- -
- 100%
- +
Тамара Борисовна отдавалась работе без остатка и с отрадой отмечала, что внук не требует много внимания, а после школы с удовольствием спешит в музей и сам. Но вскоре поняла, что интереса к науке у мальчика не прибавляется, история его мало волнует, а бесцельное восхищенное брожение по залам она не понимала.
– Василий, тебе уже четырнадцать, и пора бы определяться, чего ты хочешь, – обычным повелительным тоном заявляла бабушка, – ты же не можешь всю жизнь просто гулять и смотреть.
– Ба… – запинался Васька, – Тамара Борисовна, но почему? Ходят же к вам люди смотреть, вот и я также.
– Как же это возможно? Люди ходят, потому что это их досуг, им интересно так проводить время вне своей основной работы. Но при этом она у них есть!
Васька расстраивался, потому что никак не мог понять, чего же он и впрямь хочет. Его вполне устраивали шуточки над шалями-смотрительницами, тихие беседы с художниками и ничем более он себя обременять не хотел. Бабушка была иного мнения, но при виде растерянного внука, пускала все на самотек, надеясь, что со временем он определится.
Пока однажды в судьбу мальчика не вмешался директор музея Семен Лукич, которого не иначе, как «вечным» не называли. Давно не осталось тех сотрудников, при ком он занял этот пост, никто не помнил, в каком году это произошло, но все соглашались с одним – лучшего директора история не знала. Семен Лукич давно посматривал на Ваську, его радовала свойственная молодости энергия и живость, однако он признавал, что тяга к знаниям мальчику не свойственна. Не раз директор подмечал отстранение Тамары Борисовны от внука, но во внутрисемейные дела не лез и наблюдал со стороны. Однажды, увидев, как задумчивый Васька вышел из кабинета бабушки, Семен Лукич задорно подмигнул и по-дружески протянул руку:
– Ну чего, друг Василий, такой понурый? Опять Тамарка тебя пережевала и выплюнула? Она может, все мы тут под ней ходим.
– Даже вы? – Васька ответил вялым рукопожатием и недоверчиво ухмыльнулся.
– Я в первую очередь, – закивал Семен Лукич, – если я такой женщине буду препятствия чинить, то она быстро заявит, куда надо, и скинут меня, откуда не надо. Понял?
Васька сморщился, не поняв ни слова из сказанного, но из уважения кивнул.
– То-то же, друг мой. К таким, как бабушка твоя, подход нужен. Особый, обольстительный, – Семен Лукич наклонил голову, глянул исподлобья и заговорщически продолжил, – но не слишком, чтобы не догадалась, что я к ней и так, и эдак. Но лучше никак, конечно. Поработали и разбежались. Но, должен признать, голова она у тебя, эх, голова! Мозг!
После этого Семен Лукич наконец отпустил Васькину ладонь, откашлялся и без стука ворвался в деловой мир Тамары Борисовны:
– Тамарочка, голубь мой чернобровый, я к вам с воском.
Дверь закрылась, и окончание разговора осталось загадкой для юного мальчугана. Он так и не узнал, что в тот момент директор наведался к заведующей и по его душу тоже.
– Опять вы со своими задумками, Семен Лукич, – откинулась в кресле Тамара Борисовна и постучала пальчиками по столу, – я же вам говорила, восковые фигуры – это развлекательный формат. Не представляю я подобное в нашем музее, не та ниша.
– Вы закостенелый динозавр, – хихикнул директор, на что в ответ поймал грозный хмурый взгляд, – молодежь надо привлекать. И, как вы верно изволили высказаться, развлекать. А ведь мы с вами ровесники, подумать только. Помните, Тамарочка, как мы тут все поднимали, развивали, сами после университетов, глаза горели, боялись, но делали. И никакие форматы вас тогда не пугали. А сейчас что случилось?
Семен Лукич взял со стола статуэтку Пушкина, погладил маленькую гипсовую голову и приложил к своей щеке:
– Гляньте. Вот я и вот наше все, Александр Сергеевич – светило русского языка и литературы. Вы бы хотели с ним фотокарточку?
Тамара Борисовна обомлела, глянула поверх очков и расхохоталась:
– Товарищ директор! Сема, что ты несешь?
– Я несу новое в массы. Точнее в наш музей. Нам нужны восковые фигуры, поставим их куда-нибудь, освободим зал, да придумаем что-нибудь в конце концов. Как всегда же, Тамарочка.
Семен Лукич в один присест подскочил к заведующий, подхватил ту за ручки, и они принялись кружить по кабинету в беззвучном вальсе.
