила на изумительно правильном и чистом русском языке – качество, которое меня, нередко делающую элементарные ошибки в ударениях, всегда восхищало.

– Пойдем к ней вместе!

Он замялся, как будто хотел отказать, но было видно, что ему неудобно сказать "нет" мне, которой он только что в завуалированной форме сделал очередное предложение, и нехотя ответил:

– Хорошо, пойдем!

– А она не больна ли часом?

– Нет, она на ногах, но сердце у нее плохое, стенокардия. Мы за нее беспокоимся. Врачи говорят, что положение серьезное. Впрочем, ей ведь уже восемьдесят.

Разговаривая, мы дошли до Ленинского, сели на троллейбус и через двадцать минут были уже на месте. Зашли в булочную, расположенную в том же доме, где жила Анна Сергеевна, купили кое-какие гостинцы и поднялись на третий этаж. Дверь нам открыла сама старушка; на ней был какой-то невообразимом наряд из потерявшего от ветхости всякий вид коричневого шелка, на морщинистой сухой шее висела нитка крупных янтарных бус. За то время, что я ее не видела, она как-то сморщилась и пожелтела, и даже спина ее не казалась больше прямой. Самое поразительное, что она меня тут же узнала, хотя видела меня только раз. Видно, я произвела на нее тогда сильное впечатление.

– Агнесса, вы ли это, детка? Проходите, проходите! – и она отступила, пропуская нас в мрачную и заваленную какими-то ненужными вещами огромную прихожую. Мы разделись и прошли не на кухню, как это принято в современных домах, а в захламленную и очень темную гостиную; недалеко от двери, наполовину загораживая проход, стояло древнее пианино, о которое я чуть не споткнулась. Хозяйка усадила нас за старинный антикварный круглый столик с витыми ножками; стулья тоже были настолько старинными, что я боялась, как бы они под нами не рассыпались. Все в этом доме дышало какой-то затхлостью, заплесневелостью; впрочем, такой запах часто бывает в квартирах старых людей, какими бы чистюлями они не были. Может, так пахнет старость?

Анна Сергеевна между тем суетилась, накрывая на стол: она расстелила какую-то пожелтевшую и кое-где продранную ажурную скатерть, вытащила чашки из тончайшего китайского фарфора, старинный чайничек явно из дрезденского сервиза, сахарницу, отделанную почерневшим серебром, и серебряные же щипчики для сахара. Интересно, неужели же есть еще дома в Москве, где подают щипчики для сахара?

После этого она направилась на кухню; я поднялась, чтобы ей помочь, но она заставила меня сесть на место:

– Нет, молодые люди, сидите и отдыхайте, – и при этом окинула любимого племянника таким взором, что мне стало ясно, что он для нее как свет в окошке.

Наконец она поставила на стол нарезанный кекс, с помощью Аркадия разлила чай, уселась и принялась щебетать, обращаясь ко мне, как будто Аркадия вообще не было в комнате. Я узнала, какой Аркадий замечательный, какой он внимательный, как он ухаживает за скучной и немощной старой теткой, как прекрасно он разбирается во всем – от политики и спорта до бизнеса, какой из него выйдет домашний и работящий муж, как часто он ей обо мне рассказывает. Как она мечтала выдать меня за своего племянника! Старушка очень любила поболтать, а Аркадий хмурился, явно считая, что она говорит лишнее, и украдкой посматривал на часы.

Мы просидели у нее почти полтора часа и наконец встали, собираясь уходить; Анна Сергеевна жалобным голосом умоляла нас выпить еще чашечку, но Аркадий был непреклонен, по нему чувствовалось, что он исполнил свой долг, и на сегодня с него хватит. Перед уходом он открыл свой дипломат и вынул оттуда бутылку золотистого "Чинзано" с испачканной этикеткой – на ней была то ли чернильная клякса, то ли небрежно поставленный торговый знак в виде небольшой асимметричной звездочки – небось, подделка.

Анна Сергеевна в восторге всплеснула руками:

– Милый, как приятно, когда молодой человек так заботится о старой тетке! Именно такой вермут мы пили в Италии, когда мы там были с Мишей в шестьдесят восьмом… Нет, в шестьдесят седьмом году. Нас тогда угощал сам принц, владелец всех этих виноградников… А как его звали, я позабыла.