– Ох, Сема, – запыхавшись, уселась обратно Тамара Борисовна, – откровенно говоря, я давно сама подумывала о чем-то новом, чтобы вдохнуть свежести. Так что с воском ты хорошо придумал. Глядишь, не только школьники да редкие туристы к нам потянутся. Только вот где мы возьмем-то их?
Директор лукаво поиграл бровями, у него и на это был готов ответ:
– Я уже все нашел, осталось, чтобы ты подписала бумаги. Мы их перекупим! Тут одна фирма разорилась недавно, маленькая незначительная выставка у них гастролировала по городам нашей необъятной. Но там больше певички да актрисульки зарубежные. Всех переделаем, переоденем и вуаля – будем нам зал с историей. Романовых вылепим!
– А лепить кто будет? Работа не каждому под силу, – опять недоверчиво отозвалась заведующая.
– Есть у меня умелица одна, искусная художница. Руки будто Богом созданы, глаз острый, каждую деталь подмечает. А в подмастерья ей твоего внучка поставим, пусть учится. Глядишь, и получится что у него. На хозяйстве встанет, будет за костюмами следить, расставлять, куда надо. Он у тебя бойкий малый, хоть и балбес. Но направление ему надо задать.
Тамара Борисовна в миг помрачнела, оправила воротничок у блузки, проверила очки на переносице:
– Знаете, Семен Лукич…
– Знаю, знаю, моя хорошая, маловат да нерасторопен. Но его надо пустить в русло, пусть не просто как оголтелый бегает, а пользу приносит. Учиться по-хорошему не хочет, так мы его хитростью заставим, может и выйдет толк.
Но толка не вышло. Васька в себе художественных наклонностей не замечал, а вскоре и все перестали надеяться, что они проснуться. Долгая, кропотливая работа с горячим воском и прорисовкой морщин на лицах утомляла. Его восхищало, что Антонина, восковых дел мастерица, могла любую восковую голову переделать в кого угодно, лишь только дай изображение, но сам притрагиваться к этому не хотел. В одном был прав прозорливый директор – неуемная энергия все же нашла выход, и Васька занялся подсобной работой. Сначала убирал помещения для новых фигур, потом наводил порядок в запасах платьев императриц всех мастей, еще и следил за исправностью инструментов и нужных ламп, где нужно – чинил, когда надо – разбирал. Школу закончил кое-как, а поступать нужды не было, его официально приняли на работу в музей. Хоть и рабочий, зато при деле.
Тамара Борисовна хотела куда более перспективной должности для внука и не раз билась с директором, чтобы того уволили. Надеялась, что может тогда он возьмется за ум, получит образование и найдет нормальную работу.
– А эта чем ненормальная? – удивлялся Семен Лукич, – вот вы, товарищ заведующая, всех по себе меряете. Не всем быть такими умными и строгими. Не каждый хочет, чтобы кулаком по столу, а вокруг тут же все забегали, засуетились. Не нравится вам просто, что суетится при этом не кто-то с улицы, а ваш внук – родненький, холененький. Хотя, надо признать, не такой уж и холененький. Не сильно вы, Тамарочка, его баловали, так что отстаньте от Васьки, пусть живет, как хочет, и работает у нас. Хороших хозяйственников поискать надо, а у него, что не спросишь, все-то знает, и где лежит, и как сделать, и куда прикрутить. Я сказал свое слово!
Вскоре Тамара Борисовна смирилась. Выставка восковых фигур меж тем проработала три года и была успешно спрятана на склад. На ее место приходили новые, экспозиции сменяли друг друга, а Васька прочно закрепился в штате. Где-то помогал, в чем-то руководил, и, спустя время, директор согласился взять ему помощников для мелких монтажных работ. Так Василия окрестили командиром, он рос, а жизнь не стояла месте – его бабушка с почестями ушла на пенсию, не в силах больше выходить из дома, а позже и вовсе покинула этот мир. До ее должности повысили старшего научного сотрудника Людмилу Ипполитовну, которая хоть и отличалась от прежней заведующей мягким нравом, но спуску никому не давала.
5
Людмила Ипполитовна стремительно пошла на Ваську, замахнулась и треснула ладонью по его холодной заплаканной щеке. От звонкого шлепка все присутствующие застыли на месте, испуганно переглянулись и выжидающе смолкли:
– Ты что наделал? Ты зачем старика довел?
Губы Васьки затряслись, он резко развернулся и готов был выбежать, но Людмила вцепилась мертвой хваткой в его плечо и заорала на ухо:
– Сам перед ним оправдываться будешь!
Глаза командира округлились, чувства волной схлынули в пол, плечи обмякли, опустились, а через секунду сердце застучало с новой силой, распуская огонь по всем клеткам. В груди заклокотал горячий ком, и Васька выдохнул:
– Он живой?
Чуть слышно охнула Антонина, а седые букли запрыгали ей в ответ. Заведующая, не стесняясь, громко высморкалась и подняла потерянную голову:
– Многих Екатерина на тот свет отправила, но нашего Лукича так просто не возьмешь. В больнице он.
Потом поставила несчастную на стол, прическу ей поправила, краску поскребла и, вздохнув, произнесла:
– Дурак ты, Вася.
Но ничего в тот момент не трогало Ваську, не волновало его воспаленный ум больше, чем новость о директоре. Ужас прошедшей ночи и всех переживаний мгновенно растворился. Васька вне себя от счастья бросился обнимать упирающуюся Людмилу и звонко вскрикнул:
– Ура! А я уж было подумал… Я сейчас же к нему, я все объясню!
Но заведующая глянула до того грозно, что тот остановился и помрачнел:
– Никуда ты, Василий, не пойдешь, пока не исправишь то, что натворил. Во-первых, бери голову и быстро в мастерскую. Во-вторых, ребятам скажи, чтобы туловище убрали, выставку откроем во что бы то ни стало!
Васька вскинула ладонь к виску, пятками стукнул, отдавая честь, и вылетел из кабинета вон, только вслед ему понеслось: «Екатерину! Екатерину забери!»
Небольшая комната, служившая музею мастерской, как всегда была завалена инструментами, остатками воска и нечесанными париками. В единственное окошко под потолком пробивался слабый уличный свет, поэтому мастерица Антонина включила свои лампы у стола и принялась колдовать. Она знала, что желтое пятно краски на щеке императрицы можно убрать и быстро привести ее в должный вид. Знал это и Васька, который хоть и не стал художником, но все же не раз видел, как умельцы и железо состаривают до неузнаваемости и лица восковые искусно превращают в шедевр. Поэтому, когда все Романовы заняли свои места, Петр Первый с высоты своего роста взирал на готовую выставку, а Мэрилин Монро задорно улыбалась в проходе к мамонту, он выдохнул, и долгожданное облегчение растопило горящее совестью сердце.
Семен Лукич появился только на следующий день, молча прошел к себе и не показывался до полудня. Робко Васька заглядывал в кабинет и пытался заговорить, но жестом ему указывали за дверь, бросая короткое: «Потом». Пока вдруг директор не позвал его сам. Не отрывая глаз от записей и обращаясь одной лишь лысиной, Семен Лукич сухо спросил:
– Почему музыка не играет в зале с фигурами?
– Так не выбрали. Классика или еще какая?
– Без меня решить не можете?
Васька побледнел, весь сжался, пролепетал:
– Да я и не думал, что это моя ответственность?
Семен Лукич сурово поднял одну бровь:
– Однако… Лампочка мигает, видел?
Васька, все больше теряясь, кивнул.
– Что ж не поменял? Или тоже не твоя ответственность? – не дождавшись ответа, продолжил, – небось и розетки у нас проверены, и на складе полный порядок?
Не понимая, к чему клонит Семен Лукич, Васька схватился за лямки комбинезона и тупо уставился в стену.
– Молчишь, значит, – вздохнул директор, встал из-за стола и, подозвав воспитанника, направился в залы. Они ходили по музею, и везде он находил то облупившуюся краску, то чуть провисшие шторы, указывал на пыль шалям-смотрительницам и звонко отчитывал каждого, кого встречал на пути, за малейший проступок даже двухлетней давности. Постепенно молва о бунтующем директоре дошла до последних, и когда тот появился, его встретили, натянуто улыбаясь и усиленно протирая то, что и так сияло чистотой.
– Бросьте мне это. Как искусственные, похлеще наших экспонатов, – не оценил стараний Семен Лукич и двинулся к самому страшному, чего боялся Васька – к фигурам. Там внимательно осмотрел каждую деталь, пожал руку Ленину и подошел к застывшей в своем величии Екатерине.
– А ничего, не дурна. Как ты думаешь, Василий?
– Угу, – промычал тот в ответ.
– И голова на месте, да?