Она взяла бутылку в руки и очень выразительным жестом прижала ее к себе. Я с удивлением поняла, что она радуется вермуту, как дитя. Что ж, могу ее понять – я тоже люблю хороший вермут.

Пока мы спускались вниз по лестнице, Аркадий рассказывал мне о неожиданной слабости своей старой тетки:

– Я специально не вытаскивал бутылку до тех пор, пока мы не ушли. Тетушка, конечно, не алкоголичка, но перед итальянским вермутом она устоять просто не может. Для нее это как валерьянка для кошки. Уверяю тебя, сейчас она уже раскупорила бутылку и потягивает помаленьку чинзано… Не уверен, что у нее хватит духа остановиться на нескольких рюмках, а не выпить сразу полбутылки.

Мы вышли в темный двор, нырнули в арку и тут же попали на залитый светом Ленинский проспект; по контрасту он показался нам особенно ярким.

– Куда теперь? – спросил Аркадий, пристально глядя мне прямо в лицо.

В обычно тусклых, нет, выразимся изящнее – матовых – глазах его появился подозрительный блеск. Я почувствовала, как сердце запрыгало у меня в груди – я испугалась. По тому, как крепко он сжал мне руку, по его повлажневшим ладоням я поняла, что он явно намеревался проводить меня домой и там остаться. Пригласить меня к себе в такое время он не мог – к нему приехала погостить мать. Я ему надавала сегодня столько авансов… Но пойти на близость с ним я была не готова. К тому же ключ от моей квартиры у Пети. Хотя интуиция мне подсказывала, что мой любовник сегодня не придет, но все же… Идиотка! Нашла кому давать ключи!

Я взяла себя в руки, улыбнулась ему и сказала:

– А чем мы хуже твоей тетушки? Почему бы нам с тобой тоже не выпить? Не знаю, как ты, но я тоже не против чинзано, хотя предпочитаю кампари.

Оказалось, что я сделала гениальный ход, который сохранил мне и моего вечного поклонника, и наши отношения в их изначальной целомудренности. Аркадий не смог проводить меня до дома. Вместо этого через два часа я с трудом запихала его в машину и отправила его к домой; он лыка не вязал, и я сама заплатила шоферу из тех денег, что выдал мне брат в качестве аванса, несколько раз для верности повторив ему Аркашин адрес. Я даже попыталась отобрать у Аркадия дипломат, чтобы он не потерял его по дороге, но он совершенно инстинктивно так вцепился в ручку, что разогнуть его пальцы не было никакой возможности. Тогда я добавила шоферу еще пятерку, чтобы он доставил пассажира домой в целости и сохранности и, достав из сумочки блокнот и ручку, демонстративно записала номер машины.

Меня удивило, насколько быстро Аркадий умудрился напиться в маленьком баре, недавно открывшемся поблизости от универмага "Москва". Собственно говоря, мы просто наткнулись на него, когда шли по Ленинскому в поисках чего-нибудь подходящего. Вроде бы мы выпили только по два коктейля, когда я почувствовала, что ему трудно фокусировать взгляд на каком-нибудь одном предмете, даже если этот предмет – я. Он внезапно разговорился; он обещал мне, что скоро станет миллиардером и построит для меня такой же замок, как Дали построил для своей Галы; в этом замке я буду бродить по залам и для души переводить поэзию трубадуров. Он целовал мне руки; он говорил мне, что любит меня всю жизнь. Меня бы это тронуло, но он слишком часто и слишком красиво говорил мне о своей любви, так что я на это уже давно не реагирую. Тем более что, подвыпив, с развязанным галстуком и расстегнутой у ворота рубашкой он потерял свой презентабельный вид, и когда его влажные губы касались чувствительной кожи у меня запястьях, внутри у меня что-то сжалось, и я испытала отвращение. Может, мне просто вообще не нравятся пьяные мужики? А он был действительно пьян, и я бдительно следила за тем, чтобы его бокал не оставался пустым. Хотя могла бы и не стараться: его развезло на удивление быстро.