Внезапно Васька не выдержал, сломалась внутри ветка терпения, он взвыл белугой и отчаянно простонал:
– Зачем вы мучаете меня? Я же как лучше хотел, извиниться. Прийти к вам, покаяться. Знаете, чего мне эта голова несчастная стоила?
– Почему ты вообще унес ее? – тихо заметил Семен Лукич, – покаяться он хотел. Да я свою на место Екатерины чуть не прикрутил, когда увидел пропажу. У нас открытие, а музей вверх дном, кто ж так делает? Уважением одним к бабушке покойной сыт не будешь, Василий, понимаешь? Уволить бы тебя по-хорошему, и дело с концом, – закончил и отвернулся.
Вся жизнь перед Васькой пролетела, знал он, что не смыслит ни в чем, кроме этой работы. И то вдруг понял, что и ее делает, спустя рукава. Уже не тот он маленький мальчик, слоняющийся после школы вокруг первобытных. Осмотрелся по сторонам, сунул руки в карманы и тихо прошептал:
– Имеете право.
– Имею, конечно. И право, и мнение.
– Испугался я. И того, что натворил, и что вас подведу. Хотя ведь знаю, что все поправить можно было.
– А ты как трус.
– А я как трус, – согласился Васька, – бегу куда-то да от кого-то. От себя же первого. Мне же когда сказали, что вас нет, я подумал о страшном. Даже не стыдно стало, нет, а позорно как-то, что из-за меня. Глупое, детское решение могло стоить целой жизни. Я с головой этой, вы в больнице, страшный сон какой-то.
Вдруг Васька встрепенулся:
– Знаете, что? Хватит! Я тут как паразит у вас, вроде делаю, а вроде и нет. Не могу же всю жизнь я так, а?
– Видимо, можешь, раз делаешь, – лукаво воскликнул директор, потом улыбнулся и обнял Ваську по-доброму, по-отечески, – ни в какой больнице я не был. Так, решил посмотреть, как вы тут без меня справитесь. И ничего же, смотри, какая цаца стоит. Однако, целую выставку сделали.
Васька оцепенел:
– Как не были?
– Вот так. Ты вон штуки выдаешь, и я решил не отставать, – вдруг захохотал повеселевший директор, – а вообще полезно, скажу я тебе. Быстро вы со всем управились.
Он довольно погладил свою лысину и задорно подмигнул:
– Ну что, музыку-то будем выбирать?
– Семен Лукич, но вы же… А как же… – растерянно лепетал взволнованный бригадир.
– Голову будешь еще красть?
– Никак нет.
– А розетки проверишь?
Васька воодушевился, плечи расправил:
– До одной целехонькие будут!
– Вот и славно, – потер ладони Семен Лукич и снова прикрикнул, – чего стоишь тогда, за работу давай!
Он увидел, как скрылась спина уже взрослого Васьки, услышал, как тот замурлыкал под нос веселую песенку. Семен Лукич ткнул локтем молчаливую Екатерину:
– Гляньте-ка, товарищ императрица, не думал я, что в паре с вами поработать придется. Так и воспитаем молодежь.
Директор всея музея раскланялся перед Романовыми, поднял вверх кулак: «Работаем, друзья», и бодро зашагал по залам к себе в кабинет.
Старый я
1
Федор Михайлович не хотел жить один. Хотя не признавался в этом даже себе.
Он не любил готовить и с удовольствием уплетал стряпню милых сердцу дам. Он не был опрятным, а тем более чистоплотным, однако с теплотой слушал недовольство из-за неубранной посуды и грязных вещей. Он ворчал, когда просили купить хлеб по пути домой, но с постоянной улыбкой протягивал сверток в родные руки.
Однажды в его жизнь ворвались внуки. Карманы наполнились конфетами, сердце теплотой, а квартира игрушками. Федор Михайлович вновь, как в своем пионерском детстве, взбирался на табуретку и рассказывал стихи, а малышня с хохотом повторяла за ним.
Знакомство со смертью произошло внезапно, она унесла с собой жену. Потом и любимую подругу, к которой Федор Михайлович успел прикипеть, но не успел довести до ЗАГСа. В то же время карьера сына стремительно ползла вверх. Его труды оценила некая эстонская фирма, куда тот уехал без малейших сожалений. Вместе с ним стихотворения на табуретке и ушедшее пионерское детство. Но больше всего удивила пропажа кота Борьки, бывшего ему другом последние двадцать лет и вдруг не вернувшегося с прогулки.