Довольная и немного подшофе, я поздно добралась до дому – мне пришлось долго идти до метро. Естественно, после таких трат я не могла позволить себе разъезжать на такси. Но настроение у меня все равно было прекрасное. Отличный день, размышляла я: Юрий предложил работу, которая, возможно, будет не столь уж обременительной и дал аванс; я пообедала в ресторане, что не так уж часто со мной случается, побывала, главное, на выставке Дали, получила очередное предложение руки и сердца…

Пети дома, разумеется, не было. Судя по его настроению, он не появится еще несколько дней. Мне начинали надоедать эти его настроения…

А что если действительно выйти замуж за Шипелова? Тогда я смогу не думать о деньгах и заниматься любимым делом – переводить с французского стихи, за которые не платят… Скорее всего, из Аркадия получится хороший муж, как и предсказывала Анна Сергеевна. А уж сохранить себя, свою независимость и индивидуальность я с ним сумею, не тот у него характер, что у моего бывшего мужа… С такими мыслями я разделась, залезла под душ, легла в постель и мгновенно уснула, как провалилась.

3.

На следующее утро я встала раньше, чем обычно, чтобы привести себя в форму – и физически, и морально. Вообще-то я привыкла держать себя в форме всегда, но два последних дня я ленилась и с утра не танцевала, как я это делаю уже не помню сколько лет – почти с момента нашей с Мариком свадьбы. Собственно говоря, это он приучил меня заниматься собой – и с тех пор мне практически всегда доставляет удовольствие смотреть на себя в зеркало.

В особняке на Ордынке я была ровно в двенадцать, как и просил Юрий, но тем не менее опоздала – финансист из Нижнего уже сидел у него в кабинете. Гостей из Нижнего Новгорода было двое, но я сразу поняла, кто из них главный. Аргамаков был невысоким мужчиной лет пятидесяти, интеллигентного вида, седые длинные его волосы были зачесаны назад; глаза внимательно смотрели на меня из-за круглых стекол очков в немодной оправе, подстриженные седые же усики очень шли к его округлой физиономии; он был бы похож на профессора, если бы не энергия и сила, которая угадывалась в его холодном взгляде. Жесткая складка у рта говорила не только о силе воли, но и о том, что ее обладатель может быть при случае груб и беспощаден. В общем, именно таким и должен быть в наше время процветающий банкир.

Его спутник, молодой человек лет тридцать с небольшим, не вызвал у меня интереса. С нашей стороны присутствовали Женя Войтенко, старый друг Юрия и его компаньон, к тому же муж моей лучшей подруги, и главный экономист, по совместительству бухгалтер Эльвира Львовна – женщина необъятных размеров и очень ярко и пестро одетая, что придавало ей весьма забавный вид; спасало ее только великолепное чувство юмора.

На этот раз Юрий представил меня как консультанта, я села и приготовилась молчать, слушать и наблюдать. Речь шла об очень большом и выгодном заказе – нижегородский финансовый магнат, глава Верхневолжского банка был настроен организовать свою компьютерную сеть, соответственно ему нужны были компьютеры и программное обеспечение к ним; до меня очень быстро дошло, что этот заказ, если его не упустить, сделает владельцев "Компика" настоящими миллионерами – то есть теперь надо говорить миллиардерами. С нижегородской стороны говорил один Аргамаков; слова его, произнесенные тихим голосом, звучали очень веско. Предварительные переговоры были уже проведены и теперь дело было за малым – а именно, за окончательным решением.

Но вскоре нас прервали – дверь распахнулась, и в дверь вошла молодая женщина замечательной красоты. В каждом романе непременно действует поразительно красивая героиня, но эта женщина действительно была так красива, что у Юрия и Жени перехватило дыхание.

Ей – а это была жена Аргамакова – суждено будет сыграть важную роль в моем повествовании, поэтому я постараюсь описать ее подробнее. Она была младше мужа лет на тридцать; с первого же взгляда я поняла, что она относится к той категории красавиц, которые весьма выгодно вкладывают свой основной и единственный капитал, внешность, под очень большие проценты. У этих дам в головке изумительно изящных пропорций вместо мозгов – компьютеры; они улыбаются, расточают свои чары, а внутри счетное устройство беспрерывно рассчитывает варианты; то, что мужчины принимают за выражения искренних чувств – не больше, чем запрограммированные "эмоции" роботов.

Не думайте, что я так сурова к ней потому, что сама не отличаюсь излишней привлекательностью. Конечно, я бы ни за какие деньги не вышла замуж за человека настолько старше меня, но при этом я никогда не была обделена вниманием мужчин, в том числе и богатых. Просто я органически не выношу хищниц, которые своего ни за что не упустят – ни светских дам в такой элегантной упаковке, ни шумных толстых баб из торговой мафии.