Федор Михайлович смял газету, пробурчал неразборчивое: «Лучше б не читал», и направился на балкон. Шаркая тапочками, на ходу достал из полинялых спортивок сигареты и зажигалку. Прикурил и, еще не дойдя до балкона, вовсю дымил любимыми «Бонд». По квартире мягкими волнами расползался дым. Он проникал в обивку дивана, в одежду, наполнял собой пространство шкафов и тумбочек. Федору Михайловичу не было до этого дела, запахи его не волновали, а уж чужое мнение тем более. За годы курения седые усы пожелтели от дыма, а губы постоянно причмокивали, будто перебирая сигарету. Привычка вошла в обиход, стала частью жизни, а в какие-то моменты спасением.
Федор Михайлович облокотился на балконные перила и лениво наблюдал за происходящим во дворе. Жаркий май сморил в тот год всех, и народ спасался, как мог. У дома ребятня визжала и бегала с водяными пистолетами. Чуть дальше девчонки-подростки в ярких купальниках разложились на траве у дворовой клумбы. Их смех и щебетание доставляли нежное удовольствие – молодые, энергичные, необремененные заботами и стеснением. Федору Михайловичу нравилось за ними наблюдать, он представлял, как мог бы к ним подойти, завести разговор, купить на всех лимонад, а в субботу пойти на танцы. Как бы они улыбались его шуткам, а он раздувал щеки и щеголял придуманными байками. Только смахнуть бы с себя лет тридцать, а то и сорок.
Он рассмеялся, представил, что было бы, подойди он к девчонкам сейчас – дед в тапках, хотя ради такого случая он бы надел новые, в клетчатой рубашке, что называется «на выход», и в брюках. Непременно, он нашел бы свои лучшие брюки, отгладил стрелочки с помощью марли, как делал всегда. Ни одной из своих спутниц жизни он стрелок не доверял. Федор Михайлович гневно вырывал утюг и кричал, чтобы никто не смел трогать его брюк. А уж когда невеста сына в надежде угодить будущему зятю, сожгла самые дорогие и любимые, он выкинул и гладильную доску, и утюг, чтобы никто не прикасался к его вещам. Да и сам решил брюк не носить: слишком высока вероятность, что не туда пойдет стрелка или задымится штанина.
«Радикальные меры, папа», – сын не одобрил, пожал плечами и съехал с невестой в съемную квартиру.
«Это не мера радикальная, это руки не из того места у кого-то», – нахмурился Федор Михайлович и бросил окурок в жестяную банку на балконе. Воспоминания закружились в голове, перед глазами встала картина – невеста в слезах, сын в гневе, летает утюг, брюки.
Квартира опустела тогда ненадолго. Вскоре в ней появилась женщина, та самая, недошедшая до ЗАГСа. Она не позволяла курить даже на балконе, с щепетильностью убирала каждую пылинку, и от нее всегда пахло ванилью. Для Федора Михайловича так и осталось загадкой, как она могла жить с ним, не самым аккуратным и довольно ворчливым дедом.
Сейчас квартира вновь была пуста, что довольно сильно огорчало ее хозяина и доброты в голосе отнюдь не прибавляло. Он, словно маленький ребенок, хотел капризничать, требовать, подставлять ухо для трепки, если надо, и щеку для поцелуя. Степень морщинистости своей щеки его не волновала, а вот если целовать чужую, то желательно чтобы ей было от шестидесяти до шестидесяти пяти.
Но желающих не находилось, а может никто пока не искал.
Федор Михайлович покосился на ребятишек с пистолетами и вздохнул. Не то, чтобы он сильно скучал по внукам. Тех уже не интересовали детские забавы. Его мальчишкам было не меньше четырнадцати. Он знал, что пройдет несколько лет, и они станут еще дальше, чем есть. Внуки, выросшие без деда в другой стране, со взглядами, которых он никогда не поймет, с миром, в котором ему не побывать.
В квартире раздалось щебетание птиц – задумка первой жены, за которую он когда-то заплатил кучу денег. Кривился, ругался, что его раздражают эти звуки, но за тридцать лет не предпринял ни одной попытки поменять дверной звонок. Федор Михайлович вытянулся и прислушался, вдруг ошиблись. Но птичья трель раздалась вновь. Пришлось покинуть наблюдательный пост и поплестись к двери.
Мучаясь любопытством и желая подержать интригу, Федор Михайлович не стал заглядывать в глазок. Вместо этого он пригладил волосы, отдернул линялую футболку и даже мельком взглянул в зеркало. Распахнул дверь, но сразу сник.
Откровенно говоря, Федор Михайлович сам не знал, кого хотел увидеть на пороге. За дверью оказался соседский мальчишка Олег, который частенько брал книги для школьного чтения.
– Здравствуйте, Федор Михайлович. Отдать вот хочу.
– Приветствую, малец! Быстро ты с ними расправился. Заходи, коль явился.
Олег прошел в квартиру, скинул кроссовки и прямиком направился к шкафу. Федор Михайлович только успел удивиться расторопности парня – слишком по-свойски он чувствует себя в его доме – а тот уже расставил принесенные книги и собрался уходить.
– Новые брать не будешь? Кого вы сейчас проходите?
– Никого уже не проходим. Остались итоговые экзамены за год, и будут выставлять оценки, – отмахнулся Олег.
– Для себя тогда почитай, – гордый Федор Михайлович распахнутой ладонью указал на шкаф, – смотри, какое изобилие, всю жизнь их собирал.
Олежка явно смущался, постукивая пальцами по полке, и нерешительно сказал:
– Вообще-то я больше не хочу читать.
– Что за глупости? Читал, читал, а тут не хочешь?
– Вы сами-то их читали? – Олег улыбнулся уголком губ и склонил голову набок, – они же нетронутые. Открываешь, а они скрипят. Хотя им лет сто уже.
– Прям уж сто. Эх, малец! В мою молодость все за такими гонялись.
Федор Михайлович рассмеялся. Гордость за его коллекцию книг состояла лишь наличии книг. Мысль о том, что их надо читать, а не просто ставить на полку, не усвоилась, однако нисколько не смущала. Всю жизнь он заказывал, выписывал, покупал книги, стоял за ними в очередях, тщательно следил, чтобы из собрания случайно не исчез какой-нибудь том. Коллекционером он себя не считал, но богатство огромного во всю стену шкафа иначе, как коллекцией, не называл.
Он вытащил первый попавшийся том и, не глядя, протянул Олегу.
– Я – это другое дело. А тебе учиться. На вот тебе Достоевского, но с возвратом!
– Неудивительно, что вы достали именно его, Федор Михайлович! – усмехнулся мальчишка, потешаясь над стариком, поставил книгу обратно и огляделся.
Ему нравилось бывать у Федора Михайловича. Нравилось, что тот живет среди старых безделушек и громадной мебели. Там, где жил он, был новенький ремонт, современная мебель и модные однотонные стены, выкрашенные в светлое. Старик был выходцем из того времени, про которое остается только в кино смотреть, и квартира у него – настоящая декорация для фильмов об утраченном прошлом.
Важное место, несомненно, занимал шкаф, будто вросший в стену. Он не оставлял пространства, плотно прилегал к потолку и сливался с квартирой. Что находилось за створками закрытых дверей, одному Богу известно. На открытых полках стояли сотни книг, черно-белые снимки мужчин и женщин, цветные фотографии детей, фарфоровые балерины от большой до совсем крохотной, миниатюрная вазочка с искусственными цветами, очки, коробочки из-под леденцов и еще масса интересного. На исследование одного только шкафа, пожалуй, ушла бы не одна неделя.
Он плюхнулся в большое кресло, повел носом и улыбнулся:
– Моя мама никогда не разрешит курить в квартире. А у вас можно. Красота! Никто ничего не запрещает, живете и делаете, что хотите. Читаете или не читаете, курите или нет. Никто в школу не гонит, и экзамена у вас завтра нет. Да даже если и был, можно проспать, а кто заметит? Кто подойдет к вашей кровати и заорет: «Ну-ка вставай! Проспал! Бегом одевайся», – Олег выпрямился, изображая отца, сдвинул брови, потом вскинул их вверх, пародируя мать, и почти не размыкая губ, промычал: «Олежек, что же ты, сынок. Тебе давно пора быть на уроках!»
Олег покривил лицом, снова развалился в кресле и воскликнул:
– Знаете, что я придумал? Мне на лето задание дали – представить, кем я хочу быть в будущем, а в сентябре написать сочинение, – его лицо сияло, – так вот, я хочу быть вами! И чтобы у меня была своя квартира! Я бы жил в свое удовольствие, и никто бы меня не трогал.
Федор Михайлович оцепенел. Вроде и приятно стать кумиром для парня, но сам повод ему вовсе не нравился. Он облокотился на шкаф, скрестил руки на груди. Потом задумчиво почесал подбородок и, к своему удивлению, смутился. Да хотя черт с ними, с причинами! Им хотят быть! Значит он не такой уж безнадежный дряхлый дед.